Текст книги "Убей свою любовь"

* * *

Такой тоски, как навалилась на меня в квартире тети Сары, я не испытывала, пожалуй, никогда прежде. Если бы не Никита, не знаю, как вообще пережила бы эту ссылку. Мой телохранитель из кожи вон лез, чтобы сделать мое пребывание под теткиным надзором менее неприятным. Он даже раздобыл где-то мотоцикл и вечерами вывозил меня за город на пустырь, чтобы я могла потихоньку тренироваться. Но и это никак не встряхивало меня, не отвлекало от тяжких размышлений. Из-за брата я настроила мужа против себя, обидела его, подбросила проблем – как будто у него их без меня недостаточно. Он даже звонит мне раз в три дня – где это видано!

Папа оказался еще более суров. Уж не знаю, что именно сказал ему Акела по поводу моего внезапного отъезда – а он обещал молчать про Семена, – но в его голосе сквозило такое недовольство, какого мне не доводилось слышать со времен юности, когда папа впервые узнал, что я прибилась к компании байкеров.

– В твои годы пора иметь голову на плечах, Сашка, – категорически заявил он, позвонив впервые. – Все не наиграешься? Зачем Акеле про винтовку сообщили, ведь уговор был?

– Это не я! Ты ведь знаешь – у Акелы свои каналы, он мне такого наговорил, что я и сама про себя не знала! – оправдывалась я, поняв, что Сашка высказал и отцу все, что думал о его подарке.

– Отчитал меня, как первоклассника! Не будь он твоим мужем – не стал бы я терпеть такого!

– Папа, ну, прости меня, пожалуйста! Я очень аккуратно училась, мы и ездили-то с Никитой только тогда, когда заведомо знали – Сашка приедет домой поздно. Кто мог подумать, что у него всюду глаза и уши?

– Специалист, – хмуро бросил папа. – Ладно, Кнопка, ничего. Ты там Сару не обижай, она уже в годах, характер не тот…

Я фыркнула – «не тот» характер папиной сестры с годами стал совершенно отвратительным. Эпитеты, которыми она награждала меня вполголоса, думая, что я так же глуха, как и она, сделались более резкими и обидными, и «гойша» – самый безобидный из них. Я была «не такой», как, по теткиному мнению, положено быть нормальной девушке. Я носила брюки, курила, стриглась почти наголо, крайне редко пользовалась косметикой, совершенно не умела вести хозяйство – мне просто никогда не приходилось делать этого. Я, по теткиному мнению, без должного почтения разговаривала с ней и с отцом. Я выбрала себе «неправильного» мужа, и «этот шлемазл» не годен ни на что, кроме как «палкой махать». В общем, если послушать тетю Сару, моя жизнь шла прахом, и ни на что доброе я не гожусь. Соседки, которым она жаловалась, сочувственно кивали и жалели «бедную Сарочку», на голову которой свалилось несчастье в виде племянницы. Присутствие же чужого мужчины рядом со мной и вовсе вызывало кривотолки. Тетка по пять раз за ночь выходила в большую комнату, где спал на диване Никита, чтобы убедиться, что меня там нет, а нахожусь я в своей маленькой комнатке, где вместо двери занавеска. Мы давились хохотом, а утром, переглянувшись, строили покаянные мины, чем только сильнее злили тетю Сару.

– Я тут рехнусь скоро, – жаловалась я, но Никита не разделял моих переживаний.

– Ничего, вам полезно обстановку сменить.

Ему легко было говорить – мой телохранитель закрутил бурный роман с внучкой тети-Сариной подруги красавицей Нелли, высокой стройной брюнеткой с такими длинными ногами, что поговорка «ноги от ушей» становилась совершенно оправданной. Я смотрела на его увлечение сквозь пальцы – по большому счету, здесь мне не особенно был нужен телохранитель, никого я не опасалась, а Никита был рядом только по приказу Акелы. Но мы нашли компромисс – я не выговаривала Никите за прогулки под луной с Нелли, а он закрывал глаза на мои участившиеся визиты в один стриптиз-бар, куда я повадилась, чтобы пропустить коктейль-другой и посмотреть на довольно неплохой стрип-балет. Благодаря Семену в стриптизе и его исполнителях я разбиралась неплохо, а потому вполне могла оценить то, что происходило на сцене клуба. Слабенький коктейльчик не мог лишить меня рассудка и вызвать похмелья, зато настроение улучшал заметно и помогал мириться с вынужденным изгнанием.

* * *

За три недели у меня даже появился собственный любимец в балете – высокий широкоплечий Варвар, чем-то отдаленно напоминавший мне мужа. Не то чтобы я хотела от этого явно пустоголового стриптизера каких-то знаков внимания – просто мне нравилась его фигура, накачанные руки, заплетенные в косу волосы – разве что его череп не был при этом наголо выбрит, как у моего Сашки. Иногда во время выступления Варвара я слегка зажмуривалась, и тогда мне казалось, что вижу Акелу. Я очень скучала, выхватывала мобильный, звонила мужу, но натыкалась либо на автоответчик, либо на сухое и недовольное «да, я тебя слушаю». Мне же хотелось другого – «малышка, как ты без меня? Соскучилась? И я соскучился, Аленька». Но муж был отстранен и холоден, и это сводило меня с ума. Я понимала, что Сашка решил воспитать меня, показать, где мое место, отучить действовать за его спиной и иметь тайны. Я где-то даже разделяла его мнение, но от холодности становилось так больно и пусто, что всякий раз, положив трубку, я еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

Вот и сегодня я попала в клуб именно в таком настроении. Народу было мало, как, впрочем, и всегда. На сцене уже шло шоу, стройный блондин в ковбойской шляпе и сапогах со шпорами наглаживал сидящую на стуле полноватую шатенку лет сорока, выдернутую из публики. Я поморщилась и ушла за свой любимый столик в самом углу зала. Тут же подскочил официант и принял заказ. Судя по скорости его исполнения, я уже попала здесь в разряд постоянных клиентов. Потягивая холодный «Секс на пляже» с весьма пошловатым украшением в виде двух укрепленных на краю стакана вишен и кусочка банана между ними, я заметила, как к моему столу приближается молодой человек в строгом костюме и галстуке-бабочке.

– Добрый вечер, мадемуазель. Позвольте представиться – я Антон, менеджер клуба. Надеюсь, вам нравится у нас?

– Да, вполне.

– Могу я предложить вам наше крейзи-меню?

Я задумалась на секунду и уже хотела отказаться, но потом вдруг передумала. Собственно, почему не попробовать? Я не собираюсь изменять мужу, просто посмотрю приват и пообщаюсь.

– Несите.

Менеджер испарился и вернулся минуты через три с тяжелой лаковой папкой, внутри которой было укреплено на пружинах несколько заламинированных листов. Я просмотрела их, прикинула, сколько денег могу потратить, и небрежно ткнула пальцем в строку «приватный танец».

– Могу я увидеть это в исполнении Варвара?

– У вас хороший вкус. Конечно, через десять минут Варвар будет ждать вас в апартаментах. Я провожу. А пока… это комплимент от заведения, – передо мной услужливый официант поставил высокий бокал с красно-желтым напитком. – Не волнуйтесь, это просто «санрайз», – заметив мое секундное замешательство, успокоил менеджер. – Наслаждайтесь, я скоро вернусь.

Я сделала осторожный глоток, но коктейль оказался обычным апельсиновым соком с текилой и каким-то ликером, а потому я не отказала себе в удовольствии допить до дна. Голова слегка закружилась, по телу разлилась приятная слабость, а кончики пальцев закололо. Забористая, однако, штука, нужно бы поаккуратнее.

Вскоре вернулся менеджер и галантно протянул мне руку, помогая встать. Я неловко наступила на травмированную ногу и еле слышно охнула, но собралась и пошла за менеджером, стараясь не прихрамывать.

В небольшой комнате с розово-черными стенами на мягкой розовой же тахте полулежал Варвар в узких белых джинсах и нарочито рваной футболке. Интерьерчик, конечно, типичен для борделя – но это не главное. Главное – вот этот красавчик, при виде меня моментально вскочивший и взявший обе мои руки в огромные ладони.

– Добрый вечер. Я Варвар.

– Саша.

– Вы недавно у нас в клубе, – уверенно произнес он, осторожно подводя меня к тахте.

– С чего ты решил?

– Я знаю почти всех постоянных клиенток, а вас заметил совсем недавно. Вы очень отличаетесь от всех.

– Заметил? Можно подумать, у тебя есть время рассматривать зал во время выступления! – фыркнула я, понимая, что этот разговор отработан до мелочей, до малейших оттенков в голосе, до самой последней интонации и каждого взгляда. Стандартный ход.

Варвар чуть сбился с карамельного тона опытного соблазнителя, и в его карих глазах мелькнуло раздражение – он явно не рассчитывал на то, что я так быстро собью его с толку. Но он не мог знать, что мой саркастический настрой испарился почти мгновенно…

– Вы хотите танец? Или что-то еще? – Он легко провел пальцем по моему колену и тут же убрал руку. Это не выглядело пошлым и даже не звучало приглашением – просто легкий жест приязни, не более. Определенно, этот парень хорошо знал, как и чем можно взять любую женщину и при этом не выглядеть проституткой. Вроде как предложил – но оставил право выбора за мной. Не захочу – будет только танец, а захочу… ну, тут уж как фантазия подскажет. И размер кошелька, кстати.

– Мне нравится смотреть, как ты двигаешься. – Я почему-то совершенно не чувствовала стеснения, вела себя так, словно мы сто лет знакомы.

Для меня это было странно и нехарактерно. Более того – я поймала себя на том, что мне хочется, чтобы он прикасался ко мне, взял за руку, обнял, прижал к себе. Мне почему-то казалось, что он такой же, как мой Сашка, что его объятия и поцелуи непременно будут такими же, что я могу с ним испытать те же эмоции, что и с мужем. В голове творилось нечто непонятное, необъяснимое, а тело и вовсе отказывалось подчиняться голосу разума.

Варвар начал медленно покачиваться из стороны в сторону, стоя на коленях перед тахтой и глядя мне в глаза. С каждой секундой его лицо расплывалось, пока вдруг я не обнаружила, что это Акела стоит передо мной.

– Что… что ты делаешь здесь? – с трудом выговорила я, еле ворочая непослушным языком.

– Я хочу любить тебя… потому что ты удивительная…

Его руки обняли меня и прижали к себе, и я упала на него, чувствуя необыкновенный прилив желания. Мой муж был опытным любовником…

– Еще… еще, пожалуйста… – меня словно заклинило, я как будто забыла все существующие слова, кроме этого «еще», которое произносила, как заводная.

– Да… как скажешь, Саша…

Я не понимала, почему он не зовет меня Алей, как прежде – видимо, до сих пор сердится, но – ах, как же прекрасны его поцелуи… как прекрасно его тело, разгоряченное любовью…

– Еще… еще, родной…

* * *

Голова раскалывается от нестерпимой боли, кажется, что внутри взорвалась граната, и осколки, застрявшие в мозгу, при каждой попытке пошевелиться вонзаются повсюду с огромной силой. Я с трудом открываю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь. Огромный сквер, залитый утренним солнцем, скамья с высокой спинкой, на которой я полулежу. По тропинке между деревьев медленно идет старичок с собакой. Пес – бассет-хаунд с волочащимися почти по земле ушами – покорно совершает утренний моцион, то и дело задирая голову на хозяина – мол, не пора ли домой, к дивану? Мимо меня пробегают две девушки в ярких майках и шортиках, в ушах – наушники плееров. Надо же, и тут модно бегать по утрам… Нестерпимо орут птицы в листве огромных старых тополей. Что я тут делаю? Тошнит… Пошарив рукой по скамье, обнаруживаю сумку, лезу в нее – кошелек пуст, но все остальное на месте. В том числе и маленькая бутылочка минеральной воды, в которой как раз еще половина. Отвинчиваю голубую крышку, делаю несколько глотков и чувствую, как немного отпускает. Солнце слепит глаза, вынимаю очки и надеваю, чувствуя, что так намного лучше. В кармане брюк нащупываю две смятых бумажки – полсотни и пятисотка, отлично, есть шанс добраться домой. Но как я попала в этот сквер? Неужели провела тут всю ночь? Могу представить, что творится дома… Но почему я не помню, как попала сюда, и где была до этого? Снова лезу в сумку и обнаруживаю маленькую яркую карточку в розово-черных сердечках – на ней надпись «Любимица» и номер телефона, а в самом низу подпись мелкими неровными буквами – «Алексей. Варвар». В памяти понемногу всплывают картинки – розово-черная комната, низкая тахта, а перед ней на коленях мой муж. Я целую его, обнимаю, что-то говорю. При чем тут какой-то Алексей? Варвар… Ах, да! Варвар – так зовут того стриптизера, за которым я люблю наблюдать в клубе. Но откуда у меня его визитка? Не помню…

С трудом заставив себя встать, я бреду в направлении предполагаемой остановки, и через двадцать минут уже сажусь в подлетевшее почти мгновенно такси.

* * *

Дома, разумеется, хаос и паника. Тетка, забыв, что у нее «грудная жаба», как она по старинке почему-то называет астму, носилась по квартире и на иврите призывала на мою голову все известные ей небесные кары. Обычно, едва «пахло жареным», тетя Сара мгновенно начинала задыхаться и хватать ингалятор, однако встряски типа сегодняшней словно придавали ей сил и бодрости, и ни о каком ингаляторе речи не заходило. Тетушка металась из комнаты в комнату, снося на своем пути все, что попадало под руку, и периодически останавливалась перед сидевшим на диване Никитой, чтобы в экспрессивных выражениях пояснить тому, какой он недотепа и разгильдяй (мягко выражаясь). Хорошо, что Никита, не понимавший иврита, не мог уяснить суть тетушкиных речей, а вот я… Русский мат порой менее красноречив, ей-богу.

– Явилась?! Хара![3]3
  Дерьмо.


[Закрыть] – уперев руки в бока, завизжала тетя Сара, едва я переступила порог. – Явилась, шикса?! Клафте! Как Фима воспитал такую?! – И она замахнулась, чтобы дать мне пощечину, но этого я допустить не могла, а потому перехватила ее руку и сильно сжала.

Тетка, не ожидавшая от меня такой прыти, да еще силы в левой руке, охнула и присела от боли.

– Меня даже отец не бил, – тихо проговорила я, глядя ей в глаза. – И ты не будешь. И слово «клафте» применительно ко мне больше произносить не смей – квартиру сожгу.

Выпустив тетушкину руку, я ушла в свою комнату и легла на кровать. Еврейский аналог русского слова на букву «б» разозлил меня куда сильнее, чем потенциально возможная пощечина. На «шиксу» я не реагировала с детства – так тетка характеризовала и нашу маму, потому что та не родилась еврейкой, а для тети Сары это было серьезным недостатком. При отце, конечно, она молчала, но, когда он не слышал, это словечко то и дело слетало с ее тонких бледных губ.

Никита без стука вошел в комнату и остановился, закрыв за собой дверь.

– Погуляли, Александра Ефимовна?

– От тебя еще выслушивать? – агрессивно ответила я, но телохранитель не был настроен на ссору.

– Я вам не папа, чтобы воспитывать. Дело ваше – хотите гулять, так и гуляйте. Но давайте договоримся, чтобы друг друга в неудобную позу не ставить – предупреждайте, где и с кем, чтобы я знал. Согласитесь, неприятно было бы найти в морге ваше тело, да?

– Мертвый труп покойницы, – мрачно отшутилась я. – Ты извини, я на самом деле что-то перебрала с этим. Представляешь, не помню ведь ни фига, ну, вот совершенно ни фигиночки! И голова раскалывается. А выпила-то всего ничего – два коктейля.

– И это с двух коктейлей у вас такие провалы? – Никита весь подобрался, как пинчер перед дракой, и даже носом повел, словно принюхиваясь. – А были там же?

– Да, в «Любимице». Может, просто давление низкое было…

– Ну, могло быть и так… с вашей травмой головы вообще пить не желательно, да и что я вам-то рассказываю, медик же – какой-никакой.

– Никакой. Но пить не стоит, действительно. Ты иди, Никс, я посплю пару часиков…

У меня и в самом деле слипались глаза, тело было ватным и невесомым. Очень хотелось забыться сном хоть на какое-то время.

* * *

К вечеру я вполне пришла в себя и даже с завидным аппетитом поела, не обращая внимания на обиженно поджатые губы тети Сары. Конечно, я не совсем почтительно обошлась с ней утром, но ее-то саму кто за язык тянул? Забыла, что я худо-бедно понимаю иврит? Так сама ведь и научила. А руку на меня даже папа не поднимал, это правда, я не приучена к тому, чтобы меня били по лицу – и не собираюсь привыкать, пусть даже не надеется.

– Если сегодня уйдешь куда – пеняй на себя, Санька, – проговорила тетушка, убирая посуду. – Фиме позвоню, пусть забирает тебя, сил моих нет с тобой связываться, да и возраст не тот уже, чтобы твое непотребство терпеть!

– Непотребство? – протянула я, закуривая. – Ну-ка, ну-ка, подробнее отсюда.

– Брось сигарету, дрянь такая!

– Руки убери, – предостерегающе зашипела я, и тетка отдернула протянутую к сигарете руку так, словно обожглась об нее. – Вот так-то лучше. Ты прекрасно знаешь, что я курю давно и в открытую, так и нечего теперь разыгрывать гнев и недоумение. Так что там с непотребством, мы не выяснили?

– Да все соседки шушукаются! – завопила тетка, вдруг схватив со стола кружку и шваркнув ее об пол. – Такая стыдоба – не приведи бог! Девка замужняя – а по проститутским местам шляется!

– По каким? – еле сдерживая смех, переспросила я.

– Да по таким, племянница моя золотая! Где мужики бесстыжие свой срам бабам за деньги показывают! – выпалила тетка и покраснела.

Я же, не выдержав, расхохоталась, чем вызвала новую волну гнева на свою голову.

– Ты шо себе думаешь?! – визжала тетушка, съехав на свой привычный «местечковый» диалект, с которым боролась многие годы и срывалась только в моменты особого волнения. – Шо ты, дочь такого папы, будешь незаметна, как амбарная мышь? Та не бывать этому! Каждая тля знает, кто ты такая! Позор семьи ты, вот кто! И я тебе скажу, шо я сделаю! Я таки позвоню своему брату, и хватит мне уже иметь эту головную боль!

– Таки прекрати уже орать, и хватит строить из себя страдалицу! – передразнивая, спокойно отозвалась я. – Шо может поделать со мною мой папа? И не преувеличивай – никто меня тут не знает, если, конечно, ты со своими товарками таки не обсудила, кто я есть, кроме как твоя племянница!

Тетка на мгновение умолкла, а потом вдруг ссутулилась и пошла из кухни, на ходу прикладывая к глазам платок и бормоча что-то под нос. Мне стало нестерпимо стыдно – я в детстве не вела себя таким образом, не дерзила, не «зубатилась», по теткиному определению, со старшими. Какой бес вселился в меня сегодня, было абсолютно непонятно.

Я встала и побрела в комнату тетки – мириться.

Тетя Сара сидела в кресле, повернутом к окну, и прижимала ко рту концы головного платка. Я подошла сзади и обняла ее здоровой рукой:

– Ну, прости меня… я ведь не думаю всех этих вещей, ты же меня с рождения знаешь…

– Да откуда мне тебя с рождения-то знать?

Эта фраза мне совершенно не понравилась – вот и отец часто оговаривался примерно в том же ключе.

– Ты что имеешь в виду? – Я попыталась заглянуть тетке в лицо, но она отворачивалась:

– Отстань, Сашка. Я тебе не мать родная. Как воспитал тебя Фима – так, значит, ему и ладно, меня кто спрашивал? Разве Сарино мнение его интересовало? А ведь я говорила – не учи девочку тому, что должен знать мальчик!

Она замолчала, скорбно поджав губы, и я с досадой поняла, что больше тетка не произнесет ни слова. Это выражение лица мне было знакомо еще с раннего детства. Примирение не состоялось, пора убираться к себе, признав поражение. Тетка всегда отличалась тяжелым, непримиримым характером, всегда стояла на своем до последнего, даже если видела, что не права. Зато в случаях ее правоты домашние получали такое поле битвы…

Настроение у меня окончательно испортилось, и я не нашла другого разумного решения, кроме как собраться и поехать в клуб. Правда, на сей раз я пообещала Никите, что вернусь часам к трем. Но телохранитель вдруг проявил невиданное прежде упорство:

– Я вас сам заберу.

– Да зачем? – попробовала сопротивляться я. – Вызову такси и прекрасно доберусь.

– Нет. Подъеду за вами к трем часам и буду ждать в такси – раз уж вам так хочется воспользоваться именно этим видом транспорта.

Пришлось вздохнуть и согласиться.

* * *

Варвар увидел меня сразу, едва я только вошла в полутемный зал. Как раз закончился первый номер, в котором стриптизеры показывали свою «визитку». Все отправились со сцены в гримерки, а Варвар спрыгнул в зал и, не обращая внимания на визжащих вокруг женщин, пошел прямо ко мне:

– Здравствуй, Саша.

– Привет-привет, – протянула я, глядя на него снизу вверх.

– Я не надеялся, что ты придешь сегодня.

– Это почему?

– Ну… не каждый же вечер, – проговорил он, но в голосе мне почудился легкий испуг – странно, с чего бы?

– А почему нет? Если финансы позволяют? Может, ты мне понравился? – Я не была уверена даже, что между нами что-то было, хотя… я вообще мало что помнила из вчерашнего.

– Я многим нравлюсь, – довольно самоуверенно заявил Варвар.

– И что – со многими у тебя… хм?..

– Зачем тебе это? – поморщился он. – И вообще – пойдем сядем в приват, я еще не скоро выхожу. Так хочется поговорить с нормальной женщиной, которая тебе в трусы не лезет.

Я никогда не считала себя дурой или наивной девочкой, а потому на эти слова никак не купилась – что-то подсказывало мне, что этот натертый маслом красавчик говорит их так же заученно и отрепетированно, как исполняет свои номера на сцене. И что делает это с каждой женщиной, готовой заплатить. Да, я тоже плачу ему – но я не обольщаюсь по поводу того, что буду для него той «единственной», ради которой он готов на все.

Мы пошли в тут самую приватную комнату, в которой были вчера, и менеджер – не Антон, какой-то другой – мгновенно прислал официанта с подносом, на котором возвышался бокал с коктейлем и бутылка минеральной воды. Я не очень хотела пить – от вчерашнего все еще побаливала голова, но Варвар вдруг нажал кнопку звонка и, когда официант вернулся, попросил принести ему такой же коктейль.

– Я хочу выпить с тобой за нашу встречу.

– Ты ж на работе, – усмехнулась я. – Или надеешься, что я оплачу всю ночь твоей работы?

– Зачем ты меня обижаешь? – В голосе и в самом деле сквозила обида, и мне стало неловко:

– Извини, это я так… ну, вырвалось, понимаешь? Не обижайся, я с удовольствием с тобой выпью.

Вкус коктейля показался мне сегодня странноватым, но я списала эти ощущения на остаточное похмелье. Действие напитка оказалось ровно таким же, как вчера – восхитительным и волнующим. И снова меня безудержно потянуло к крепкому мужскому телу, и вместо Варвара я опять видела мужа. В какой-то момент просто отключилась, но, придя в себя, обнаружила, что лежу на розовой тахте, заботливо укрытая меховым покрывалом, все вещи аккуратно сложены в кресле, а рядом на столике по-прежнему стоит бутылочка минералки. Сделав пару больших глотков, я села и потерла виски. Сегодня до меня ясно дошло – а ведь я изменяю Сашке с этим самым Варваром… Вчера я как-то не успела сделать подобного открытия, зато сегодня вся картина предстала передо мной в самых темных и неприглядных тонах. Я изменяю мужу. Эта фраза отчетливо прозвучала в голове, и весь ее смысл моментально дошел до моего чуть затуманенного почему-то сознания. Самое ужасное заключалось в том, что я не испытывала угрызений совести – никаких. Такое впечатление, что все эмоции отошли куда-то на второй план, уступив место только лишь физическому увлечению. Варвар – обычная проститутка, которой я воспользовалась, чтобы снять напряжение и хоть чуть-чуть утолить тоску по мужу. Глупо, но это факт. Ни за что в других обстоятельствах я бы даже не посмотрела в его сторону…

Наскоро одевшись, я вышла в зал и поискала глазами менеджера – за все надо расплачиваться, в том числе и за часы, проведенные в привате со стриптизером. Особенно – за это.

Сумма не казалась астрономической, но это для меня, не знавшей материальных проблем (сегодня я хотя бы четко видела, во что обходится мне маленькая женская шалость), однако для гражданок с рядовой зарплатой явно разорительная. Интересно, кто все эти женщины, что проводят здесь свой досуг? Ведь их много, и по некоторым отчетливо видно, что они отнюдь не дочери Билла Гейтса и не жены арабских шейхов – откуда им взяться в этом городе? Где же тогда они берут деньги, которые так азартно потом заталкивают за резинки стрингов этим накачанным и лоснящимся мальчикам? Эти вопросы роились в голове, как пчелы, и я никак не могла отделаться от ощущения, что тихонько схожу с ума, – с какой стати мне интересоваться подобными вещами?

Я бросила беглый взгляд на часы – половина четвертого, елки! Никита уже полчаса торчит в такси…

Телохранитель курил, облокотившись на капот машины, таксист внутри читал газету, включив лампочку. Когда я спустилась с крыльца, Никита, отбросив окурок, выразительно вскинул руку и постучал по циферблату часов:

– Опоздание считается допустимым и приличным только на пятнадцать минут.

– Не на свидание иду, – окрысилась я.

– Все равно неприлично, – он распахнул дверку такси и помог мне сесть. – Как сегодня себя чувствуете?

– Голова болит, – буркнула я, чувствуя прилив непонятной раздражительности.

– Много выпили? – сочувственно поинтересовался Никита. – Хотя так вроде не скажешь.

– Ты мне что – папа родной? – вконец озлилась я. – Сколько надо – столько и выпила!

Никита, однако, не обиделся, только ухмыльнулся еле заметно:

– Я вам лучше, чем папа. Телохранитель – это куда ближе к телу, чем все родственники. И только от него зачастую зависит, останетесь вы живы, здоровы и в порядке или нет.

Подобные проповеди я не раз слышала от папы – когда тот пытался убедить меня в необходимости охраны. Сегодня же меня злило абсолютно все, даже это вполне невинное и даже весьма традиционное высказывание.

– Так, все, закрой рот и дай мне пять минут тишины, – обрезала я и отвернулась так, чтобы не видеть лица Никиты.

* * *

Спала я отвратительно. Какие-то мучительные кошмары заставляли меня то и дело вскидываться в постели, вытирать лоб полотенцем и судорожно хлебать воду, большую кружку Никита предусмотрительно поставил рядом с кроватью. Да и физическое состояние, мягко говоря, отвратительное.

К утру я забылась некрепким сном. Краем сознания слышала, как бурчит что-то тетя Сара, звякая посудой в кухне, как ходит по комнате Никита, разговаривая по телефону, как за окном, приоткрытым из-за жары, ссорятся соседки, выясняя, чья же собака ухитрилась нагадить на разбитом у подъезда газоне. Промучившись часов до десяти, я решила, что лучше будет, если я встану и приму душ, а потом займусь чем-нибудь. Однако ни душ, ни чашка кофе, ни завтрак, к которому я почти не прикоснулась, не принесли облегчения. Настроение оставалось паршивым, все раздражало, а голова была по-прежнему тяжелой и словно набитой ватой.

– Никс, пойдем пройдемся, а? – жалобно попросила я, сжимая виски ладонями.

Никита критически оглядел меня и поманил за собой в ванную. Плотно закрыв дверь, он наклонился и начал пристально вглядываться в мои глаза.

– Что? – Я поежилась от этого взгляда-рентгена, который, как мне показалось, мгновенно вычислит все, что я делала вчера в клубе.

– Скажите, вы в клубе коктейли сами заказываете?

– В каком смысле?

– В прямом. Сами заказываете по коктейльной карте или вам «комплимент от заведения» приносят?

– Обычно сама, но два последних вечера действительно были «комплименты».

– А вас папа никогда не учил, что нельзя принимать подарки от незнакомых людей? – Никита распрямился и теперь взирал на меня с высоты своего огромного роста.

– Учил, но это-то тут при чем?

– А при том, Александра Ефимовна. Вы у нас девушка неиспорченная…

– Ага – из приличной еврейской семьи! – перебила я, фыркнув. – Ты к делу давай, а? Очень на улицу хочется…

– Успеется. Ломка – она штука такая…

Я вытаращила глаза, не вполне понимая, о чем говорит мой телохранитель:

– Сдурел?! Какая ломка, я в жизни никогда…

– А я и не говорю, что вы сами. Ломает вас от коктейля, которым угощают в подобных заведениях заведомо денежных клиенток – так они с гарантией будут приходить снова и снова за сказочными ощущениями. – Никита присел на край ванны и вынул сигареты: – Хотите? – и когда я отрицательно покачала головой, продолжил: – Ну, еще бы. И это нормально для вашего нынешнего самочувствия.

– Ты что хочешь сказать? Что в клубе специально подмешивают в напитки наркотики?

– Александра Ефимовна, вы как ребенок, честное слово. Это такая простая и старая схема, что смешно даже подумать, что вы, выросшая в такой среде, этого не знаете.

– Никита, я никогда не посещала подобных заведений и вообще редко куда выбиралась – разве что с Сашкой.

– И папа не рассказывал?

– Нет. Да зачем?!

– А вот как раз на такой случай, – вздохнул Никита. – Я не буду спрашивать, что у вас там было – это не мое дело, и можете не волноваться, от меня это никуда не уплывет – потому что это целиком и полностью мой косяк. Но больше вы в это место не пойдете.

Что-то мне подсказало, что он прав…

* * *

Неприятные ощущения – физические и моральные – преследовали меня еще несколько дней. И если первые в конце концов прошли благодаря постоянной неусыпной заботе Никиты, целыми днями находившему мне занятия типа прогулок, поездок на арендованном мотоцикле и походов в тир, то вот со вторыми я должна была как-то справляться в одиночку. А вот это было трудно. Пару раз я звонила мужу, но он снова был сух и сдержан – как будто знал или чувствовал. Разговор выходил бестолковый и путаный.

Звонок отцу разрешил мои сомнения. Оказалось, что Акела просто слишком занят, стараясь отвести от меня любые подозрения в причастности к убийству парней из бригады Рамзеса, а потому на разговоры и любовные глупости у него практически не остается сил. Но что-то мне подсказывало, что дело не только в этом.

Мне очень хотелось домой, хотелось оказаться в своей комнате рядом с мужем, обнять его и поцеловать в изуродованную щеку. Хотелось скорее попробовать снова сесть на свой «Харлей», потому что я довольно прилично уже водила добытую где-то Никитой «Ямаху». Хотелось забрать наконец у Саввы спрятанную от греха СВД и снова ездить на карьер. Ну, или хотя бы взять из сейфа пистолет. По стрельбе я скучала не меньше, чем по мужу, хотя и практически каждый день бывала с Никитой в тире. Но это все равно не то… Особенно же раздражали сочувственные взгляды посетителей и работников, направленные в мою сторону. Ну, еще бы – не каждый день встретишь женщину, которая заряжает пистолет левой рукой и потом с этой же левой стреляет, стоя практически на одной ноге – чтобы не опираться на не совсем еще отошедшую после паралича правую. Правда, когда все эти люди видели мишень, изрешеченную в районе «яблочка», сочувствие во взглядах мгновенно сменялось сперва удивлением, а потом – уважением. Однажды кто-то за моей спиной даже произнес:

– Будь эта девочка здорова, из нее вышел бы отличный снайпер.

Эх, знал бы этот дядя, кто перед ним…

* * *

Неожиданно позвонил папа и сказал, что я могу возвращаться домой. Этот звонок меня взволновал. С одной стороны, я всем существом рвалась туда, в отцовский дом, где меня ждал муж, а с другой… Я не представляла, как мне удастся скрыть то, что натворила. У нас никогда не возникало подобных ситуаций раньше – я не давала мужу поводов для ревности, и не потому, что не имелось поклонников, а как раз потому, что я их не замечала. А уж такой серьезный момент, как физическая измена… Даже представить сложно, как поведет себя Сашка. И еще дилемма – сказать или не сказать, потому что непонятно, что хуже, молчание или такая правда.