Текст книги "Убей свою любовь"

– Да, – честно признавалась я, прижимаясь к мужу всем телом. – Так тяжело, как прежде никогда не было. Как будто сверху могильная плита лежит и давит, давит… а я бьюсь под ней и не могу, нет сил…

Он гладил меня по голове, по плечам, поднимал на руки и носил по комнате, как маленькую. Мне не становилось легче, наоборот – чувство опасности, нависшее над семьей, все сильнее сжимало меня в тиски, так, что казалось – еще чуть-чуть, и я задохнусь. Я просыпалась и кашляла, словно действительно нечем было дышать. Это состояние охватывало меня все плотнее, даже Новый год – свой любимый праздник – я провела в своей комнате, укрывшись с головой одеялом, и ни отец, ни муж так и не смогли уговорить меня спуститься вниз.

И, как апофеоз, явился мой Зорро, как про себя я окрестила того человека в маске. Его звонок застал меня в постели, лежащей по привычке уже с головой под одеялом.

– Саша, у меня есть просьба.

Больше всего на свете мне хотелось заорать и послать его куда подальше, и я уже набрала воздуха в легкие, но в последний момент, когда рот уже открылся, в голове вспышкой мелькнула картинка: горящая машина и в ней – Сашка. Я поперхнулась воздухом и закашлялась, давя в себе крик.

– Что с тобой? – недовольно спросил собеседник, и я выдавила:

– Простыла…

– Ничего, дорогая, поправишься.

– Что тебе нужно?

– Ты.

– Это не ответ.

– Ответ, – с нажимом произнес он. – Мне нужна ты. И я тебя получу, даже если для этого придется вырезать всю твою семью. Как твоего брата, – раздался гортанный смешок, и вот в этот момент я почему-то утратила чувство опасности.

Именно после слов о Семене мне все стало ясно. Этот человек убил не только его, но и Славу тоже. Именно в семье Бесо нужно искать корни всех бед. Пусть сам Бесо не причастен – но кто-то из его родни. Этот человек был родственником Бесо, я могла прозакладывать голову.

– Пошел ты! – выпалила я. – И больше никогда не смей меня беспокоить – меня или кого-то из моей семьи, иначе – клянусь – я найду тебя и убью. А как я умею это делать, ты видел.

– Ты сделала выбор, Саша, – сказал он почти ласково. – Теперь обижаться не на кого. Угадай, кого я сейчас вижу? Не можешь?

Я швырнула телефон на пол, вскочила и растоптала его, сильно поранив босую ступню острым осколком пластикового корпуса. Вид собственной крови только раззадорил меня и ввел в какой-то странный и ужасный раж. Я вдруг расхохоталась, как сумасшедшая жена графа Рочестера из «Джен Эйр», скинула пижаму и понеслась в гардеробную, оставляя за собой кровавые следы на белом ковровом покрытии. Наскоро забинтовав ногу, выхватила с полки кожаные брюки, свитер и кожаную косуху, нашарила среди обувных коробок ту, в которой хранились мои старые, видавшие виды берцы, и принялась лихорадочно одеваться.

Отец и Акела были в банке, позволить себе долгие праздники они не могли, и это мне только на руку – я хотя бы знала, где искать. Пробежав в кабинет отца, я открыла оружейный сейф, привинченный к полу, и вынула свой пистолет, прихватив две обоймы, рассовала все это добро по карманам и спустилась вниз, сняла с маленькой дощечки ключи от мотоцикла. Не соображая, что делаю и что собираюсь сделать дальше, я вылетела из дома и метнулась к гаражу.

«Харлей» стоял на прежнем месте, зажатый с двух сторон машинами, и я с большим трудом выволокла его на улицу, надела шлем и завела двигатель. Охранник на воротах был настолько удивлен и шокирован, что, видимо, по инерции нажал кнопку пульта, и ворота поехали в сторону, выпуская меня на улицу. Мотоцикл взревел, и я с удивлением отметила, что подняла его на заднее колесо. Снег летел во все стороны, а я думала не о том, что могу разбиться на скользкой и плохо укатанной трассе, а о том, что могу просто не успеть. Только теперь я отдала себе отчет в том, куда и зачем еду. Я неслась в город, чтобы спасти человека, без которого жизнь не представляла ни смысла, ни ценности.

* * *

Я опоздала на какие-то секунды… Как раз в тот момент, когда я со всей дури влетела на парковку, в дальнем ее углу показался бегущий к своему джипу Акела. Я не успела ни крикнуть, ни затормозить – раздался оглушительный взрыв, и машина заполыхала точно так, как было в моем минутном видении во время разговора с Зорро. Волной меня сшибло с мотоцикла и перекинуло через крышу припаркованного рядом автомобиля, я больно ударилась о крыло соседней машины и потом о землю. Шлем спас голову, но тело наполнилось болью, словно водой. Боль переливалась во мне, выплескиваясь наружу одним сплошным:

– А-а-а-а-а…

С усилием поднявшись сперва на четвереньки, а потом и на ноги, я, хромая и приволакивая ногу, поковыляла к горевшему джипу. Там уже суетилась банковская охрана с огнетушителями и ведрами с песком, кто-то схватил меня за руку, но я разразилась таким матом, что мужчина невольно разжал пальцы. Шлем мешал, я сорвала его, едва не отрезав голову ремешком, и отшвырнула в сторону. Голову сразу обдало морозным воздухом, стало как-то легче. Обогнув машину, я увидела страшное. Мой Сашка лежал на спине, глядя в небо единственным глазом, со второго сорвало черный кожаный кружок, и теперь на его месте зиял безобразный рубец. Пиджак и рубаха на груди обуглились, одна рука, прижатая к груди, напоминала коричнево-красную корягу. Прежде здоровая половина лица сейчас была еще ужаснее, чем вторая, изуродованная в юности. Акела сгорел заживо…

Я взвыла и рухнула около него, сгребая под себя руками почерневший от копоти снег. Рядом оказались чьи-то ноги, и голос отца вдруг отчетливо произнес:

– Встань! Сейчас же встань и не вой, как по покойнику! Он жив, реанимация уже едет.

Я не верила ни словам, ни собственным глазам – Сашка действительно дышал, правда, при помощи кислородного мешка, который раздувал у его лица Борис.

– Саша… Сашенька, прости меня, это я виновата… это я…

– Александра, мать твою! – заорал отец и рывком поднял меня на ноги.

Я болталась и обвисала, не прекращая кричать, и тогда он крепко врезал мне по лицу раз и второй. Это было так неожиданно и так больно, что я моментально закрыла рот и взглянула на отца глазами, полными слез:

– Ты… ты никогда…

– Ну-ну, все-все, Кнопка, – папа прижал меня к себе, впечатал лицом в пиджак, но я только повторяла тоном обиженного ребенка:

– Ты же никогда… никогда раньше… как ты мог… ты… ты ведь не бил меня!

– Прости, Санька, иначе нельзя было. Возьми себя в руки, ты же Гельман!

– Я Сайгачева, слышишь?! И это мой муж! – Я вырвалась и повернулась туда, где уже бригада реаниматоров, взявшаяся невесть откуда, укладывала на носилки моего Сашку.

– Успокойся, сказал! – жестко велел отец, хватая меня за руку так, что я охнула. – С ним все будет в порядке.

Повернувшийся к нам врач неожиданно улыбнулся и подмигнул мне:

– Починим супруга вашего – будет лучше нового! Он физически крепкий, выдержит.

– Мне не надо нового… мне никого не надо, только его.

– Тогда тем более починим, – уверенно пообещал врач и легко вспрыгнул в салон реанимобиля.

Машина, воя сиреной и сверкая синей мигалкой, вылетела со двора. Когда звук сирены стал почти неслышен, я вдруг ощутила страшную слабость и одновременно боль во всем теле. Охнув, я легла на снег и закрыла глаза. Папа в испуге присел около меня и затряс:

– Саня, Санька, что с тобой?! Эй, вызовите еще «Скорую»! – крикнул он охране, но я помотала головой, так и не открыв глаз:

– Не надо… я полежу немного – и пройдет…

* * *

Ночевать я осталась в больнице, в пустой палате рядом с ожоговой реанимацией, где на аппарате ИВЛ лежал укутанный бинтами, как мумия, Акела. И этого бы мне не видать, если бы не папа, понявший, что бороться бесполезно, легче заплатить кому надо и оставить меня в покое.

– Пистолет отдай, – тихо шепнул он мне, улучив момент, но я отказалась:

– И не подумаю.

– Что – будешь тут в ВОХР играться?! – зло зашипел отец. – А ну как менты нагрянут? А ты тут со стволом в кармане?!

– Ну, так сделай, чтобы не нагрянули, – невозмутимо отрезала я.

– Дура! Загремишь ведь!

– Не боись, прорвемся, отец, – устало проговорила я и легла на кровать прямо в куртке и берцах. – Попроси, чтобы анальгину мне хоть дали, что ли, разрывается все…

Отец только рукой махнул и пошел искать заведующего.

Я лежала на спине, и перед глазами мелькали мухи – стопроцентное сотрясение мозга. Зверски тошнило и очень хотелось спать, но я знала, что мне нельзя делать этого. Могу отключиться и не услышать, если что-то произойдет. Папа принес упаковку таблеток, и я, с трудом поднявшись, выдавила несколько штук в горсть и запила водой из-под крана.

– Сдурела совсем, – прокомментировал папенька со вздохом.

– Слушай, что я сейчас скажу. – Я села на кровать, придерживаясь за спинку, чтобы не свалиться. – Ищи в родне Бесо. Ищи, папа – это оттуда. Я не могу доказать, но чувствую. Семена застрелил кто-то из них, тот, кто жив. Рамзес был не один, он вообще пешка, а рулит кто-то другой.

Папа наморщил лоб, но я видела, что он верит мне и старается прикинуть, кто бы это мог быть. Я же не могла предложить ничего, кроме грузинского акцента в странно знакомом голосе звонившего мне человека.

– Саня, да у него ведь одни девки в родне-то, – со вздохом сказал он через какое-то время. – Всегда сына хотел. Зятьям его ни к чему – они и без Бесо парни упакованные, один вообще американец. Нет, Кнопка, ошиблась ты…

– Папа, НЕТ! – Я повысила голос, и отец снова поморщился. – Я не могу объяснить, но у меня в голове что-то крутится, что-то, о чем я знаю, но никак не могу вспомнить.

– Дурь у тебя вертится, Сашка. Домой тебе надо, в постель, и успокоительного стакан.

– Постель есть и здесь, а так-то я и не нервничаю. Папа, вспомни, это очень важно. Есть кто-то, кому мы поперек горла – кто-то из семьи Бесо.

– Заладила… – буркнул папа, поднимаясь. – Ладно, ты лежи, я домой поеду, сюда Никиту пришлю, а пока Борьку оставлю, чтоб за дверью посидел – мало ли.

Это кстати. Я не слишком надеялась на свой изрядно потрепанный сегодня организм, поэтому от присутствия Бориса не отказалась.

* * *

Не помню, в какой момент я уснула, зато разбудили меня бесцеремонно и даже по-хамски. Я открыла глаза, чтобы сказать трясшему меня за плечи человеку, что думаю по поводу подобного обращения, но увидела только бешеные глаза из-под сдвинутого на брови голубого колпака:

– От вашей семейки одни неприятности! – гремел заведующий, почти волоком стаскивая меня с кровати. – Это что ж за дела такие, а?! Стоит только оказаться здесь кому-то из ваших, и больница напоминает учебный террористический центр!

– Так, стоп! – перебила я. – Помедленнее, потише и внятно – что произошло?

– А ты спала и не слышала?! Стрельба тут была, милочка, вот представьте себе – настоящая стрельба, и даже меткая местами!

Дальше я уже не стала выслушивать остроты доморощенного юмориста, отпихнула его безо всякого почтения и, схватив положенную мне белую накидку и бахилы, рванула в коридор. Бахилы полетели на пол, а я дернула дверь палаты, где лежал Сашка. Над ним колдовали медсестра и молодой парень в халате, и по их спокойным и размеренным движениям я поняла, что с мужем все в порядке – идет плановая перевязка.

– Простите, – пробормотала я, пятясь за дверь в своих берцах и подхватывая спадающую с плеч накидку.

Бориса не было, а на стене у двери красовалось буроватое пятно, напоминавшее кляксу. Подошедшая санитарка грубовато оттеснила меня плечом и принялась тряпкой стирать его, бурча под нос:

– Ходят тут… грязищу тягают… закон им не писан! Ишь, кровищей стену заляпали – ровно на бойне!

– Что тут было? – шепотом спросила я, и санитарка скосила глаза в мою сторону:

– А то не знаешь? Подстрелили бугая из ваших-то. Ночью оголец какой-то пришел, сказал – студент, мол, на практику, ночное дежурство. И пошел по палатам вроде как с обходом… А сюда ваш-то его и не пустил… А он развернулся и из револьверта в него…

– Из револьвера, – машинально поправила я, и санитарка взвилась:

– Грамотная?! А вот накось тряпку тебе, грамотная, да и вытирай тут за своими! Не наймовалась я на страсти такие на старости лет! – И, в самом деле сунув мне тряпку, удалилась.

Я растерянно стояла посреди коридора с мокрой тряпкой, отчаянно вонявшей дезраствором, и пыталась сообразить, что произошло в этом проходном дворе. Зачем им тут охрана? Для бутафории? Второй раз за два года повторяется история один в один. Только в прошлый раз на месте Акелы лежал отец, а реанимация была кардиологическая. Безотказная схема, я смотрю. Нарядился в халат – и гуляй где хочешь, а с собой хоть «Муху» притащи – никому дела нет. Порядочки…

Швырнув тряпку в угол, я пошла разыскивать врача. Оказалось, что у Бориса прострелено плечо, и он в послеоперационной палате хирургии. Ничего серьезного. А «практиканта» больничная охрана таки изловила и сдала в райотдел. Нужно срочно позвонить папе, но телефона у меня не имелось. Пришлось пойти на компромисс. Взамен на обещание как можно скорее забрать мужа в другое лечебное учреждение я получила мобильник одного из докторов и набрала номер отца. Услышав новости, папа первым делом стал выспрашивать, что со мной.

– Не до того! Я выспалась зато. Слушай, папа, надо потрясти этого студента, пока он свежий. Может, ты позвонишь Маросейкину?

Полковник был старым папиным должником и добра не забывал, но, надо отдать должное моему родителю, тот никогда не использовал это в своих целях. Только мне Маросейкин помог однажды и по собственной инициативе, когда примерно в такой же ситуации нужно было вывезти отца из больницы и доставить домой. Думаю, что и сейчас он не откажет, дело-то плевое – закрыть задержанного в отдельный тихий кабинет с шумоизолирующими стенами, а под видом адвоката запустить туда кого-нибудь из папиных ребят. Или самого папу – если захочет.

Папа захотел. И разговор, который он мне вкратце пересказал, приехав в больницу через три часа, оказался коротким и эффективным. Ну, печень орган нежный, страшно не любит, когда в него – кулаком. Зато теперь мы четко понимали, что опасность висит до сих пор, и опасность куда более серьезная. Акелу нужно было срочно увозить, и это Маросейкин тоже взял на себя. Дежавю…

* * *

Однако заведующий собирался проститься с нами куда раньше, чем подъедут люди на микроавтобусе, а потому после перевязки Сашку укололи наркотиком и погрузили на каталку, собираясь вывезти пока в холл приемного отделения. Это мне не понравилось – там огромные окна-витрины, все как на ладони.

– Я вас прошу – не вывозите его пока! Пожалуйста, только не вывозите на улицу! Пусть сперва ОМОН подъедет! – Я вцепилась в рукав халата заведующего отделением, и он, совершенно одуревший от нашего многоголосого присутствия в его владениях, буркнул:

– Да что случится-то? Простудить боитесь?

Очередная его острота мне снова не понравилась, и я выразилась прямо и откровенно:

– Ага, сквозняков опасаюсь, до дыр в голове! Знаете, есть такие сквознякообразующие устройства, называются снайперская винтовка Драгунова? Так вот из них сквозит за милую душу! И я не хочу, чтобы эта участь постигла моего мужа, ясно вам, доктор?

– Ясно, – растерянно пробормотал напуганный лекарь. – Хорошо, дождемся ОМОНа.

Спецы от полковника Маросейкина явились буквально тут же и наскоро осмотрели все, но ничего подозрительного нигде не обнаружили. У меня же внутри ворочался комок страха. Я интуитивно чувствовала опасность и боялась, что не ошибаюсь. Оставив папу около Акелы, я пошла наперерез двигавшемуся от машины к приемному покою полковнику.

– Погодите еще пару минут, а? – попросила я уже Маросейкина, и тот удивленно уставился на меня:

– Саша, вы перестали мне доверять?

– Нет, но… понимаете, я чувствую… – Я сбивчиво пыталась донести до него свою мысль, но понимала, что делаю это как-то неправильно и неэффективно. – Словом, можно, я с телохранителем вон то здание осмотрю? – И я указала на трехэтажную прачечную, совмещенную с отделением судебно-медицинской экспертизы и моргом. По моим понятиям, это было наиболее удобное место для обзора всего двора и крыльца приемного отделения в частности. И плюс к тому – удобное место для того, чтобы незаметно скрыться, попав сразу за забор лечебного учреждения. Я бы залегла именно там.

Маросейкин махнул рукой, но я увидела в его глазах интерес – все-таки полковник мне поверил.

– Может, бойца возьмете?

– Нет, я сама. У меня достаточно маленький вес, не буду шуметь, если там кто-то есть, а ваши… лоси могут просто нечаянно лишнего шума наделать – понимаете? Если там снайпер – у него все органы чувств работают обостренно…

Маросейкин, человек опытный и профессиональный, не принял мои слова за бабью дурь.

– Хорошо. Но все-таки… Хамедулин, Кирилов, подстрахуйте девушку! – крикнул он, и тут же рядом со мной и Никитой выросли два парня в натянутых на лица масках.

Не знаю, какое чутье повело меня туда, на чердак прачечной. Не бывает так, чтобы где завтракал, туда и обедать явился. Но меня тянуло именно в то место, на котором пару лет назад омоновцы, помогавшие мне вывезти раненого отца из больницы, обнаружили оборудованную снайперскую «лежку». Именно отсюда был произведен выстрел тогда, и чудом я осталась жива. Не знаю почему, но мне очень хотелось посмотреть, что там сейчас. Знаком дав понять неотлучно следовавшему за мной Никите и омоновцам, чтобы остались, я пошла вперед. Нехорошие предчувствия гнали меня вверх по лестнице, и я, зажав в руке пистолет, осторожно кралась выше и выше, боясь издать лишний звук. В дверном проеме я замерла, прислушиваясь. На чердаке было тихо. Пошла дальше, прижимаясь спиной к стене и молясь, чтобы под ноги не попало что-то хрусткое или ломкое, часто замирала на месте и закрывала глаза, выравнивая дыхание. У небольшого окна, выходившего как раз на крыльцо приемного покоя, спиной ко мне лежал человек. В руках он держал карабин, приникнув к оптике глазом, и, похоже, занятие так увлекло его, что он совсем забыл об осторожности. Нужно было действовать. Я прицелилась, и тут человек дернулся от отдачи приклада:

– Гаме мшвидобиса[4]4
  Спокойной ночи (груз.).


[Закрыть], – проговорил он отчетливо, и я вдруг поняла, что в этот самый момент он убил моего мужа.

Я собрала всю волю в кулак и влепила пулю в обтянутый трикотажной шапочкой затылок. Снайпер дернулся всем телом и вытянулся, уронив простреленную голову на карабин.

– Гаме мшвидобиса! – процедила я фразу, неоднократно слышанную от Бесо, и только сейчас позволила себе выглянуть в окно.

Мне показалось, что я схожу с ума. Посреди двора стояла каталка, с которой ветром сорвало простыню, а на ней… на ней я увидела только свернутые одеяла и манекен, который используется для обучения студентов основам реанимации. Его любовно зовут «Вася», «Петя» или еще каким-то мужским именем. В левом виске «Васи» зияла дыра такого размера, что даже отсюда я прекрасно ее видела. Черт подери, а что происходит?! Где мой муж?!

На лестнице раздался топот, и я вскинула пистолет, но услышала крик:

– Александра Ефимовна, это я, Никита!

Вздохнув с облегчением, я опустила оружие. Телохранитель, оглядев чердак, мгновенно оценил ситуацию.

– О, мокруха, однако… Так, ствол сюда давайте, быстро. – Он поманил меня ладонью, и я послушно отдала пистолет. – Хорошо. Сейчас пацанов приведу, надо труп куда-то…

– Уйди, уйди отсюда, оставь меня одну! – рявкнула я, не выдержав его деловитого тона, и Никита, пожав плечами, вышел из чердачного помещения. В тот самый момент, когда я увидела манекен на каталке, мне стало легко и свободно, и страх за жизнь мужа перестал меня сковывать. Акела жив – и в безопасности. Теперь можно наконец узнать, с кем же я имела дело.

Присев на корточки, я потянулась к трикотажной маске-шапочке и стащила ее. Поднявшись, пинком перевернула тело на бок и похолодела. Стены словно разошлись, раздвинулись, и я ощутила себя так, как будто стояла голой на ветру. И никаких чувств – только ужас, ледяной кошмар, сковавший мышцы.

Я смотрела на скрюченное тело человека, всего сутки назад диктовавшего мне условия, и в памяти всплывали картинки. Четкие картинки, мгновенно заполнившие пробелы моей памяти, как кусочки пазла, наконец-то найденные и поставленные на свое место.

Мне четырнадцать лет, у меня день рождения. Зима, снег, во дворе специально выстроена огромная ледяная горка. Праздник будет прямо тут, во дворе, в специально натянутом шатре, где пол подогревается, а по углам расставлены огромные грелки-фонари. Папа пригласил самого модного молодого певца, крутейшего диджея с MTV – словом, расстарался. За моими одноклассниками по домам ездил нанятый папой лимузин с баром, набитым шоколадом, чипсами и кока-колой. И именно в тот день я второй раз увидела этого человека. Вернее – мальчика-подростка лет шестнадцати, худенького, высокого, с большими печальными глазами в пушистых длинных ресницах. Прошлым летом мы катались на его велосипеде в усадьбе Бесо. Медея была в отъезде, а Рамзес, ее племянник, и этот мальчик скрашивали Бесо одинокие летние месяцы. И вот сегодня папа сказал, что Бесо приедет не один. Реваз – так звали этого мальчика. Реваз Кабоблишвили. Меня в тот момент не удивило, что он носит ту же фамилию, что и Бесо – вернее, я не обратила на это никакого внимания. Причину этого я узнала ровно через полгода, когда этого парнишку нашли висящим на нашем заборе в петле из брючного ремня. Только умелые действия охранников отца спасли ему жизнь. Причиной такого нелепого поступка явилась я – вернее, мой отказ встречаться с ним. Он приезжал ко мне все эти полгода, встречал у школы, ждал после тренировок в клубе, приглашал в кино. Он абсолютно мне не нравился. И именно в тот злополучный июньский день я и сказала, что больше не хочу, чтобы он появлялся в нашем доме. Реваз весь вспыхнул и ушел, а через два часа охрана, делавшая обход периметра, обнаружила его висящим на заборе. К счастью, это произошло буквально за несколько секунд до их появления, а потому Реваз остался жив. Папа позвонил Бесо, и когда тот приехал, я, подкравшись к двери комнаты, где лежал под присмотром врача Реваз, услышала нечто, заставившее меня оцепенеть на довольно длительный срок. Моя подростковая психика просто не справилась с информацией. Это произвело на меня такое сильное впечатление, что я неделю боялась выходить на улицу, а однажды проснулась и поняла, что ничего не помню. И этот провал в памяти преследовал меня вплоть до сегодняшнего дня, когда я сдернула трикотажную маску с лица своего заказчика, который одновременно стал и моей жертвой. Реваз Кабоблишвили, внебрачный сын Бесо, которого он скрывал от Медеи, и только мой отец знал обо всем. Реваз, выросший в детдоме, а потом живший у дальних родственников. Бесо отчаянно страдал от этого, но Медея ни за что не позволила бы ему взять мальчика к себе – он стал бы для нее напоминанием об измене мужа. И Бесо тайком встречался с ним, давал деньги, помогал чем мог и старался как-то участвовать в его жизни. После того случая Бесо отправил Реваза в суворовское училище, но туда каким-то образом просочились слухи о неудавшемся самоубийстве, и для самолюбивого парня это стало настоящим кошмаром. Не выдержав, он сбежал оттуда и больше не приближался ко мне и к нашему дому. Я слышала об этом из разговоров отца и Бесо, но в то время это имя мне ни о чем не говорило – моя память блокировала все, что было связано с ним. А Реваз затаился и выжидал момент.

И, кажется, Бесо отчасти подозревал Реваза в тех неприятностях, что валились на нашу семью, как груши из рваного мешка. Подозревал – но до конца не верил, отцовское сердце никак не хотело мириться. А выросший мальчик Реваз отчаянно мстил. Кто бы мог подумать…

Он так тщательно следил за нами, так продумывал каждый ход, ввязал даже Рамзеса, который помогал ему против воли, будучи завязанным с наркоторговцами и страшно боявшийся того, что Бесо узнает. Шантаж, старый добрый метод, действующий безотказно и эффективно. Нужно просто знать слабое место.

И это именно Реваз, отслеживавший все, что происходило в нашей семье, уговорил Василину Ямских помочь ему. Та, все еще не простившая ни мне, ни отцу публичного унижения при открытии салона, с охотой согласилась. Она приехала в банк и забрала свои алмазы, а потом Реваз сфотографировал их и подбросил фотографию в машину моему мужу. Он тонко рассчитал все: и что папа обратится к дяде Леве, и что поручит он это дело только Акеле, а потому решил еще и ликвидировать ставшего ненужным исполнителя. Прекрасная Василина собиралась шантажировать моего отца, обещая предать огласке тот факт, что из банка пропали ценности, но, видимо, ждала разрешения подельника. Теперь не дождется… Слишком быстро начали развиваться события, у Реваза просто сдали нервы, и машина моего мужа взлетела на воздух. Сашке повезло – он не успел сесть внутрь, слишком рано исполнитель нажал на кнопку. Реваз подстраховался, так как знал, что я рано или поздно откажусь ему повиноваться. И он придумал такой адский план – чтобы Акела погиб если не от моей руки, так на моих глазах. Все рассчитал – и то, что я сразу после разговора с ним рвану в банк, и даже то, что в экстремальной ситуации сяду на мотоцикл. Даже скорость, видимо, прикинул. Интересно, что было бы, успей я рассказать мужу обо всем?

* * *

После суматохи с перевозкой Саши домой я прилегла рядом с ним на раскладушку в зашторенной комнате и закрыла глаза. Очень уж я перенапряглась за эти два дня, казалось, что каждая мышца натянута до предела, каждый нерв – вот-вот лопнет. Я даже ощущала, как все это вибрирует.

– Что с тобой, малышка? – хрипло спросил Акела, дотрагиваясь до меня здоровой рукой.

– Я устала…

Мне так хотелось обнять его, но я боялась причинить боль обожженному телу, а потому даже дышать рядом старалась пореже. Еще учась в институте, я слышала от преподавателей по хирургии, что люди с таким процентом ожога испытывают боли даже при движении воздуха – именно потому перед транспортировкой заведующий распорядился вколоть наркотики. Что мне делать, если эти боли станут постоянными? Как я смогу облегчить их? В голову лезла всякая чушь. Не так давно в городе случилась жуткая история с медсестрой той же больницы, где лежал Саша. Ее муж пострадал от взрыва баллона с газом, сильные ожоги вызывали дикие боли, мужчина кричал днями и ночами, а того количества наркотиков, что отпускали по рецепту, не хватало даже на полдня. Девчонка сперва научилась обманывать врачей в стационаре, вводя больным вместо промедола физраствор, а шприц с наркотиком выносила в кармане, но и этого было недостаточно – даже в реанимации назначения промедола не так часты. Кроме того, все-таки нужно обладать определенной ловкостью рук, чтобы провернуть такое – наркотик набирается в шприц и вводится в присутствии врача, ампула сдается под кучу росписей. Как уж там она ухитрялась подменить шприц, не знаю, но риск был. Состояние мужа все ухудшалось, и в конце концов она не выдержала и во время дежурства выкрала ключи от сейфа, где хранились наркотики. Да, это была отчасти и вина ответственного врача – ну, как можно выпустить из рук ключи от сейфа? Но факт остался фактом – ее задержали и осудили, а муж, еще когда шло следствие, не вынес болей и удавился на простыне. Вот такая жуть… Меня потом долго преследовала картина – обожженный умирающий от боли человек наматывает себе на шею простыню. Нет, мой Сашка – сильный, он справится. Я произносила это как молитву, как заклинание, надеясь, что там, наверху, меня услышат и хоть как-то облегчат страдания моего любимого.

Неожиданно позвонил Маросейкин и попросил разрешения подъехать. Я с удивлением согласилась – что это ему нужно на ночь глядя? Полковник прикатил на своем автомобиле и привез какой-то конверт.

– Я подумал, что вам будет интересно вот это, – конверт он протянул мне. – Там, конечно, ксерокопии, оригинал я взять не мог, как вы понимаете.

– А что это? – с любопытством крутя конверт, спросила я.

– Это записки Реваза Кабоблишвили. Почитайте на досуге, Саша, только сперва… – он замялся. – Нужно что-то успокоительное, очень уж информация… хм…

– Ничего, справлюсь, – самоуверенно заявила я и поблагодарила полковника, предложив зайти и выпить чаю, но он отказался.

– Домой тороплюсь, я и так сегодня припозднился.

Я знала от отца, что жена полковника ждет ребенка, и Маросейкин трясется над ней, что вполне объяснимо: в тридцать девять лет носить первенца – дело такое…

Маросейкин отбыл, а я, проверив, спит ли Саша, уселась в кресло возле окна, поставила на подоконник пепельницу и спиртовку с туркой и погрузилась в чтение ксерокопий. Через десять минут я убедилась, что полковник был прав насчет успокоительного…

* * *

«Почему в жизни нет справедливости? Почему кому-то все, а кому-то ничего, даже элементарного – родительской любви? Я его кровь, единственный сын, а вынужден приезжать в дом крадучись, когда эта его кадушка-жена куда-то убралась! Почему дядя Фима дает Сашке все, несмотря ни на какие обстоятельства? Ее любят, окружают заботой – до сих пор, хотя она уже замужем. Ненавижу счастливчиков».

* * *

«Как труслив и слаб пьющий. Не зря говорят – алкоголь лишает разума и осторожности. Сыграй на слабости – и верти человеком как хочешь. Я умею ждать. Для меня дело чести наказать эту семейку за все, что они сделали. Если бы не они… Ничего. Справедливость восторжествует – даже если мне придется залить кровью город».

* * *

«Как же она стала хороша… И как могла выйти замуж за этого урода? Неужели ей не бывает страшно или противно? Он же калека! Старик… Она предпочла его – мне! А ведь я так люблю ее, она прекрасно это знает. Я люблю ее с детства, с того дня, как увидел. Ничего, я еще получу ее. Потому что так будет справедливо».

* * *

«Я и не подозревал, что все так обернется. Этот Акела обыграл меня. Подвел под пулю Славку – надо же! Но исполнитель-то мой каков лох… Повестись на телку! Это же надо – на проститутке спалиться! Талант… Ничего, все еще впереди».

* * *

«Ха-ха, Сема-Саймон!!! Интересно, если дядя Фима узнает – что будет? Он его сразу убьет или выкинет нечто, чтобы подыхал подольше? Тьфу, мразь. Ничего, зато это моя карманная мразь, которая сделает все, что я захочу».

* * *

«Ох, мерзотный же тип этот Семин любовник. Убить бы его, да пачкаться не хочется. А Семочка-то оказался крепче, чем я думал. Славка не ломался, сразу согласился. А этот, хоть и петушня, а все честь по чести – не могу, мол, на отца родного. Ничего, сможешь – если захочешь своего любовничка увидеть».

* * *

«Это же надо… Вместо заветного «да, я согласна» я получил от любимой женщины пулю в ногу. Как я мог упустить, что они так близки с Семеном! И как мог не вспомнить, что она хорошо стреляет. Разрядница как-никак, дядя Фима еще когда хвалился перед отцом – мол, Сашка моя в тире самое малое девяносто из ста выбивает. Ну, это я сегодня в полной мере ощутил – два трупа сам лично выволок. И пуля в ноге. Молодец, девочка, ничего не скажешь».