Читать книгу "Голова Медузы Горгоны"

«Действительно – зачем мне мобильник в лесу? Все вместе ходить будем, в крайнем случае, как обычно, „ау“ крикну».

– Ну, что, девочки, готовы? – хрипловатый голос Антона раздался за спиной Кати. Она вздрогнула.

«Фу-ты! Совсем пужливой стала», – поддела сама себя Катя на деревенский лад и тут же вместе с Агнией с произнесла:

– Готовы-готовы!

– Тогда – в путь! – скомандовал Антон и, встав во главе их маленького отряда, зашагал вниз с пригорка в сторону видневшегося вдалеке леса.

Лес и в самом деле состоял в основном из буераков и бурелома. Недавно прошедшие дожди сделали его ещё и болотистым. По кочкам в изобилии были рассыпаны кустики черники с глянцевыми, тёмно-синими ягодами. Местами с ними соперничали кустики только-только начинающей созревать брусники.

Грибов было совсем мало, если не сказать – почти не было.

Катя не переносила комаров, вернее, комары очень любили её. В основном по этой причине она и не любила вылазок ни за грибами, ни за ягодами в эти болотистые леса. Сейчас она усиленно мазалась бальзамом «звёздочка» и дополнительно к капюшону «толстовки» надела на голову ещё и кепку. Но комары не думали отставать. Потому, конечно, Кате было не до грибов. Она просто шла, вернее, пробиралась вслед за Агнией. Агния то и дело приседала, проверяя, съедобный ли гриб ей попался, и если гриб съедобный, то не червивый ли.

Антон шел чуть в стороне и время от времени окликал их. В ответ Агния «аукала». Так, не торопясь, они продвигались вперёд.

Этот лес у Карельского перешейка, был не только болотистым, но и каменистым. Иногда среди низеньких кустарников и стоявших группками осин и берёз, между елей и ёлочек им попадались гранитные обломки. Они были разбросаны и кучками, и по одиночке, но попадались и большие куски скал. Самих скал на их пути ещё не встретилось, но Антон, пока они шли по лесной дороге, успел рассказать, что в лесу есть немало цельных гранитных гряд, которые могут тянуться и на несколько метров, и на несколько километров.

Они снова вышли на песчаную лесную дорогу, и Антон, перейдя её, начал углубляться в лес, предположив, что на этой стороне лесного массива, им, возможно, больше повезёт с грибами. Агния и Катя последовали за ним.

Они прошли совсем немного, когда чуть впереди возникла одна из тех самых гранитных гряд. Была она совсем невысокой, но достаточно отвесной, и весь её склон был усеян какими-то кустиками, карликовыми деревцами и густым плотным мхом.

Там, где они остановились, гряда как раз полого поднималась из земли – это было её начало.

Антон предложил девушкам идти вдоль скалы влево, а сам, обогнув скалу справа, у начала, пошёл вдоль неё с другой стороны. Где-то там, в неведомой для Кати дали, она и Агния должны были с ним сойтись.

– Договорились! Значит, до встречи. Смотрите, девчонки, не разбегайтесь друг от дружки – места здесь дремучие. – Антон сделал «страшные» глаза и тут же улыбнулся. – Но если серьёзно, то лес здесь и вправду «нелёгкий», да Агния его как свои пять пальцев уже знает… И держитесь солнца – слева оно должно быть… Ну и на гряду ориентируйтесь… – и он, повернувшись к ним спиной, поднял вверх руку в прощальном приветствии. Спустя минуту он уже скрылся за грядой…

Катя посмотрела на Агнию – та провожала взглядом Антона и казалась ещё более задумчивой и отрешённой, чем утром на кухне.

«И что такое с ней? Никогда такой её не видела… Может, правда, ревнует? Может, не стоило мне оставаться?.. ну да что теперь-то рассуждать? надо-не надо… вот вернёмся из лесу, и если она „не отойдёт“, уеду…» – она поправила бейсболку на голове:

– Ну, что? Пошли, Агнэша?

Та только молча кивнула и направилась вдоль гряды, присматриваясь к тому, что попадалось под ноги, и что росло неподалёку…

…Грибов и здесь было очень мало – можно сказать – совсем не было. Зато черники, и начинающей созревать брусники, – полным-полно. Местами черничные кустики были даже не видны под сплошным изобилием ягод на них. Ягоды были крупные-крупные! Глянцевые-глянцевые! И так и просились в рот! Катя то и дело приседала около кустиков и с наслаждением поедала эти экологичные и натуральные витамины! А Агния шла и шла вперёд, не обращая никакого на них внимания, и, по всей видимости, искала только грибы. Катя едва поспевала за ней. …Они ни о чём не разговаривали – каждая занималась своим делом…

…В какой-то момент Катя отвлеклась на особенно аппетитный куст черники, сплошь усыпанный крупнющими ягодищами: мимо него она точно не могла пройти! Она присела на корточки и начала с удовольствием срывать ягоду за ягодой, кладя их себе в рот. Ягоды на этом кустике были и на самом деле особенно вкусные – очень сочные и очень сладкие, и они совсем не походили на ту чернику, которую продавали старушки в городе около станций метро.

Она так увлеклась ягодами, что перестала краем глаза следить за маршрутом Агнии. А когда объела, наконец, весь кустик и подняла глаза, не увидела даже напоминания о том, что кто-то здесь был рядом. Тишина поглотила все звуки. Лес стоял всё такой же сырой и полутёмный. Солнце куда-то подевалось, и тот единственный ориентир, о котором говорил Антон – солнце всё время должно быть слева, – исчез.

Катю мгновенно охватил ужас. Она ясно поняла, что осталась одна. Никто не придёт ей на помощь. Никто! С учащённо бьющимся сердцем по инерции сунула руку в карман за мобильником, но вспомнила, что по совету Агнии оставила его в доме! Тогда, всё еще стараясь верить, что «не может этого быть», она приложила руки рупором ко рту и что было сил заорала: «Ого-го! Ау-у-у-у! Где вы!» – но тишина, возникшая после её крика, оказалась ещё страшнее предыдущей. Даже эхо не откликнулось на её отчаянный призыв. Кате показалось, что осталась она совсем одна не только в этом мрачном лесу, но и на целом свете. …И она заплакала…

…Этот ужасный – холодный, мокрый и захламлённый лес, казалось, никогда не кончится. Ровного места в этом лесу, по-видимому, не существовало по определению: то яма, наполненная водой подо мхом, то куски от скалы навалом, то валежник такой густой, что продраться сквозь него было немыслимо, то россыпи черники, а под ними всё те же ямки с водой и кочки. Ноги в больших, не по размеру, болтавшихся на ногах чужих резиновых сапогах, все время спотыкались и подворачивались на них. Ведёрко, безнадёжно пустое и ненужное, тянуло руку своими трепыханиями при каждом шаге. Выбросить бы его! Но Катя почему-то не смела – наверное, оттого что не её. Комары надоедливо кружили над головой, норовя впиться в любое мало-мальски приоткрытое и не смазанное «звёздочкой» место. Сначала Катя отмахивалась и домазывалась мазью, но постепенно физическая усталость и безысходность заполнили всё её существо, и она перестала защищаться от них. Кроме того, от трудной ходьбы стала давать знать о себе травма ноги, полученная в детстве – сильно заныла щиколотка, и каждый шаг отдавался болью во всём теле…

…В лесу становилось всё пасмурнее и всё мрачнее. Солнце, которое вначале изредка появлялось из-за туч и с трудом прорывалось через верхушки деревьев, бросив блик на мох или кусок скалы, отвалившейся от основного массива, и позволявшее Кате хоть как-то сориентироваться, теперь совсем пропало – видимо, дело шло к вечеру. Она еле тащила своё измотанное тело на то и дело спотыкавшихся, и горевших в резиновых сапогах, ногах. Да, она была закалённым пешеходом, могла пройти десяток километров и не устать, но сейчас, многочасовое движение по пересечённой и болотистой местности, пугающая мёртвая тишина и жалящие комары сделали своё дело: Катя начала чувствовать, что вот-вот упадёт без сил прямо в болотистый стылый мох и не сможет уже подняться.

…Впереди смутно замаячили очертания то ли каменного завала, то ли довольно высокой скалы.

«Скала! – пронзило внезапной надеждой сердце. – Это же та скала, вдоль которой Антон отправил нас с Агнией влево, а сам пошёл в обход направо! Значит, я совсем недалеко от лесной дороги, по которой мы пришли! Скорее, скорее вперёд! Я поднимусь на скалу и наверняка увижу эту дорогу. Ведь ещё не так темно. Но надо торопиться. Пока совсем не стемнело!»

Катя собрала все оставшиеся силы и начала пробираться сквозь сплошной валежник и поваленные ветром деревья. Позабыв об истёртых в кровь ногах и об острой боли в щиколотке, она просто ломилась сквозь заросли навстречу скале. А это действительно была скала, точнее – скалистая гряда, растянувшаяся вправо и влево так далеко, что не знакомому с этим лесом человеку, могло показаться, что она рассекает пополам целиком весь лес. Но Катя знала, что это не так – гряда имела и начало, и конец в самом лесу и, по словам Антона, была не такой уж и протяжённой.

…Но вот и подножие гряды!

Катя принялась карабкаться вверх.

Если издали гряда виделась просто как довольно высокая, то при ближайшем рассмотрении оказалось, что она очень крутая, хотя и невысокая. Весь её склон был одет в серебристый, а сейчас, в сумерках – в серый, жёсткий и пористый мох. То и дело крутой бок склона выявлял впадинку или уступ, но, покрытые сплошным ковром из мокрого мха, они не давали за себя уцепиться руками, а если на них наступала нога в надежде на дополнительную опору, то скользила и срывалась вниз – и Катя оказывалась снова у подножия. Уже совсем стемнело, но она на ощупь, цепляясь за травинки и малюсенькие кустики, продолжала своё восхождение. Ненужное, чужое ведёрко, давно было утеряно, кепка во время очередного падения вниз, слетела с головы и в темноте не было смысла искать её; а когда Катя, карабкаясь, зацепилась за какую-то корягу ногой и дёрнула её, пытаясь высвободить, слетел болтавшийся, большой, не по размеру сапог, и укатился вниз – нога в носке мгновенно промокла.

Так, ковыляя и прихрамывая, исцарапанная кустарниками и торчащими изо мха сломанными ветками, с ободранными в кровь руками и саднящим от комариных укусов лицом, Катя, наконец, выбралась на ровную поверхность гряды. Ничего вокруг не было видно, и только по тому, что ноги перестали скользить вниз, а встали ровно, она и поняла, что стоит на ровной поверхности. Но как далеко тянется эта ровная поверхность, и как далеко другой склон гряды – этого, увы, разглядеть было уже нельзя. Небо тёмным монолитом нависало над головой и – ни одной звёздочки! Луна едва высвечивалась сквозь чернильные тучи тусклым, блёклым пятном, и будто плыла в вышине, одновременно зависая. Ни звука, ни ветринки, ни… ощущения жизни вокруг…

…Её разбудил пронзительный свист – или ей это только показалось?

Катя обнаружила себя лежащей ничком в болотистой луже, образовавшейся от дождя на гранитной поверхности скалы. Тело закоченело, пальцы рук и ног свело от холода, нога, оставшаяся без сапога, не ощущалась совсем. Светало. И в это мгновение снова раздался пронзительный свист. Поднялся ветер, лес зашумел, и из рассветной мглы на Катю стало надвигаться нечто, не имевшее чётких очертаний, но закрывшее собой всё пространство, которое она могла видеть. Она вскрикнула, подскочила, не чувствуя своего тела, и бросилась бежать. Мгновение – и земля из-под ног ушла. Катя полетела куда-то вниз…

Нещадно палило солнце. Всё лицо горело, и когда Катя попробовала открыть глаза, веки едва приоткрылись. В щелочки между них высоко вверху она различила смутные очертания макушек деревьев. Она закрыла глаза и отключилась…

Её привело в сознание облегчение: лицо почти не горело, и по глазам не лупило жаркое солнце, видимо, пройдя по небу дальше или скрывшись за верхушками деревьев.

Катя глубоко вдохнула влажный воздух, отчего-то с примесью запаха земли и дёрна, и открыла глаза. На этот раз ей это удалось лучше – веки почти не сопротивлялись. Под собой она почувствовала довольно мягкий настил, то ли из рыхлой земли, то ли изо мха. В общем и целом, она осознала, что чувствует себя не так уж плохо. Правда, тело ломило, нога в носке замёрзла, а травмированная в детстве нога – ныла.

Она, всё ещё опасаясь делать резкие движения, повела головой сначала вправо, затем влево – взгляд наткнулся на земляные стены, уходившие вверх. Пошарила руками рядом с собой – всюду была влажная, но тёплая и рыхлая земля. Тогда Катя села. Это далось ей без особого труда, но ноги всё-таки задеревенели и плохо сгибались.

Она начала ощупывать себя. Голова цела, но на лбу пальпировался бугор, величиной с небольшое куриное яйцо, и лицо ощущалось опухшим. Шея была в порядке – голова на ней двигалась без помех и боли. Руки и ноги поднимались и опускались, правда, не так активно, как до падения – затекли от долгой неподвижности. Дыханию ничего не мешало.

Катя встала, и у неё закружилась голова. Она прислонилась к земляной стене и постояла, прикрыв глаза, пережидая, когда пройдут тёмные круги перед глазами. Затем подняла голову и поняла, что находится на дне достаточно глубокой ямы: до начала неширокого входного отверстия, насколько она смогла оценить, оставалось ещё добрых метра два.

Она закусила губу, чтобы не разрыдаться от отчаяния, и опустилась на земляной пол. Поначалу ни одной мысли не проскальзывало во взбудораженном, мечущимся сознании. Она просто сидела, сгорбившись, и обхватив колени руками. Неподвижно…

…Постепенно сознание стало освобождаться от замешательства и связанного с ним первобытного страха.

Катя снова встала и осмотрелась. Действительно, до спасительной свободы было метра два. И как добраться до неё, этой свободы? Она вся сконцентрировалась на поиске решения, заставляя разум проясняться всё больше, и получила мгновенный ответ – надо собрать всю землю на дне этой ямы в одно место под стеной и утрамбовать. Наверняка, её хватит на небольшой помост в полметра, а, возможно, и больше. А потом, встав на этот помост, выкапывать в стене, одну за другой, ямки для ног – по две, и ступая в них, подниматься всё выше. Она ни на секунду не усомнилась, что ей это удастся сделать. Отошли на второй план все боли тела, всё его нытьё от ушибов, ударов, комаров, холода и голода. Главным для Кати сейчас было одно – выбраться из ямы, а потому совсем неважно, сколько времени на это у неё уйдёт.

И она начала рыть землю.

***

«Дочь моя, Нэя. Подойди ко мне. У меня есть хорошая новость для тебя».

Ерифий, отец Нэи, совсем ещё не старый мужчина, стоял в зале своего богатого дома, окружённый молоденькими служанками, обычно помогавшими ему снимать уличные одежды. Был он воином до мозга костей, и всё, включая его одежду и стать, говорило об этом. Сейчас он был одет в короткую чёрную тунику до колен, подпоясанную кручёным золотым шнуром с кистями на концах, к которому справа был подвешен короткий нож в чёрных ножнах; голову украшал золотой обруч, а широкие золотые браслеты обнимали оба его предплечья; ноги крепко стояли на мраморном полу, обутые в чёрные с золотым открытые сандалии, зашнурованные до колен. Коротко стриженные каштановые волосы, гладко выбритое лицо с едва очерченной каштановой бородкой, орлиный нос и узкие губы.

Нэя только что вошла в зал. Она улыбнулась и послушно направилась к отцу. Совсем коротенькая, лишь до середины бёдер, белая льняная туника с таким же, как и у отца, кручёным золотым шнуром с кистями, сколотая на плечах золотыми булавками, и открывавшая руки и тонкую девичью шею; перекинутый через левое плечо шелковый шоколадно-золотистый шарф; коричневый, в тон шарфу, кожаный плетёный ремешок охватывает лоб и усмиряет пышные золотисто-каштановые волосы; такие же как и у отца, но только коричневые, кожаные плетёные сандалии, со шнуровкой до колен. Во всём её облике сквозила чистота и непорочность юности, её доверчивость и открытость миру.

Ничего в её внешности не подсказывало, что Ерифий её отец – была она полной ему противоположностью: овальное личико, продолговатые оливковые глаза, пухленький маленький ротик и аккуратный скульптурный носик. Разве только статность да цвет волос, но и он у Нэи был больше золотистый, чем каштановый. Но, возможно, Нэя была больше в свою мать, однако сама она не могла судить об этом, поскольку через семь минут после своего рождения, потеряла её. Отца она любила безгранично, хотя Ерифий мало уделял ей внимания и редко поощрял её детские прихоти. Почти всё своё детство Нэя провела в окружении служанок-рабынь.

Ерифий жестом отослал служанок и присел на скамью из палисандра. Дочь послушно приблизилась к отцу.

«Нэя, дочь моя. Пришло время твоего замужества».

Услышав слова отца, девушка замерла.

«Давно можно было выдавать тебя, годы твои позволяли это. Однако, зная твою с детских лет привязанность к Ханэю, младшему сыну моего лучшего друга, и Ханэя – к тебе, не торопился я, ожидая, когда и Ханэй, достигнув мужского возраста, станет настоящим воином, и вы сможете соединить оба наши знатных рода».

Ерифий помолчал. Нэя, замерев, стояла перед ним, опустив глаза, и с тревогой ожидая продолжения.

«Дитя моё! Знаю, не много времени уделял я тебе, занятый походами и сражениями со страшным Удриллой. Но всем сердцем хочу я тебе счастья. И вижу я, что ожидания мои в отношении Ханэя не оправдались. Не стал он ни мужчиной настоящим, ни воином. Все мысли его занимают не спортивные состязания и воинские тренировки, а лишь поэзия и музыка. Не станет он настоящим мужчиной… Мягок он и податлив… Ум его не рассудительный, но чувственный, и что ждёт его на пути таком – не берусь предсказать, но воином ему не быть. А посему – и мужем твоим!» – закончил свою речь Ерифий, сверкнув глазами.

Нэя пошатнулась и едва устояла на ногах.

«Вижу – тяжело тебе это слышать. Но есть и хорошая новость для тебя: хочет взять тебя в жёны Тэрий, из рода Сигелов. Знатный, богатый… и отважный воин! Жена его, Парисия, умерла в родах, как и мать твоя, оставив младенца сына на руках Тэрия… Да-а-а… Достойным юношей воспитал он сына… Но сейчас речь не о его сыне, а о нём самом. Так вот… Старше он тебя, дочь моя… старше на двадцать лет. – Ерифий увидел, как побелело лицо дочери, и взгляд его смягчился: – Но это ничего не значит, дитя моё. Я хорошо знаю Тэрия и верю, что с ним ты будешь счастлива. – Взгляд его снова обрёл жесткость: – Думаю, свадьбу сыграем на Лунный День. Я всё сказал».

Ерифий поднялся со скамьи, и хлопнув в ладоши, призвал к себе рабынь, сразу позабыв о дочери.

Не чувствуя под собой земли, девушка как во сне, прошла через залу и вышла на террасу. Перед ней раскинулся парк – весь в солнечном свете и ярких красках экзотических цветов. Но она не видела ничего. Слёзы, беззвучные и горькие, пролились на ступени террасы, по которым Нэя спустилась в сад. Там, среди тисовых аллей, нашла она скамью, и присев на неё, отдалась своей печали. Перечить отцу она не смела…

***

Сначала рыть было не тяжело. Земля на дне ямы не была утрамбована и потому легко сгребалась в кучу. Но по мере того, как снимался слой за слоем, дно становилось все плотнее и наконец уплотнилось настолько, что Катя не могла уже больше копать землю без какого-либо подручного средства. К этому времени она уже настолько выдохлась, что, не найдя вокруг ничего, с помощью чего можно было бы продолжить работу, села на созданный ею, утрамбованный земляной уступ возле одной из стен ямы и задремала…

…Что-то больно ударило её по ноге. Она вскрикнула и открыла глаза. Над головой, там, наверху, в солнечных лучах сиял летний день, качая верхушками деревьев, а у её ног лежала приличной толщины ветка, на одном из концов которой в виде кочерги торчал толстый и длинный сучок.

Катя посмотрела наверх, но кроме чистого неба и упруго раскачивающихся верхушек деревьев, ничего больше не увидела.

«Откуда же она такая прилетела? Хорошо – не по голове».

Она внимательно пригляделась к ветке, взяла её в руку, и тут до неё дошло, что это и есть тот необходимый инструмент, без которого она ещё долго рыла бы землю, обдирая руки и ломая ногти.

Тогда Катя снова подняла голову и, непонятно кому там, вверху, с чувством произнесла вслух:

– Спасибо!

…И вот уже её подбородок коснулся травяного края ямы. На уровне глаз серебрился мох и зеленели кустики брусники с бледно-рубиновыми ягодками. Ноги плотно стояли в последних вырытых земляных ямках на стене, и Катя, согнув обе руки в локтях, крепко оперлась ими о травяной настил. Она постояла так немного, вдыхая аромат леса и собираясь с силами, а потом, сосчитав до трёх, подтянула своё тело и перевалила его через край ямы.

…Она стояла на краю своей земляной ловушки. Это и в самом деле была просто земляная яма, вырытая кем-то когда-то для каких-то одному тому человеку ведомых целей. И эта яма находилась на дне глубокого оврага, одну сторону которого составлял отвесный и крутой склон гранитной гряды. Другой склон оврага был пологим, как ковром сплошь усыпанный кустиками черники, и уходил в заболоченный, и так хорошо теперь знакомый Кате, и сегодня – приветливый, наполненный солнечными лучами, лес.

Невдалеке шумнула крыльями птица. Потом скрипнуло хилое деревцо. Потом солнце прошлось по кустам черники, обнажив покрывало из крупных, глянцевых, темно-синих ягод, и заиграло лучиками, рождая нежную симфонию ярко-зелёного света и тёмно-зелёной тени. Ветерок прошёлся по верхушкам деревьев, и в лесу возродилась жизнь!

Катя всхлипнула, глядя на игру природы и возвращение жизни в ней, ещё раз всхлипнула, улыбнулась и… зарыдала в голос.

Откуда-то, издалека сознания, пришло:

«Плачь, девочка, плачь! Не стесняйся. Глядишь, со слезами-то хворь тела, да боль души-то и уйдут. Не век же тебе маяться, не век же тебе страдать. Придёт и к тебе радость, пройдёт и по твоей улице инкассатор!»

От столь неожиданной и совсем уже не из далёкого-далека пришедшей концовки увещевания, Катя поперхнулась своим всхлипом и… рассмеялась.

«Вот и поплачь здесь от души! Конечно, явно кто-то по-злодейски надо мной подшутил, а может, и не подшутил… за что только?» – неожиданно всколыхнулось подозрение, удивив саму Катю, и от этого только ещё больше укрепилось в сознании на уровне интуиции.

«Знать бы. Кому я так дорогу перешла, что реально – смерти моей ему захотелось?»

Но, как бы споря с самой собой, продолжила:

«А почему, собственно, я решила, что кому-то понадобилось меня угробить? Отвлеклась на ягоды я сама и потому потерялась, выходит, сама».

Однако внутренний голос говорил ей, что без чьего-либо участия здесь не обошлось.

Она присела у края ямы. На сердце снова потемнело, как от надвигающейся грозы. Её не возбуждала больше жизнь природы вокруг, на душе становилось всё тревожней.

Что-то сверкнуло у неё на пальце правой руки.

«Боже мой! Как же я могла забыть? Ведь это мамочкин подарок! Это тоненькое золотое колечко с малюсеньким четырёхугольным гранатом мама подарила мне в день моего зачисления в институт. Как тогда я радовалась этому подарку! И с тех пор никогда его не снимала».

Она стала разглядывать своё колечко, поворачивая руку и так и этак. Конечно! Как можно было не позабыть о нём, если руки покрывал слой засохшей грязи! Катя вырвала из земли кусок влажного мха и начала оттирать колечко. Потом, как смогла, оттёрла от земли исцарапанные, саднившие руки.

«Мама, мамочка моя родная… как же мне тебя сейчас не хватает… ты всегда могла своими руками развести тени сомнений над моей головой и тучи любых бед… ты смогла бы сейчас придать мужества моим мыслям и унять боль в моём теле. За что такое испытание мне? А может – для чего!? Ты одна смогла бы помочь мне разобраться во всём, мамочка моя…»

Катя почувствовала слезу на щеке. В носу противненько защекотало. Горло сдавил спазм.

«Не надо больше плакать! Да! Пройдёт и по моей улице инкассатор!»

Она поднесла к лицу руку с колечком, любуясь, и улыбнулась:

«Может, он уже идёт!»

Потом смахнула слезу, сдавила пальцами крылья носа, унимая щекотание, и посмотрела вокруг. Голодный желудок живо откликнулся на зрелые ягоды черники.

«Всё. Сейчас пощипаю ягод, и пойду дорогу искать. Нет дождя. Хорошо. А то в одном изодранном носке далеко бы не ушла. Ничего, день только начинается. Буду искать дорогу».

Она принялась ощипывать ягоды, сначала сразу отправляя сорванную ягоду в рот, но затем, насытившись и напившись соком ягод, стала собирать в пригоршню, и уже пригоршней кидать в рот. Наконец почувствовала, что наелась до отвала! И пить уже тоже не хотелось.

«Всё. Хватит. Наверняка в лесу ягод ещё найду. А сейчас надо идти. Солнце справа. Значит, надо развернуться вправо и идти, придерживаясь направления с солнцем слева как учил Антон».

И стоило ей вдруг вспомнить Антона, как всплыло лицо Агнии, её не улыбчивость, отстранённость, метания той ночью в постели и произнесённое таким странным тогда голосом, её, Катино, имя. И фраза – «оставь мобильник»…

Сердце неприятно дрогнуло и его словно обдало острым морозным холодком.

«Неужели..? Нет. Да и как это возможно?»

Но холодок не отступал. Тогда Катя закинула голову вверх, и приложив ко рту рупором ладони, звонко крикнула:

– О-го-го! Э-гей! Гд-е-е вы!!!

И ей показалось, что лес в ответ звонким эхом отозвался:

– …з-де-е-сь-ь… мы-ы-ы…

***

Больше всего на свете Тэрий любил море. И свою жену Парисию.

Был он из рода Сигелов, сильных и смелых воинов, но в душе его с рождения жила поэзия. Это не помешало ему стать настоящим воином, закалённым в сражениях и долгих тяжёлых походах.

Многие девушки из знатных родов мечтали видеть себя рядом с ним, разделять с ним ложе и рожать от него детей, таких же сильных и смелых воинов. Но Тэрию военное дело было милее всего. Возникавшую потребность в женщине он удовлетворял в храмах со жрицами и продолжал свою жизнь воина.

Но однажды на берегу моря он встретил девушку. Она шла навстречу ему, но Тэрию показалось, что девушка парит над морем. Была она тонка и хрупка, будто вырезанная чуткой рукой мастера из слоновой кости статуэтка. Только две белоснежные полоски ткани прикрывали её юное тело, переброшенные через плечи и подпоясанные на талии плетёным пояском. Сквозь неплотно прилегающую ткань были видны не совсем ещё сформировавшиеся груди, узкие бёдра и тёмный пушок между ними. Тонкие руки и длинные стройные ноги. Гладкая кожа с медным отливом.

Когда девушка приблизилась вплотную, Тэрий заглянул ей в глаза – там была притягательная потребность в мужской защите и одновременно непорочная порочность. Её глаза манили его, призывали соединиться с ней, звали за собой… и при этом ничего не обещали.

Тэрий остановил её, тронув за руку.

«Станешь моей?» – спросил без слов.

«Стану», – так же без слов ответила девушка.

Он привлёк её к себе и одним движением скинул с её плеч белые полоски. Обнажилась малюсенькая, почти юношеская грудь, с плоскими «пуговками» сосков. Но, как ни странно, именно эта неразвитая ещё грудь, возбудила Тэрия до дрожи во всём теле.

Он так же, одним движением, развязал поясок, и вот перед ним стояла меднокожая статуэтка – хрупкая и неземная в своей хрупкости. Она стояла неподвижно и молча, глядя на него почти безразлично, словно не участвуя в происходящем. Но в этом её безразличии был такой призыв взять её, что Тэрий совсем потерял голову. Он приник к её губам! И они приоткрылись и ожили под его поцелуями… Не в силах больше сопротивляться желанию, он взял девушку на руки и вошёл с ней в море. И тут же овладел ею…

Потом они лежали в пене прибоя, а потом она сказала, что её зовут Парисия. И Тэрий вновь овладел ею. И с этого дня больше всего на свете он уже любил не только море, но и свою Парисию.

А через девять месяцев Парисия родила ему сына, но сама ушла от него на другой берег Реки жизни.

Так он остался один со своим сыном.

Сын рос и превращался в красивого, но такого же хрупкого, как его мать Парисия, юношу. Однако отец воспитал его воином – мужественным, с сильным характером, и вот они уже вместе вели походную жизнь, участвуя в сражениях и празднуя победы. И все эти годы Тэрий, продолжая жизнь воина, не помышлял больше ни об одной женщине.

И так прошло семь лет.

В очередной раз вернувшись из похода, Тэрий, как всегда, чтобы набраться сил и усладить свой взор и душу, направился на берег моря. День был ветреный, и море не на шутку разыгралось. Оно гнало к берегу одну волну за другой, рождая пенистые гребни и буруны, от ударов которых о кромку берега, веером разлетались солёные брызги.

Тэрий направился к своему любимому месту на берегу, откуда открывался весь морской простор без горизонта. На этой скале он мог стоять часами и вспоминать тот день, когда здесь, у этой скалы, впервые встретил свою Парисию, как они любили друг друга в море и на берегу – в морской пене – и как потом счастливо прожили девять месяцев…

Он взошёл на скалу и остановился, залюбовавшись бушующим морем. Вдали оно было тёмно-синего, даже какого-то свинцового цвета. Но чем ближе волна подходила к берегу, тем всё больше светлела и становилась сначала светло-синей, потом бледно-голубой, потом приобретала желтоватый оттенок, и, наконец, набравшись прибрежного песка, о берег ударялась уже бледно-желтой пеной, а откатывалась назад снова бледно-голубой.

Тэрий следил взглядом за превращениями волн. Эти превращения околдовывали его… Но внезапно краем глаза он заметил движение – приглядевшись, различил фигурку, приближавшуюся к кромке берега. Фигурка подошла к самому берегу и скинула с себя одежду. Потом ступила в пену прибоя и встала на колени. Затем всем телом чуть откинулась назад, и обнаженные ягодицы её опустились на пятки. Издали было видно только, что это девушка с пышными тёмными волосами.

«Зачем она пришла сюда в шторм? Зачем разделась до нага? Кто она?»

Все эти вопросы разом пронеслись в голове Тэрия. Но он не привык раздумывать. Он привык действовать.

Несколько минут, и он подходил к девушке.

Да, это была девушка. Судя по позе обнажённой фигуры, она о чём-то разговаривала с морем, или просила его о чём-то. Длинные золотисто-каштановые волосы ниспадали только до гибкой талии, а ниже открывались достаточно крутые бёдра и круглые налитые ягодицы, плотно прижатые к маленьким розовым пяткам, на которых она сидела. Ладонями девушка упиралась себе в колени, а туловище её было наклонено чуть вперёд. При этом изгиб талии вырисовывался круче, и плотные округлые ягодицы, ещё больше выдвинувшиеся назад, соблазняли своей доступностью.

По всем членам Тэрия мгновенно пробежали колючие мурашки, рождая желание.

В этот момент новая жёлтая волна высоко поднялась над берегом, завернувшись пенным гребнем внутрь, и с силой обрушилась на сушу. Обнажённая фигурка девушки на мгновение застыла на фоне свинцового неба и этой поднимающейся в пене жёлтой волны – О, Боги! – несказанный восторг охватил всё существо Тэрия от этой картины! Но тут же девушка приподнялась на коленях и согнулась, наклонившись вперёд, выгибая спину и прикрывая грудь. Ягодицы её раздвинулись, словно приглашая войти в них, а чуть ниже обнажилась чувственная щель, в золотистых завитках.