Текст книги "Учись слушать. Серфинг на радиоволне"
![](/books_files/covers/thumbs_240/uchis-slushat-serfing-na-radiovolne-226610.jpg)
Автор книги: Марина Москвина
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
«И в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио!»
Естественно, мой взор был устремлен исключительно в небеса. Лёня Тишков как-то не зажегся, а мы только и думали об инопланетянах. Сергей в своей общей тетради в клеточку писал:
Жду ночь и день инопланетян,
Они ко мне не приходят…
А может, это все обман
И за нос меня водят?
Но в черном небе, знаю я,
Он появиться должен.
Хороший он? Плохой?..
Я искренне верила: уж ко мне-то обязательно прилетит просветленный инопланетянин в шелестящем скафандре и позовет в иные галактики – туда, где… под небом го-лу-бым есть го-род зо-ло-той, с прозра-ачными воротами и яс-но-ю звездой! Ме-ня там встретит огнегривый лев и синий вол, исполненный очей. С ними золотой орел небе-есный, чей так светел взор незабыва-е-мый!..
Ничтоже сумняшеся, рискнула я исполнить эту песню в эфире, пытаясь осилить ее целиком, подыгрывая себе на гитаре, вплетая в нехитрый аккомпанемент некое подобие средневекового лютневого наигрыша.
Первым не выдержал моего исполнения «Города золотого» Виктор Трухан. Прямо посреди песни он включил режиссерский микрофон и громко произнес на весь Союз Советских Социалистических Республик:
– Фальшивишь!
– Витька, – я отозвалась прозой, и это, конечно, тоже прозвучало в эфире, – дай допеть – очень хочется!
– Ну если очень хочется – допой! – великодушно разрешил он, умывая руки.
– …А в не-бе голубом го-рит одна звезда, она твоя, о, ангел мой, она твоя все-гда! – я продолжала, как бог на душу положит, окончательно попирая канон Хвостенко – Гребенщикова. – …Кто любит – тот любим, кто светел, тот и свят!.. – я пела с такой несокрушимой силой, что наш музыкальный редактор Андрей Карпенко потом говорил: есть такие люди, вроде Маринки Москвиной, которым надо позволить петь, как им вздумается. Правильно у них все равно не получится, а НЕ ПЕТЬ они просто не могут, их прямо на куски разорвет, если начать сдерживать.
Целиком восприимчивая, без единой запертой двери, без единого закрытого окна, я ждала встречи с чем-то непостижимым и безымянным.
– Марина, вы на верном пути, – подбадривал меня палеоуфолог Владимир Иванович Авинский. – Нельзя отгораживаться от внеземных цивилизаций! Как это бесславно – жить в мире зафиксированных понятий. Мы должны создавать атмосферу постоянно меняющихся представлений. Хорошо относиться к феноменам НЛО, телепатии, ясновидению, телекинезу, левитации, телепортации. И неустанно искать человекоподобных во Вселенной, не отрицая высшего разума в виде мыслящей плесени, океана, электромагнитных полей, мерцающих контуров. Может существовать цивилизация духов, которые вообще плоти не имеют. …Вплоть до лучистого человечества, по Циолковскому…
Кстати, многие уфологи в нашем университете не разрешали мне в радиопередачах называть НЛО космическими кораблями.
– Мы никого так не называем: инопланетяне, – говорили они строго, – UFO, или НЛО, – термин исторический, первичный и международный. Когда американский астронавт с «Джемини-4» увидел и сфотографировал сверкающее блюдце, он сказал: «Вовсе не значит, что это чей-то космический корабль. Вовсе не значит, что это НЕ космический корабль. Это Неопознанный Летающий Объект. И прошу оставить меня в покое!»
Владимир Георгиевич Ажажа сурово меня отчитывал:
– Почему вы называете их внеземными объектами? Встречи ведь происходят на Земле. Значит, мы видим перед собой особую форму земной жизни. Здесь, на планете, вполне могут находиться неведомые нам эфирные пространства. И совершенно неясно, кто тут хозяева – мы или они. Что если мы как раз инопланетяне, а они коренные обитатели Земли?
И в качестве домашнего задания вручил мне для всестороннего изучения статью профессора Казначеева «Инопланетяне или сопланетники?».
Ее содержание я честно довела до умов радиослушателей. Правда, сама уже не понимала – кто, собственно, меня слушает? Дети или взрослые? Или запредельные старики? Или накурившиеся подростки, пьющие в подворотнях пиво? Потому что письма приходили от всех слоев населения, но очень многие люди, которые мне писали, явно были немного не в себе. Кое-кто исписывал целые тетрадки корявым почерком, так что прочитывалось только: «Здравствуй, Марина!» – остальное неразборчиво.
Однако радийному начальству мы твердили, глядя прямо в голубые глаза, что передача – детская, абсолютно утопическая, типа «Туманности Андромеды» Ивана Ефремова, «Головы профессора Доуэля» Беляева или «Аэлиты» Алексея Толстого.
Действительно, дети радостно откликались, вступали в разговор. Поэтому на «летучки» Жанна честно притаскивала пачки писем от ребят: «Маринка! Вчера я гулял с бабушкой во дворе и видел летающую тарелку. Она светилась, кружилась, а потом – фьють! И улетела…»
Я же – под композицию Свиридова «Время, вперед!» – сообщала всерьез, не шутя, без скидки на возраст и умственное развитие радиослушателей:
– Космиты или местные? – вот он, краеугольный камень уфологии. Возможно, мы не одни на этой Земле, а НЛО – живая земная цивилизация, более древняя и высокая – словом, параллельные миры, поэтому мы с ними в большинстве своем не сталкиваемся. Только иногда они заглядывают к нам в окошко и тут же прячутся…
На что писатель Саша Дорофеев (он вскоре уехал в Мексику, прожил там много лет, теперь вернулся в Москву и очень полюбил гулять по Эльдорадовскому переулку), памятуя о моем пристрастии к разным неопознанным объектам, рассказывал, покуривая трубочку:
– Мой товарищ просыпается утром, а у него по груди кто-то бегает. Пригляделся, а это маленькие милиционеры. Он им: кыш, кыш! А они все равно. Тогда он согнал их с груди и платочек расстелил. Они сбежались, а он раз! – платочек и завязал. И несет их в милицию к самому главному начальнику. «Что, – говорит, – распустили сотрудников?» – «А в чем дело?» – «Бегают, – говорит, – по груди». – «Как так?» – «А вот так!» Платочек на стол и развязывает. Тот говорит: «Обождите, товарищ. Я с ними мигом разберусь». Вышел, возвращается с двумя милиционерами. Те моего товарища к стулу привязали и в психбольницу увезли.
– И ничего в этом нет хорошего, – отвечала я Дорофееву. – Люди не дают себе труда проникнуть в мир другого человека, отозваться на его надежды и чаяния. То, что тебе представляется непрошибаемой материей, для твоего брата или свата – всего лишь ночной зефир струит эфир…
Так устроен глаз человека, мы видим малую толику мира, нам не по силам выдержать это зрелище во всей полноте и разнообразии. Но уже древние мудрецы отлично знали: существует не только видимый мир, но и невидимый, тонкий, и мы находимся в таинственной связи с ним, хотим этого или нет.
Раньше все миры были переплетены, никто ни от кого не прятался. Существа иных измерений и цивилизаций открывались взору первобытных славян, египтян, греков, средиземноморцев, индусов – люди воспринимали их естественным образом, как предвечные духовные силы ветра, грома, дождя, жизни, смерти, плодородия…
– Теперь не тот, конечно, период, – докладывала я весомо и авторитетно. – В нашей повседневной жизни потусторонние герои не слишком бросаются в глаза, но и сейчас они вполне могут сфотографироваться на фоне памятника Пушкину или… Пизанской башни. Это подтверждают радиолокаторы, кинокамеры и даже обычные фотоаппараты.
Неподалеку от Генуи, в пустынной местности Аренцано, итальянский исследователь Лучиано Бокконе устроил фотолабораторию и оснастил ее сверхчувствительной аппаратурой, которая чутко реагировала на разные излучения, электромагнитные и гравитационные поля. Как только приборы отмечали что-то не в природе вещей (или собака залает, а никого нет), Лучиано – щелк! И сфотографирует. Правда, он снимал в невидимом глазу спектре – инфракрасном.
За три года наблюдений пустого пространства вокруг уединенного холма ученый обнаружил какие-то странные формы жизни, реальные и разумные, в виде тающих облаков и неясных сгустков, плотных и непрозрачных, огромных амеб, висящих в воздухе, мифических животных – крылатых грифонов и даже светящиеся фигуры, своими очертаниями напоминающие человеческие.
– Они излучают свет, тепло, – поражался Бокконе, – обладают магнитными свойствами. Какая-то особая, не биологическая форма жизни, но плазменная или эфирная – легкая, воздушная. Возможно, это самые первые разумные обитатели Земли, пришедшие из незапамятного прошлого планеты…
Эти творения упоминаются в древних письменах индейцев тольтеков. Тольтеки называли себя «видящими». Они оставили свидетельства о том, что Землю населяет бесчисленное множество «великих полос или диапазонов эманаций», организующих материю.
«Видящий» Константин Циолковский тоже вел наблюдения в невидимых диапазонах: «Материя не сразу появилась такой плотности, как сейчас, – записывал он в дневниках. – Были стадии несравненно более разреженной материи. Она могла создать существа, нам сейчас недоступные, невидимые. ‹…› Сколько прошло эпох, сколько возможностей для образования разумных существ, непостижимых для нас! Каково их влияние на нас, каковы их отношения между собой, мы не знаем».
Могу вообразить, как был ошарашен прозревший синьор Лучиано, стоя одиноко на холме, когда увидел, что вокруг бурлит жизнь! В двух шагах от него скользили по земле и летали на разных высотах «грифоны». Они стремительно катились под гору или неподвижно висели в небе над Генуей, взлетали и приземлялись. А то вдруг вытягивались, словно герои Льюиса Кэрролла, и, превратившись в гигантских дельфинов, гонялись за самолетами.
Он их назвал неоптеродактили – новые птеродактили. Если захотят – они видимые, не захотят – невидимые. А собаки с кошками видят их всегда, по крайней мере чуют.
(Лакки порою просыпался на рассвете и долго тревожно вглядывался в небо. Наверное, перед моим окном в этот миг на восходе солнца пролетали неоптеродактили. И Лакки их видел.)
Эх, жаль, я не могла взять интервью у славного Лучиано, побывать у него в лаборатории на вершине холма (могу вообразить, какой с высоты холма открывался вид на Генуэзский залив!), поглядеть вокруг сквозь изобретенную им оптику. Вот что было полностью нереально в советские времена: сорваться, поехать в Италию, встретиться с кем захочешь, побыть там в свое удовольствие…
Но жизнь такая интересная штука! Не прошло и десяти лет, как я познакомилась с нашим русским ученым, который независимо от итальянца Бокконе изобрел аппаратуру, способную фиксировать жизнь невидимок.
Случилось это так. Я же все время выступаю. Дети, дети!.. Библиотеки, школы, клубы, дома культуры, кинотеатры – огромные залы детей. А тут «Открытое общество» имени дедушки Сороса наладило гастроли детских писателей по всей России.
– Поехали развеяться в Нижний Тагил? – звала меня с собой предводитель наших походов, заведующая детским читальным залом Библиотеки иностранной литературы Ольга Мяэотс.
Еще она говорила:
– Ну, что? Махнем в Томск, отведем душу?
Проехали-пролетели всю Сибирь, Урал, Заполярье, Камчатку, Сахалин…
Воронеж не входил в наши производственные планы до тех пор, пока мне в руки случайно не попал журнал, где я прочитала, что именно в Воронеже геофизику, фотографу, кинолюбителю Генриху Силанову удалось запечатлеть на пленке полупрозрачных существ, парящих в атмосфере.
Все началось в Новохоперском районе под Воронежем, куда каждое лето Генрих Силанов привозил группу исследователей разных необычных явлений. Там знакомые летчики из Борисоглебского летного училища попросили Силанова помочь им разобраться с летающими объектами, которые часто во время учебных полетов преследуют самолеты. Причем ведут себя эти небесные хулиганы весьма логично: в точности повторяют траекторию самолета и нарочно мешают посадке.
Когда выяснилось, что в Воронеже проживает русский Лучиано Бокконе, я стала туда проситься. Несколько дней мы с Ольгой Мяэотс и поэтом Тимом Собакиным ударно выступали перед воронежской публикой. Наконец нам раздобыли адрес и телефон местного исследователя неопознанных летающих объектов Генриха Силанова.
Я ему позвонила, он пригласил нас в гости. Мы и Собакина собирались взять с собой, но в последний момент Тим занервничал, яростно ополчился на энергетические сгустки и, распалившись, бросил мне в лицо, что все эти гуманоиды – типичная дьявольщина. Я предложила Тиму остаться в гостинице. Собакин расстроился, обиделся, выпил лишнего и жалобно бормотал:
– На кого ж вы меня покидаете? Ладно, черт с вами, я тоже иду и буду молчать как рыба.
В общем, вел себя крайне противоречиво. Мы побоялись с ним связываться, вдруг в нем взыграет? Дружба дружбой, а решили его не брать. Чтобы он не нервировал воронежского ученого своим мятежным состоянием духа.
Был темный вечер. В Воронеже падал снег, а там такие ветлы старые на улицах растут. Особенно мне этот город запомнился памятниками писателям: как по дороге шагает золотой Андрей Платонов – полы пальто развеваются, чувствуется, что сильный ветер дует ему в лицо. Или Иван Сергеевич Бунин в натуральную величину, без всякого пьедестала, сидящий на кресле в парке, а рядом – неподдельный ирландский сеттер…
Кажется, мы заехали на окраину города. Здесь встретили нас уже не ветлы, а высоченные южные пирамидальные тополя. Снег повалил густыми хлопьями. Мы подняли головы и стали глядеть вверх, прищурившись, чтоб снегом не залепило глаза: сквозь облака просвечивали крупные голубые звезды. Их почти задевали, раскачиваясь на ветру, сверх всякой меры взмывшие ввысь обледенелые тополиные ветки.
Ни одна лампочка не горела в подъезде блочной пятиэтажки, зато на пятом этаже в потоке электрического света возник сам Генрих Силанов. Заблаговременно – без стука и звонка! (А то есть анекдот: тук-тук-тук! – стучатся к ясновидящей. А ясновидящая: «…КТО-О ТАМ?»)
Силанов был точно такой, как на фотографии в журнале, – глаз-алмаз, пронизывающий пространство, как рентген.
Мы с Ольгой купили большую коробку конфет – чернослив в шоколаде с миндальным орехом внутри. Генрих Михайлович усадил нас на кухне чай пить и давай рассказывать, как начинал охоту за НЛО с обычным фотоаппаратом и сколько у него возникало досадных недоразумений:
– То я встречал на снимках предметы, которых не видел в натуре, то наоборот – зримый объект, потрясающий воображение, ни на фотографию, ни на негатив почему-то не попадал!
В один прекрасный день Силанов понял: диапазон чувствительности глаза не совпадает с диапазоном объектива. Чтобы расширить оптические возможности в ультрафиолетовую часть спектра, он взялся выплавлять линзы из речного кварцевого песка и шлифовать их вручную, как триста лет назад Исаак Ньютон.
Мы с Ольгой наперебой восхищались проницательностью Генриха Михайловича. Поэтому тоже ему понравились. Особенно Ольга. Силанов прямо глаз с нее не сводил. Хотя я снимала его на видеокамеру и требовала смотреть в объектив.
Вообще я намеревалась сделать заодно и фильм про Новохоперскую аномальную зону – там вдоль реки на сотни километров с юга на север тянется тектонический разлом, так называемая геопатогенная зона, очень привлекательная для «летающих тарелок». В этом смысле Воронежская область не менее интересная, чем Памир. Думала, поеду летом с Генрихом Силановым в экспедицию, вступлю в контакт с неведомыми мирами. У меня уже и сценарную заявку на телевидении приняли (правда, потом отказали, мотивируя тем, что в стране не хватает средств даже на фильмы о хорошо заметных явлениях, а уж о невидимых – и подавно).
Два часа подряд Силанов демонстрировал нам фотографии диковинных звездолетов и портреты пришельцев крупным планом, которые наснимал своим аппаратом.
– Так это «наши» или «варяги» с других планет? – спрашивала я.
– Ни то ни другое, – отвечал Генрих Михайлович, – ОНИ не тратят на перемещение сотни тысяч лет, которые пришлось бы израсходовать нам, соберись мы на другие планеты. НЛО овладели временем и пространством. Судя по моим наблюдениям, они «прокалывают» пространство и мгновенно проникают в наш мир. Пожалуйста – над лесом появляется НЛО. Глазами я его не вижу. Но вдруг зашкалил магнитометр. Я схватил аппарат и неожиданно снял момент проникновения, тот самый «прокол». Обратите внимание, вокруг объекта пространство деформировалось. Как от камня, брошенного в воду, расходятся круги. Прямо волны разбегаются по картинке. Мы не знаем, какую энергию они используют, чтобы так возбудить пространство, деформировать, «проколоть» и очутиться здесь. Они, может, из будущего прилетают, понимаете? Зато мы видим, как у них происходит посадка, подзарядка. Этот НЛО я видел воочию, – рассказывал Генрих Михайлович. – Заметил яркие вспышки в небе. Сфотографировал – и, глядите, какой красавец сел на противоположном берегу Хопра! Плотно так сидит на земле, сам ярко светится, а ничего не освещает вокруг, не распространяет свет – в нашем понимании…
Порой их видно без всякой оптики. А иногда наоборот: снимаем красивый пейзаж и вдруг обнаруживаем на пленке – проявилось. Да просто чувствуешь: рядом что-то есть. Как это плазменное существо с человеческими очертаниями. Три метра ростом! При большом увеличении виден глаз и зуб, – говорил Силанов, явно любуясь прозрачным великаном, гордясь каждым зубом его и каждым глазом.
О! Парочка в скафандрах опускается с небес на землю. Они медленно приземляются вниз головой. Для них ведь не существует верха и низа.
А эти широкими шагами, деловой походкой шагают по воздуху над лесом – прочь от зависшего в небе аппарата. Три часа ночи. Яркая голубая вспышка – я снимаю. Загадочная фигура стоит у нас в лагере среди палаток и что-то темное держит в руке, похожее на чемодан.
– Командировочный, – вдруг подала голос Ольга, чем очень насмешила Генриха Михайловича.
– А этого симпатягу я называю снежным человеком. Он меня дважды провожал, – с нежностью вспоминал Генрих Михайлович. – Я отправился вечером на озеро Желтояр. Иду по лесной дороге, тишина, вижу боковым зрением: бесшумно – ни шороха, ни звука шагов, – громадная тень выплывает из-за дерева. Четырехметровая.
![](i_016.jpg)
Фото Леонида Тишкова
Необычная фотография с тенью, как будто зависшей отдельно в лесу, хотя самого объекта, отбрасывающего тень, мы не видим. Кажется, что это коллаж или иллюстрация к сказке Евгения Шварца, когда тень отделилась от хозяина и зажила своей жизнью. Между тем столь уникальная фотография получилась благодаря отражению реальной тени от глади реки на закате. Такой эффект возможен в редчайшем случае: если в одной точке времени и пространства сойдутся несколько условий: фотограф стоит на низком берегу реки, за спиной у него заходит солнце, его тень падает на реку, и сама река вместе с тенью отражается на высоком противоположном берегу. Словом, в мире возможны любые чудеса, нужна только предпосылка, чтобы они возникли и проявились.
Я шел, не упуская его из виду. Он понял, что его заметили. Проводил до кромки леса и остановился. Я пересек поле, добрался до озера, посидел на берегу. И все мысли у меня, естественно, о нем. Как я пожалел, что не взял с собой камеру! Когда я возвращался, он меня встретил на том же месте и проводил обратно до лагеря. Было уже поздно, темно. А утром я отправился туда, где он ждал меня вчера, и снял наугад. Я уже не видел его. А на фотографии, обратите внимание, он стоит и смотрит прямо на меня. По всем приметам – снежный человек: остроконечная голова, покрыт шерстью. Видимо, такой тип гуманоидов.
– Нет, ну надо же, – говорю, разглядывая снимок. – Вполне человекообразная фигура, довольно объемная. Главное, не просвечивает.
– Я же и говорю: нормальная форма жизни, только плазменная, – радостно воскликнул Генрих Михайлович. – Я снимаю в ультрафиолетовом диапазоне, Лучиано Боккони – в инфракрасном, так что по обе стороны маленького спектра, в котором мы обитаем, лежат гигантские области, где кипит своя жизнь.
– А если бы вам расширили границы видения, – спрашиваю, – вы бы согласились?
– Да, – твердо сказал Генрих Михайлович. – Потому что инстинкт исследователя и любовь к неизведанному влекут меня.
– А я бы ни за что не согласилась! – сказала Ольга.
– Почему?
– Страшно.
– Понимаете, – стал объяснять Силанов, – когда происходит контакт, страх блокируется. Хотя потом он догоняет – дня через два, через три. Вот напугаю вас сейчас. Такое покажу…
– Может быть, хватит? – спросила Ольга.
Но мы с Генрихом Михайловичем так увлеклись, прямо оторваться не могли. Тем более он стал демонстрировать фрагменты перемещения цилиндра с иллюминаторами – извилистую траекторию полета над Хопром.
– О, как он был красив, – воспевал Генрих Михайлович свои «нормальные формы жизни». – Днище красное, розовое, голубое, синее, синее, синее! Весь тот берег заслонил, когда приземлился. Материальное тело – порвал металлический трос! И оттуда повалила компания сороконожек-саламандр. Креветки светящиеся – по пять метров.
– Вы с таким восторгом рассказываете, – говорю.
– А как без восторга? – воскликнул он. – Когда мир так разнообразен! Можно, я вас сфотографирую? – неожиданно спросил Генрих Михайлович у Ольги.
– Ни в коем случае, – сказала Ольга, перепугавшись, что на фотографии у нее из-за плеча будут выглядывать какие-нибудь ужасные призраки.
– Видите ли, – Силанов замялся, – я мог бы сфотографировать вас и без вас, после того как вы уйдете. Мой фотоаппарат умеет снимать прошлое. Я это обнаружил, когда сфотографировал абсолютно пустынный берег реки, где не только людей, даже следов их пребывания не было. А на снимках получились палатки, сохнущие рыбацкие сети, часть надувной резиновой лодки, несколько автомобильных бамперов с четкими номерами… Просохшие сети давно сняли с кольев, палатки свернули, рыболовы отчалили восвояси, а берег помнит их. Так я обнаружил, что у Земли есть память. Фотографировал тополь над рекой – у него от старости обрушилась верхушка, а на снимке отчетливо, хотя и бледнее, чем остальное, видна ветвистая крона. Снимал траву, а на снимке проявилось изображение дикого кабана. Снимал поляну – обычную, с кустами и травкой, а на фотографии – мужские фигуры с оружием древних воинов. Вот еще – танк времен Первой мировой войны. Или – на фоне безлюдного хоперского леса на фотографии проявились солдаты: сидящие в окопе, идущие сквозь деревья, в касках, со скатками шинелей и винтовками. Краеведы по форме каски определили, что этот солдат – ополченец чехословацкого корпуса, сформированного в здешних краях Людвигом Свободой в 1943 году. Машина времени! – воскликнул Силанов. – Жаль, моими путешествиями правит случай. Мне пока непонятно, как попасть в определенную эпоху. Но я верю, что когда-нибудь можно будет запечатлеть любое событие, происходившее на Земле, если суметь настроиться. Даже момент зарождения жизни у нас на планете! Впрочем, если я сниму табуретку, на которой вы только что сидели, а потом встали и ушли, на отпечатанной фотографии вы будете сидеть, как ни в чем не бывало, хотя при съемке, повторяю, вас тут уже не сидело.
…Через неделю Генрих Михайлович прислал нам конверт с фотографией. Там отчетливо просматривалась его комната и – на фоне окна – пара неясных энергетических сгустков. Судя по очертаниям, это были мы с Ольгой Мяэотс.
* * *
Сделала ли я с Генрихом Силановым радиопередачу? Нет. Почему?
Слишком увлеклась тем, что изображено на снимках, сосредоточилась на видео. Поэтому лишилась того, что можно послушать. Это два разных принципа, разных подхода.
Аудио – особый мир, он создается богатством звука. Герой раскрывается через голос, манеру речи и атмосферу, которая возникает в разговоре. Чаще всего нет смысла описывать внешность, настолько ясно она вырисовывается благодаря одному лишь звучанию речи – живой, пусть шероховатой, с оговорками, даже перескоками мысли с одного на другое.
Сбор материала – закладка фундамента передачи. Раз ты включил микрофон – забудь обо всем и, очертя голову, ныряй в глубину звука, который вбирает в себя и формы, и цвета, и обоняние с осязанием – все ощущения, вплоть до шестого чувства.
Это страшно ответственный момент, вот в чем ужас. Люди отрываются от своих дел, чтобы ответить на твои вопросы; кстати, как правило, самые лучшие собеседники совсем не рвутся «засветиться» в эфире, многие соглашаются из вежливости, тратят несколько часов драгоценного времени.
С другой стороны, радиожурналист плывет, летит на край света. Наконец, вот она – долгожданная, неповторимая встреча. А ты забыл включить микрофон. Или не отрегулировал уровень звука. Не запастись батарейками – классика жанра. Некоторые бедолаги вообще умудряются явиться без батареек.
Я, например, свое первое интервью с гляциологами, специально взобравшись на Эльбрус, благополучно записала на немагнитную сторону пленки в катушечном магнитофоне. Не помню – было что-нибудь слышно или вообще ничего. Кажется, мои собеседники пищали, как комары, я это расшифровала и потом своими словами бодро пересказала в эфире. Помню только, спросила у Люси после передачи: если мои герои сейчас позвонят, чтобы сказать все, что они обо мне думают, подходить к телефону? Она ответила: «К телефону – подходи, а дверь лучше не открывай!»
В любом случае не теряйтесь. Перво-наперво отслушайте – что б вы там ни записали. Если все путем, возблагодарите Всевышнего и начинайте «прокручивать пленку» (беру в кавычки, потому что нет ничего удобнее монтажа в компьютере) – раз, другой, третий, отбирайте куски, записывайте «на бумагу» все, что сбрасывается за ненадобностью. Отобранное идет на расшифровку. Затем снова прослушиваем, выкидываем лишнее, сужаем круг поиска.
А в случае провала не отчаиваемся, если хотя бы что-то можно разобрать, извлекаем из записи самое интересное, важное и колоритное, расшифровываем, оцениваем, как оно ляжет «на листе», и… сочиняем очерк или рассказ.
Богатый улов потянет на целое жизнеописание, где качество записи не имеет значения. Зато может родиться книга с живой интонацией героя. Одной встречи маловато будет – придется направить поток в иное русло, но мы и к этому готовы. Как говорят мудрые даосы: превратим наши мелкие поражения в одну большую победу!
Журналистка Шарлотта Чандлер записывала Федерико Феллини на протяжении четырнадцати лет – с первой их встречи в Риме весной 1980-го до последней, за несколько недель до его смерти осенью 1993 года.
Так появилась одна из моих любимых книг «Я вспоминаю…» – о жизни Феллини.
«Я тебе столько всего наговорил, – удивлялся он. – Если когда-нибудь захочу узнать, что я чувствовал в то или иное время, расспрошу тебя».
Бывают и у меня встречи, когда я сама не знаю, что лучше: сочинять свои книги или вот так, как Шарлотта Чандлер, стать Большим ухом и записывать чью-то жизнь, которая ярче любых фантазий?
![](i_017.jpg)
Фото Виктора Ускова. 1988
(Слева направо: Юрий Коваль, Николай Устинов, Виктор Чижиков, Саша Дорофеев, Анатолий Митяев.)
«По дороге на Цыпину гору заехали с Ковалем в деревню у Плещеева озера, где жили наши друзья, художники и писатели, – рассказывает фотограф Витя Усков. – Художник Николай Устинов, как есть лесовичок, явился нам в красной рубахе навыпуск: «Ребята, – говорит, – я только что с Индии приехал!» На бревнышко с нами присел Анатолий Васильевич Митяев, известный детский писатель, фронтовик, а с ним писатель и художник Саша Дорофеев. Все выпили, закусили. Пошли рассказы».
…Следуя теории и практике Генриха Силанова, они и теперь там сидят, на привале, рассказывают свои рыбацкие байки – явно художник Виктор Чижиков говорит: «Вот ТАКУЮ рыбу поймал!» А может, он говорит: «Во-от ТАКУЮ картину нарисовал!..»
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?