Текст книги "Убей свою любовь"

– …должен скоро появиться мой быдлоспонсор. Буду мило улыбаться, чмокать его в щечку и скрывать рвотные спазмы.

Повернувшись, я заметила стоящую ко мне спиной Василину в обтягивающем красном платье и пышнотелую блондинку с ультракороткой стрижкой и огромными бриллиантами в ушах и на шее. Василина меня, разумеется, не видела, а ее гренадерский рост скрывал меня и от глаз ее собеседницы. Хмыкнув, я отошла подальше, и вот тут появился отец в сопровождении охранника Бориса. Василина кинулась к нему, лучезарно улыбаясь:

– Ефим! Как я рада, что ты нашел время! Это так прекрасно, что ты приехал!

Она наклонилась, чтобы поцеловать его, и вот тут настал мой звездный час. Я не ревновала отца, мне просто было противно, что кто-то пользуется его деньгами и им самим.

– Аккуратнее, а то мадам тошнит при виде тебя, – бросила я с очаровательной улыбкой, оказавшись рядом с ними. – Буквально только что она так и сказала. Смокинг все-таки английский, может, не стоит проверять качество работы наших химчисток?

Папа захохотал, а Василина покраснела, как и ее стоявшая рядом подруга, подтверждая мою правоту. Все, кто слышал мое заявление, а это была довольно большая группа приглашенных, потому что говорила я нарочито громко, – застыли, не зная, как реагировать.

– Знакомьтесь, уважаемые, это моя дочь Саша, – произнес папа с улыбкой, взял у меня из руки бокал с шампанским и выплеснул его содержимое на платье Василины. – Надеюсь, тех денег, что ты из меня выудила, тебе хватит на новое.

Подхватив меня под руку, он кивнул Борису, и мы удалились среди гробовой тишины. Фуршет был сорван окончательно. Больше отец с Василиной не виделся, а у нее вполне мог родиться план мести.

Нужно найти фотографии и попробовать тихонечко показать сотрудникам банка, пока Сашки нет. Елки, а вот это проблема… Как, под каким соусом я буду подавать свой интерес? Может… О, точно! Я им Никитку подставлю. И его братца заодно.

Ладони закололо – нервишки, однако, и я отправилась в дом искать фотографии Василины. И еще вдруг мелькнула мысль о том, что мое недавнее вранье о каких-то украденных драгоценностях материализовалось таким вот странным образом.

* * *

Осуществить наш хитрый план оказалось довольно сложно. Это еще хорошо, что мой телохранитель не имел дурацкой привычки задавать кучу ненужных вопросов в стиле: «А зачем? А кто? А что?» Ему было достаточно моего «надо». Но, когда я подробно посвятила Никиту в детали, он сразу отверг идею пойти туда самому или отправить Савву.

– Вы как маленькая! Меня в этом банке видели, кажется, все сотрудники, включая парковщиков и уборщиц – я же ваш телохранитель, а Савка только комплекцией не вышел, а лицом-то и волосами… Ну, и как вы себе представляете легенду? Типа – я не я, и лошадь не моя?

Я не могла не признать, что прокололась: действительно, Никиту в лицо знали уж если не все, то многие. И то, что он сует сотрудникам в лицо фотографию мадам Ямских, может вызвать подозрения и, как следствие, станет известно моему мужу. Нужно придумать что-то другое…

Выручил призванный на помощь Савва. Мы встретились в городе, в небольшом кафе за зданием банка, и Никиткин братец предложил вполне логичный ход:

– А что, если обставить все как слежку за неверной женой? У нас в агентстве часто такие заказы случаются. Я могу своего приятеля привлечь, вот он аккуратно и выяснит, не появлялась ли в последнее время указанная дамочка в банке. Всего делов…

– А ведь верно! – оживился Никита. – Это самое простое и логичное объяснение. Ревнивый муж и все такое.

Я не особенно вдохновилась этим планом, справедливо опасаясь, что и это может стать известно Сашке, но потом подумала – а чего, собственно? Как он догадается, что я тут приложила руку? Никак. Савва с Никитой меня не сдадут, а Саввин приятель за хорошую сумму смолчит – ну, не станет же Сашка загонять ему иглы под ногти, это не тот случай. В общем, я согласилась и отдала Савве фотографию Василины. Действовать нужно было как можно скорее, Сашка возвращается через два дня, времени катастрофически мало, а информация нужна до приезда мужа – потом я буду вынуждена всякий раз изобретать что-то для отлучки в город. Идея с реабилитационным центром уже не годилась – мой врач радостно сообщил мужу, что ждет меня на контроль через полгода. Черт бы побрал этих любителей отличиться…

* * *

То, что произошло этим же вечером, вообще не вписывалось ни в какие рамки. Мы с Никитой вернулись домой и обнаружили во дворе машину Семена. Это было странно – он уже давно не приезжал к отцу, если при этом дома не было меня. Нехорошее предчувствие зашевелилось внутри, но я постаралась отогнать от себя дурные мысли – в конце концов, что – не мог братец соскучиться по папе и приехать навестить? Вполне мог.

Но это, увы, был отнюдь не дружеский визит… Едва я открыла дверь, как до меня словно взрывная волна докатился истошный ор отца:

– …мать-перемать!!! Только этого еще мне не хватало! Жопошник! Мой сын, кровь моя!!! Да не хватай ты меня за руки, ублюдок!

Я рванула, сколько было скорости, в кабинет – именно оттуда несся родительский рык – и застала там картину в стиле «Иван Грозный…» – ну, дальше по тексту. Семен валялся на ковре, а отец, весь красный от гнева и оскорбленного достоинства, месил его ногами.

– Папа!!! Папа, ты что?! – Я кинулась к отцу и повисла на руке, но он, не соображая, что делает, оттолкнул меня:

– Прочь! И ты… ты туда же?!

– Куда же?! – заорала я еще громче, понимая, что сейчас надо сделать что-то из ряда вон, чтобы отвлечь папу от Семена. У того из разбитых носа и губ текла кровь, лоб, рассеченный, видимо, валявшимся неподалеку письменным прибором, тоже кровоточил, а глаза были совершенно безумными и полными ужаса. Это последнее как раз меня не удивляло – в таком раздрае я лично видела папеньку впервые.

– Ты… Сашка!!! Ты знала?! – задыхаясь, проорал отец, однако пинать Семена перестал, и тот, повизгивая, трусливо уполз под стол и скулил там, совсем как побитая хозяином собака.

– Знала – что? Ты можешь нормально сказать, я не глухая! – Я снова подошла к папе и осторожно поймала его руку, привычно попав пальцами на запястье и начав считать пульс.

– Ты знала, что этот… спит с мужиками? – еле вывернул последнюю часть фразы родитель, тяжело дыша.

– Нет, – ровным тоном ответила я и почти физически ощутила, что брат сейчас меня сдаст. Но, к моему великому удивлению, из-под стола не раздалось ни единого лишнего звука, кроме скулежа. Господи, как же мерзко выглядит рыдающий бугай, лежащий под столом…

– Нет?! То есть – ты столько лет с ним как с подружкой, а он тебе ни разу не протрепался? – не поверил папа, и я снова тем же ровным тоном повторила:

– Я ведь уже сказала – нет. Почему ты думаешь, что мне больше не о чем поговорить с братом, кроме как о том, с кем он спит?

Папа подозрительно смотрел мне в лицо, но я давно уже научилась врать, не краснея и не опуская глаза. Тяжело дыша, родитель опустился на кожаный диван и вытер пот со лба подолом выбившейся из-под брючного ремня рубахи. Я по-прежнему стояла между ним и столом, словно мое присутствие на пути могло стать для отца серьезной помехой, захоти он ринуться и вынуть из убежища непутевого сына. Единственное, в чем я была убеждена на все сто, так это в том, что поднять руку на меня папа никогда не сможет. За всю жизнь он не сделал этого ни разу, как бы сильно я ни проштрафилась. Он порол братьев даже в сознательном возрасте, не смущаясь тем, что рост их уже давно превышал его собственный, и ни Славе, ни Семену никогда не приходило в голову даже возмутиться, а не то что ответить, но меня отец не трогал никогда. Возможно, потому, что я все-таки девочка, хоть и воспитанная как мальчик. А возможно, папа боялся не рассчитать силу – войдя в раж, он уже не мог остановиться, знал это и, может, поэтому сдерживался.

– Как же так, господи? За что ты меня наказал, а? – Папа смотрел в потолок, словно видел там кого-то свыше и к нему обращался. – Один сын был алкаш, второй – прости господи, выговорить язык не шевелится… – Он перевел взгляд на притаившегося под столом Семена и брезгливо бросил: – Вали отсюда. И запомни: с сегодняшнего дня ты нищая безотцовщина. У тебя нет ни дома, ни отца, ни сестры. А ты, – постановил, обернувшись ко мне, тоном, не терпящим возражений, – с сегодняшнего дня не смей общаться с ним даже по телефону. Узнаю – пожалеешь, поняла, Александра?

Я не осмелилась возражать прямо сию секунду, решив перенести обсуждение на тот момент, когда папа будет адекватен и спокоен, а потому медленно кивнула. Семен опасливо выбрался из-под стола и боком пошел к двери. Папа же встал и, открыв окно, высунулся и крикнул охране:

– Эй, пацаны! Колеса у «Фолькса» порежьте – пусть пешком чешет, – Семен в это время как раз вышел из дома и, разумеется, услышал, о чем речь, а потому, вобрав в плечи голову и ссутулив плечи, понуро побрел к воротам, даже не попытавшись как-то отстоять право на собственную машину. Но и этого отцу показалось недостаточно для выражения полного презрения и отказа от дома: – И собаку спустите, пусть скорости добавит!

– Папа, ну, не надо! – взмолилась я, представляя, как полудикий Князь рвет моего брата, но отец только шикнул:

– Умолкни, Сашка! – и засвистел при помощи пальцев, оттеснив меня от окна.

Раздался лай и рев, потом вскрик Семена и лязганье калитки – кажется, Семка успел выскочить и захлопнуть ее за собой.

Папа развернулся и коротко бросил:

– Одна ты у меня осталась, Сашка.

– Откуда… ты узнал? – с опаской спросила я, и он вздохнул:

– На столе посмотри.

Я подошла к столу – там, смятые и словно изжеванные, лежали несколько снимков, явственно демонстрировавших любовные игры моего братца и его новой пассии Сереженьки. Ну, тут даже слепому видно и тупому ясно, что отпираться и ссылаться на фотомонтаж нелепо… Но кто? Кто мог сделать такие снимки и прислать их папе?

– И где взял? – скривив брезгливую гримасу, спросила я.

– Сорока принесла.

– А как сороку звали? – продолжала упорствовать я, горя желанием докопаться до сути.

– Никто ее не звал, сама прилетела, – и вот тут стало понятно, что бесполезно спрашивать. Он ничего больше мне не скажет.

* * *

– Саня, мне хреново…

Голос брата в трубке звучал приглушенно и растерянно, я физически чувствовала, как ему плохо. Разговаривать приходилось в гараже – едва заметив на дисплее мобильного номер Семена, я рванула туда, еле успев прихватить куртку. Папа выразился вполне конкретно, и я не очень хотела проверять, что будет, если он застанет меня за разговорами с братом.

– Ты хотя бы приблизительно можешь представить, кто мог сделать это?

– Н-нет… хотя… угрожали мне, что обнародуют…

– Кто?! – сразу же вцепилась я, но Семен заблеял:

– Не знаю, Сашуль… по почте конверт прислали, там даже не от руки написано, а так… знаешь, как в детстве из газетки буквы вырезали? Ну, вот… Я сразу и не понял, что всерьез… а сегодня отец звонит и говорит – приезжай, разговор есть…

Да, зацепиться не за что. Нужно искать, кому выгодно. А кому может быть выгодно стравить отца и Семена, заведомо зная, что папа не простит подобного и, скорее всего, просто вышвырнет Семку и из дома, и из своей жизни. Но зачем? Мне в голову приходила только одна мысль – завещание. Я знала, что папа переписал его, разделив свое имущество после смерти Славы между мной и братом. Но кто, кроме нотариуса, много лет сидевшего у папы «на зарплате», мог это знать? Допускаю, что Бесо и дядя Моня. Но через них это не могло уйти никуда, это даже не обсуждается. Тогда – как? Кто?

– Я приеду к тебе завтра, – решительно заявила я.

– Приезжай, – вдруг решительно заявил Семен. – Я тебе скажу, кто мог это сделать. Я думаю, что прав. Но по телефону не буду.

– Хорошо. Завтра я у тебя.

* * *

Конечно, более неподходящего для визита к брату дня подобрать я не смогла. Ночью должен был вернуться Сашка, по которому я уже отчаянно соскучилась, а тут братец со своими проблемами – впрочем, как всегда. Но я обещала, и потому нужно было ехать.

С трудом дождавшись, пока отец отбудет в банк, я быстренько оделась и позвонила Никите, попросив не брать больше никого из охраны. Никита только хмыкнул понимающе. Все-таки приятно, когда тебя поддерживают и с полуслова угадывают желания.

Снег шел три дня, и дорога в город напоминала тоннель в горе – кругом сугробы, и только сама трасса более-менее укатана. Никита уверенно вел машину на приличной скорости и успевал еще по телефону разговаривать. Если бы отец узнал… Он категорически запрещал подобные вещи и не потерпел бы нарушения приказа. Но у нас с Никитой были свои отношения и свои правила.

– Акела сегодня возвращается?

– А? – Я настолько увлеклась своими мыслями, что не заметила, как Никита убрал телефон, и не сразу поняла, о чем он спрашивает.

– Акела возвращается сегодня? – переспросил телохранитель, прекрасно осведомленный о моей привычке уходить в себя и не сразу возвращаться.

– Да, ночью. А что?

– Ну, просто Савкин приятель еще не успел… ну, вы помните? Так вот, он еще не со всеми сотрудниками, имеющими доступ к ячейкам, поговорил. А в идеале надо бы вообще всех опросить.

– А всех-то к чему? Достаточно сотрудников на ресепшен – на предмет «входила-выходила в ближайшее время» и тех, кто работает в хранилище, а их совсем немного, насколько я в курсе.

– Ну, с девочками на ресепшен уже поговорили – да, была, и по примерным датам очень даже подходит, но вот входила ли в хранилище… Вы ведь понимаете, что в банк можно по разным надобностям прийти.

– Ага – коммунальные платежи внести! – фыркнула я и достала из кармана «барбариску», к которым в последнее время сильно пристрастилась. – У таких, как Василина, для этой цели имеются специально оплаченные люди. Рассчитывается она кругом и везде банковской картой, так что надобность в банкомате отпадает. Ну, и куда еще, как не в хранилище, ей было идти?

– Резонно. И крыть нечем. Но лучше, когда есть, так сказать, вещественные доказательства – пленочка диктофонная с разговором, например, – пояснил Никита.

– И куда ты ее планируешь потом понести? Моему супругу Александру Михайловичу? А как объяснять станешь, откуда у тебя такое счастье?

– Ну, вы язва, – хохотнул Никита. – Нет, понесу я ее как раз Ефиму Иосифовичу – вернее, вы понесете. Так, мол, и так, дорогой папенька, вот тебе доказательства, кто у тебя из банка каменья драгоценные цены немалой потырил.

– Фу, как грубо! – засмеялась я, отправляя в рот очередную конфетку. – А папенька спросит: а с чего это ты, Сашенька, взялась компру на Ваську собирать? Романчик наш с ней – дело прошлое и забытое, а ты все в детектива играешься? А с какой, мол, целью, интересуюсь я спросить? И вот тут чем ты мне тогда крыть прикажешь?

– А вот тут не предусмотрено, – признал мой находчивый телохранитель, одной рукой взъерошивая и снова приглаживая рыжие волосы. – Косячок…

– Косячок, – откликнулась я. – Вот здесь-то схемка наша с тобой и провисает – в моменте, что не смогу я эти собранные доказательства папе предъявить, потому что мотива их собирать у меня нет. Ну, формально нет.

– А на самом деле есть? – тут же уцепился Никита, и я спохватилась, что, расслабившись, невольно наговорила много лишнего. Ведь он до сих пор не в курсе…

– А на самом деле есть. Хочется прижать эту бабищу – очень уж шустрая оказалась. Ты знаешь, сколько она из моего отца в свое время высосала? И за камушки эти, вот сто пудов, тоже постарается, – вывернулась я, и, кажется, Никита мне поверил.

– Ну, так и скажите.

– А откуда я про камни-то знаю, а? Про то, что они пропали? Тебя, что ли, заложить?

– Кося-я-я-ак… – протянул телохранитель. – Ладно, давайте так. Пленку пусть все равно запишут, а потом вы уж решите, что с ней сделать. Рано или поздно пригодится.

Я молча кивнула, соглашаясь. Компрометирующие штучки всегда оказываются кстати, рано или поздно это происходит – неважно. Если есть информация, она непременно долежит до своего звездного часа.

Мой ключ от Семкиного подъезда почему-то не работал, и я набрала ему на мобильный, но тот был отключен. Вот черт… Не ждать же, пока кто-то войдет или выйдет из подъезда! К счастью, я заметила, что окно спальни у брата приоткрыто – он с детства спал с открытым окном в любую погоду – и я решилась на дикую выходку – заорала на весь двор:

– Се-е-е-ме-е-еон!

Повторить вопль пришлось раза три, пока братец не услышал и не открыл окно совсем, высунувшись из него:

– А чего не заходишь?

– У меня чип размагнитился, что ли! Не открывает! – задрав голову, заорала я.

– Сейчас я тебе свой ки… – и тут я увидела, как голова брата словно взорвалась, и он полетел вниз.

Я тоже полетела на землю, сметенная Никитой. Совсем рядом послышался глухой стук упавшего тела…

– Тихо лежите! – шипел мне в ухо Никита. – Снайпер…

– Почему не стреляет дальше? – шепотом спросила я, глотая слезы. – Почему в меня не стреляет?!

– А вы очень хотите? – зло буркнул телохранитель. – Так он сперва в меня должен… Но я могу встать и уступить вам очередь – мне как-то не к спеху помирать-то…

Я замолчала, продолжая плакать уже беззвучно. Семка-Семка… ну, как же так? Что же это? Кто-то охотится на нас, как на голубей, а я даже приблизительно не знаю, кто…

Выстрелов больше не было. Никита поднялся и стал осматриваться, но стоял так, что при любом раскладе пуля должна была бы попасть в него, а не в меня, лежащую на земле. Я подняла голову – брат с размозженным затылком лежал всего в пяти шагах от меня. Ну, вот и все… Он утащил с собой в могилу имя того, кто поставил папу в известность о его наклонностях. Случайность? Вроде бы да… Но снайпер… случайных снайперов не бывает – мы, чай, не на войне. И вывод только один – Семку кто-то убрал, потому что ограждал меня от ненужной информации. Кто-то, кто знал, что я поеду к нему. Стоп. А кроме меня, никто и не знал – я даже Никите направление задала на выезде из поселка! Никто!!! От этого вдруг стало еще страшнее.

– Вставайте, Александра Ефимовна, холодно же, – Никита подал мне руку и, подняв, отряхнул джинсы и пуховик.

Я, отстранив его, подошла к телу брата и опустилась на колени. Бедный ты мой… жил непутево и умер глупо. Должно быть, ему холодно тут лежать – снег все-таки… Я принялась стаскивать куртку, но Никита, разгадавший мой маневр, сбегал к машине и принес брезент, накинул на труп и буркнул:

– Ему уже никак – не холодно и не жарко…

– Заткнись! – процедила я. – Это все-таки мой брат…

– Простите…

Он отошел в сторону и ревностно отгонял от меня досужих зевак, которых благодаря довольно раннему времени было не так много. Я слышала, что кто-то вызвал милицию. Правильно, пусть едут… Для себя я в этот момент приняла самое тяжелое за последнее время решение – позвонила отцу, прекрасно понимая, что за нарушенный запрет мне, скорее всего, нагорит так, что мало не покажется. Но я не хотела, чтобы чужие люди сообщили папе о смерти его сына – каким бы непутевым он ни был.

– Саня? – чуть удивленно спросил отец, ответив на звонок. – Ты чего так рано, Кнопка? Случилось что?

– Случилось… – хрипло проговорила я, собираясь с силами. – Папа… Семена… нет больше. Его… застрелили минут пять… назад…

– Где? – отрывисто бросил папа, и в голосе я с облегчением, если такое слово применимо к нынешней ситуации, услышала беспокойство.

– В окне его квартиры… снайпер работал, четко в затылок пуля вошла…

– Как в затылок, если в окне? – господи, какую чушь мы мелем оба… какая разница, как – разве технические подробности сейчас важны? Семена нет…

– Папа, он высунулся, чтобы сбросить мне ключи от подъезда, я приехала поговорить с ним.

– Ты… там?

– Да…

– Дождись меня. Я скоро. – И отец бросил трубку.

Милиция приехала раньше, начался осмотр места, и всех отогнали на почтительное расстояние, а меня пригласили «пройти в машину». Это было кстати – как оказался кстати и термос с чаем у пожилого милиционера-водителя, сердобольно предложившего мне кружечку:

– Озябла совсем, ишь, губы синие.

Я с благодарностью приняла чай, сделала пару глотков, ощущая приятное тепло внутри, и подумала, что среди сотрудников тоже попадаются душевные и добрые люди, способные сострадать и проявлять искреннюю заботу. Правда, кто знает, предложил бы он мне чаю, знай, чья я дочь…

– А это, дочка, не влияет значения, – вдруг сказал пожилой милиционер, и я не сразу поняла, о чем он, вопросительно уставившись в прищуренные серые глаза под нависающими клокастыми седыми бровями. – Не влияет, говорю, чья ты дочь – хоть самого Сатаны. Человек же, да и детки за родителей не в ответе. Покойный-то тебе кем доводился?

– Братом, – выговорила я и снова приникла к кружке.

– Братом, значит… Отец расстроится… Страшно детей-то хоронить, ой, страшно…

– Откуда вы знаете?

– Сам три года тому дочку с зятем схоронил – автодорожная, так машину покорежило, что автогеном вынимали. Молодая была совсем, двадцать пять годочков. И зять чуть старше… даже внучат не успел… – хмуро пояснил он и отвернулся.

– Простите, – пролепетала я, жалея, что спросила. Как он сказал – «не влияет значения»? Да, не влияет – молодые или старые погибают.

Во дворе показался папин «мерин», и кто-то из милиционеров кинулся ему наперерез, собираясь воспрепятствовать въезду, однако папа почти на ходу выскочил и, поскальзываясь, побежал к накрытому брезентом телу Семена. Как ни крути – это был его сын…

– Батя? – кивнул в окошко водитель, и я подтвердила. – Солидный. Еще дети есть?

– Старший брат погиб год назад.

– Значит, ты только и осталась?

– Да… только я.

– Это хорошо. Легче, когда есть еще кто-то. Не заменишь, конечно, а все одно – родная душа. Мать-то есть?

– Нет. Она нас бросила, мне семь лет было.

– Ух ты… и что – батя не женился больше?

– Нет.

– Героический мужик, – с уважением протянул милиционер, и я не стала уточнять, что мой «геройский» папаша отсидел примерно столько, сколько, должно быть, этот дядька оттрубил за баранкой «уазика».

Поблагодарив его за чай, я вышла из машины, так и не дождавшись, пока меня опросят как свидетеля. Папа, которому милиционеры разрешили подойти, стоял у накрытого по-прежнему брезентом тела Семена и смотрел не на него, а куда-то вверх. Я приблизилась и взяла его за руку – она была холодной и какой-то безжизненной. Губы отца шевелились, и мне показалось, что он ведет какой-то неслышимый миру торг с тем, кто там, наверху. Возможно, он просил забрать себя вместо Семена. Мое присутствие и прикосновение он заметил не сразу, но, поняв, что я рядом, обнял за плечи и притянул к себе:

– Вот и все, Саня… вот и все…

Это такое ужасное слово – «все». Какое-то очень уж емкое, вмещающее столько разного. И – безнадежное, когда его произносят таким вот тоном и в такой ситуации. Все. Больше никогда ничего не будет: ни боли, ни слез, ни страданий, ни улыбок, ни счастья. У меня не будет брата, у папы – сына. И в этот самый момент я была уверена: он жалеет о том, что сказал вчера. Наверное, останься Семен жив, папа ни за что не нарушил бы своего слова, но сегодня все эти проблемы и обиды казались такими незначительными. Что может сравниться со смертью? Ничего. Это та самая конечная точка, единственная и непреложная истина, которую нельзя опровергнуть.

* * *

Возвращение мужа оказалось весьма кстати. Едва взглянув на нас, обнявшихся поздно ночью на диване у камина, Саша понял, что произошло нечто ужасное.

– Кто? – спросил он негромко, и я прошептала:

– Семен…

– Семен?! – с удивлением переспросил муж. – Давай выйдем на пару минут.

Не так мне рисовалась встреча с ним, не в такой обстановке, когда отец молчит, разрывая мне сердце, когда брат с простреленным затылком лежит в городском морге, и надо заниматься похоронами, а хочется – любовью.

Я похлопала папу по руке и вышла вслед за Сашей, кутаясь в длинную шаль. Мы дошли до кухни, и я испытала угрызения совести – он же с дороги, наверняка хочет есть.

– Давай я разогрею, тут Галя наготовила…

– Не надо. Чайник вот поставим. Садись, Аленька, – он выдвинул тяжелый стул и усадил меня, а сам полез в шкаф за чашками.

Я сжала переносицу пальцами и пробормотала:

– Как глупо… только вчера они вот тут с отцом ругались – и…

– Ругались? – Саша сел и сцепил руки в замок. – На тему?

– Теперь уже все равно, наверное… понимаешь… – Я замялась, решая, говорить мужу или нет.

– Ты о чем?

– Я не знаю, что делать. Я дала ему слово – давно, много лет назад, и хранила обещание. Но теперь, когда папа узнал… и когда Семен… когда его уже нет…

– Аля, это длинное предисловие.

– Да, я знаю. Но мне трудно решить, трудно сделать выбор. И если не скажу я, то скажет папа, а ему это будет сложнее, чем мне – такой удар…

Я мялась, как школьница на первом свидании, и сама видела, что выгляжу до отчаяния глупо. Выбора уже нет – брат мертв, а папа в курсе. И папе будет тяжелее рассказать о вчерашней ссоре Акеле – потому что у него язык не повернется. Видит бог, я много лет соблюдала данное слово. Сейчас уже ничего невозможно усугубить или испортить. Набрав в легкие воздуха, я зажмурилась и произнесла:

– Саш… в общем, Семен был геем, и вчера папе кто-то об этом сообщил. Прислал фотографии, где Семка в постели со своим любовником. Папа устроил страшный скандал – думаю, тебе не нужно объяснять, – и выгнал Семку, велел вообще больше не появляться. И мне запретил…

– Ты, как всегда, ослушалась, – резюмировал муж, удивив меня тем, что ни единый мускул в его лице не дрогнул.

– Да, но… Ты просто не все еще знаешь. Семка вчера позвонил и сказал, что знает, кто это сделал. Ты ведь понимаешь, да, что по телефону такое не обсуждают? Я поехала к нему утром, но мой чип почему-то не открывал подъездную дверь, и я крикнула под окном, Семка хотел мне свои ключи в окно бросить, и вот тут… – Я замолчала, кусая губу. Вспоминать было тяжело.

– Где его телефон, у ментов? – вдруг спросил Сашка.

– Нет, у папы вроде. Мы в квартиру поднимались, так я видела, как он что-то со стола в карман смел. Возможно, что мобильник.

– Так, посиди тут, чайник закипит – налей, я сейчас.

Сашка стремительно вышел из кухни. Я догадалась, что он имел в виду, спрашивая, где телефон Семена. Мне тоже пришла в голову мысль, что какой-то из аппаратов – мой или его, а может, и оба – прослушивались, потому что ну очень уж совпало все.

Засвистел чайник, я встрепенулась и потянулась за заварником, налила себе и мужу, бросила в его чашку лимон и пару ложек сахара. Достала молоко из холодильника, плеснула в свою чашку, добавила мед – такой напиток помогал мне уснуть, но сегодня даже это вряд ли подействует. Я чувствовала напряжение в мышцах, как будто долго бегала с грузом на ногах и теперь никак не могу избавиться от этой тяжести. В голове шумело, начиналась мигрень, которая теперь, после ранения, стала посещать меня довольно часто. Только этого не хватало… Нам еще о многом нужно поговорить с Сашей, я не могу позволить себе раскиснуть от головной боли.

Когда муж снова спустился в кухню, в руках у него был Семкин мобильник. Саша сел, отхлебнул чаю и принялся колдовать с телефоном. Я не понимала в его манипуляциях ровным счетом ничего, но наблюдала с интересом. Через какое-то время муж отложил выключенный телефон и устало проговорил:

– Так и есть. Слушали его, потому и в курсе были всех ваших разговоров. Где твой телефон?

Я полезла в карман домашних брюк и протянула свой мобильный. Сашка проделал те же манипуляции и посмотрел на меня как-то странно:

– Аля, а ты в последнее время никаких помех в разговорах не замечала?

Я только плечами пожала:

– Да вроде нет… все как обычно, только корпус стал почему-то сильно нагреваться да еще иногда шумы и треск, но ты ведь знаешь, какая у нас связь, особенно тут, за городом.

– Н-да, папины детки, кто-то вас крепко «под колпак» посадил, – задумчиво протянул муж. – И как бы теперь быстро выяснить, кто именно…

Я молчала. То, что оба телефона прослушивались, стало очевидно еще утром, в тот момент, когда Семен летел из окна с простреленной головой. Кроме нас двоих, никто не знал о встрече. Как и о предмете предстоявшего разговора. Только из телефонного разговора накануне можно было извлечь информацию. Удивило и то, что муж никак не коснулся темы об ориентации Семена, просто принял к сведению – и все, не обсуждая, не осуждая и вообще никак не показывая своего отношения. Может, он прав в своем нежелании влезать в чужую интимную жизнь? Какая теперь разница, с кем спал мой брат, если его самого в живых уже нет.

– Иди спать, Аленька, – мягко сказал муж, дотянувшись рукой до моей руки и сжав ее. – Ты бледная совсем, глаза ввалились. Голова болит?

– Очень, – еле выдавила я, и Сашка мгновенно отреагировал, вскочил и бережно подхватил на руки:

– Идем, я тебя уложу.

Я уцепилась за его шею и прижалась носом к ключице. Сейчас уложит меня, помассирует с маслом две точки за ушами, и боль отступит. Он когда-то изучал техники точечного массажа, мотивируя интерес, как всегда, какими-то военными хитростями ниндзя, умевших ударом в болевую точку убивать мгновенно – либо так, что человек умирал только спустя время. Я как-то спросила, пробовал ли он когда-то сам такой способ, но Сашка только покачал головой:

– Аленька, это сложное искусство, которому обучались годами и которое нельзя постичь походя, из праздного любопытства, не говоря уже о том, чтобы применить когда-то без нужды и практики.

Не знаю, как насчет убийства, но лечебную технику он освоил в полном объеме и часто практиковал на мне, спасая от мигреней, которые не снимались порой даже таблетками.

Сквозь пелену неглубокого сна я слышала рядом ровное дыхание мужа, и оно давало ощущение надежности и полной защищенности. Вот он лежит рядом со мной – значит, я в безопасности, со мной ничего плохого не случится.

* * *

На похоронах брата я не была – как, собственно, и вообще никто. Их просто не было, похорон. Папа распорядился кремировать тело Семена и вдвоем с телохранителем Борисом увез урну на кладбище и захоронил в той же оградке, где лежал Слава. Больше ничего – ни слов, ни речей, ни даже простых поминок дома. Вечером все шло как обычно – ужин втроем, и ни единого упоминания о Семене, как будто его и вовсе не было. Да, мой папа всегда был человеком слова – приняв решение, отрезал навсегда. Но даже Акела, которому я все рассказала о причинах ссоры отца и брата, считал, что папа поступил слишком круто.

* * *

В доме стало как-то совсем тихо. И Галя, и я, и даже отец ходили хмурые и подавленные, почти не общались и собирались только за ужином. Акела не комментировал, но вечером, лежа в постели, часто обнимал меня за плечи и тихо спрашивал:

– Тебе тяжело, малышка?