Читать книгу "#черные_дельфины"

Инга сначала приняла эти слова на свой счёт. Но Комракова смотрела на угол за её спиной. Инга испуганно обернулась – позади никого не было.

Точно сумасшедшая!

Инга поспешно прошагала к выходу.

– Извините за беспокойство! – говорила уже с порога.

Комракова что-то промычала и захлопнула дверь.

Инга вышла из тёмного подъезда к машине Костика, ощущая холод чьего-то взгляда на своей спине. Она оглянулась на мрачный фасад: ей показалось, что в одном из окон в просвете между шторами на неё смотрят чёрные глаза Харона. Инга инстинктивно отвернулась. Уже из машины она увидела, что за ней внимательно наблюдает Комракова.

– Да, рядовой работник метрологической службы на BMW! Чёрт меня побрал! – злилась на себя Инга. – Надо было тебе подальше припарковаться.

– Указаний не было.

– Да. Это я не продумала.

В дороге Костик ворчал:

– Вот погода! С утра машину помыл, а она вся как вездеход – будто из болота вылезла. Гадость эта маслянистая на стекле – никакой омыватель не берёт. Петицию, что ли, какую подписать против реагентов! И зачем они вообще нужны, раз снега нет?! Они что, план какой-то выполняют, что ли?

Инга думала о своём и не заметила, как Костик замолчал, втопил газ и стал шашечкой обгонять машины. Только когда они резко подрезали какую-то «Хонду» и раздался её гневный сигнал, Инга очнулась:

– Костик, ты чего? Поосторожней можно!

– С тобой свяжешься – ещё тем гонщиком станешь. Я от «Мазды» уходил, ехала за нами. Опять, Инга Александровна, ты себе хвост отрастила! Что, так просто жить не получается?

Инга немедленно набрала Архарова.

– Может, запереть тебя на пару недель в СИЗО для твоего же блага, а, Белова? – ругался Кирилл. – Мало того что себя подставляешь, так запалила ход расследования, понимаешь?

– Но я хотела… Я просто не могла сидеть и ждать!

– Зато в камере посидишь как миленькая!

– Ты серьёзно?

– Как никогда! У тебя паспорт, деньги при себе?

– Да.

– С кем ты сейчас?

– С Костей.

– Хорошо. Значит, слушай меня! Как только от хвоста оторвётесь, мчите в аэропорт. Берёшь билет на ближайший рейс куда угодно. И сиди там не высовывайся! По мобильнику не звони, в Сеть не вылезай. Поняла?

– Да.

– Нет, лучше так! Нельзя тебя одну оставлять! Дуй в Сочи, отсидись там. В каком-нибудь закутке с видом на море. У меня в Сочинском РУВД кореш, договорюсь с ним. Будешь у меня под присмотром! И ещё! Сейчас же поставь мой номер на экстренный вызов, в случае чего наберёшь и сразу сбросишь – значит, срочно нужна помощь, и телефон чтоб всегда был в кармане!

* * *

Море сливалось с небом в сплошной металлический лист, которым в театре имитируют раскаты грома. Рождался пасмурный день. Зато кашель в Сочи сразу прошёл – Инге стало намного легче. Наполненный морской солью воздух подействовал как ингаляции.

Инга лежала на широкой кровати и листала блокнот Штейна – из тех, что она не успела прочитать, и потому запихнула в сумку вчера утром.

Вчера! Всего лишь двадцать часов назад была совсем другая жизнь. Моя дочь, мои друзья, моя квартира, мои вещи. Теперь всё это перечёркнуто пропастью – вчера. Пустынный вид из окна, и я в казённом халате. Оказалось, что есть только я – всё остальное было иллюзией.

Видимо, к концу расследования эмоции захватили Олега, и он чувствовал потребность высказаться, но поделиться с кем-то боялся. Боялся, что подвергнет этого человека риску. Последние три тетради – это был уже настоящий дневник. Дневник человека, идущего по следу преступников и ведущего счёт своим дням, часам, минутам. Размышления о жизни перемежались с вычислениями, выдержками из книг, списком дел. Штейн писал своим заострённым почерком:

«23.02.

Перед „пробуждением“ необходимо выполнить последнее задание: отказаться от материальных ценностей – освободиться от самых крепких пут этого мира. Это тонкое место: малейшее неверное слово – и жертва почувствует подвох. Чтобы не вызвать подозрений, Комраков имитирует некую благотворительность – предлагает завещать своё имущество или перевести деньги на счёт нуждающемуся. Его роль всегда исполняет Трифонов. Зачем Комраков выбрал человека, так похожего на него? – Выяснить»

«02.03.

Комраков сказал ей, что Христос – тоже самоубийца: ведь Он знал, что идёт на смерть. Я тогда растерялся – так и не смог ничего ответить, не успел. Но теперь понял поступок Христа – не самоубийство, а высшее проявление любви. Если любимый человек в опасности – ты спасёшь его, даже если знаешь, что погибнешь сам. Вот что Он сделал. А я зачем лезу на рожон, если сына уже не спасу? Да и спасу ли кого-то из этих людей? Если удастся помочь хоть одному – это будет моё искупление. Бог мне ничего не должен, но верю: если вытащу кого-то отсюда, то и Бог вытащит моего сына из ада. Ведь пока меня не было рядом, Он был с ним.

Не поддавайся искушению, помни о любви!» – последняя строчка подчеркнута двумя линиями.

Бедный мой Олег, наивный Дон Кихот! Никого ты не спас, даже себя! О какой любви ты говоришь, если твоя мать за квартиру готова признать тебя сумасшедшим? Если никто из твоих женщин уже не оплакивает тебя? Где эта любовь, если Катя, столько раз повторявшая «обожаю», теперь с тем же восторгом смотрит на чужую женщину?

Ингу охватил панический приступ одиночества. Такое было с ней лишь раз, в детстве, когда они жили в Марокко (был Египет, нет?). Родители повезли её на экскурсию в пустыню покататься на верблюдах и посмотреть на закат над песками.

Пока взрослые возились с фатта, Инга изучала горизонт. Он не был твёрдым, а колыхался и ходил волнами. Вдруг среди дальних барханов она увидела блестящую полоску голубой воды. Отец много рассказывал ей о миражах, Инга представляла их как туманные призраки над землей, а озеро вдали было чётким, настоящим. От жары и колкого песочного ветра ей уже давно не терпелось искупаться, и она побежала в сторону воды. Она не помнила, сколько шла, но полоска воды не приближалась, а таяла и таяла, пока не испарилась.

Инга осмотрелась – ни шатров, ни верблюдов. Она не помнила, откуда пришла – всё было одинаковым – жёлто-серые холмы, а песок такой зыбучий, что остались только совсем недавние следы – на три метра назад.

От страха заболела голова, и одна острая мысль колотилась в висках: «Значит, вот как умирает человек – совсем один!»

Это давнее воспоминание вдруг вернулось сейчас и не отпускало. Вокруг были люди – туристы, служащие гостиницы – тот же мираж, убаюкивающий её со всех сторон, но грозящий растаять при малейшей попытке протянуть к нему руку. Инга, вопреки предупреждению Архарова открыла мессенджер. Ей никто не писал, кроме Харона. В новом сообщении от него была ссылка на видео: клип Далиды Salma Ya Salama. Инга слушала и уже не удивлялась тому, как совпадали слова с её чувствами:

 
Et l'homme des sables
Pour faire le voyage
N'a que l'espoir au coeur
Un jour il arrive
Il touche la rive
Il voit devant lui des fleurs
La grande rivière
Du bonheur
C'était un mirage
Il n'y avait pas de rivière
Et la bonne et riche et douce terre
N'était que du sable[4]4
  И житель безжизненной пустыни отправляется в путь лишь с одной надеждой в сердце: однажды он прибудет к берегу, увидит перед собой цветы и огромную реку счастья. Но это был мираж, там не было реки, не было благодатной плодородной земли, был только песок (фр.).


[Закрыть].
 

Как только песня кончилась, Харон прислал ей новое сообщение:

«Далида! Хотя к чему эти ролевые игры. Они не для тебя, ты мудрее и выше этого. Елизавета! Неужели ты ещё сомневаешься во мне? Видишь? Я один понимаю тебя! Признаюсь, я очень рад, что ты обратилась ко мне. У меня ещё не было души, равной твоей, – такой богатой, чуткой и глубокой! Я чувствую души людей, я знаю, как вести каждого из них – таков мой дар. Но все, кому я помогал прежде, были слишком слабы, чтобы осмелиться идти своей дорогой. Только ты одна оказалась на это способна. Этим ты мне близка, этим мы похожи. И оттого так одиноки.

Я знаю о тебе всё. Поэтому будет честно, если и ты узнаешь всё обо мне. Меня воспитывал дед. Мама редко бывала дома. Но я не ощущал её отсутствия. Общество навязывает нам стереотип, что у ребёнка должны быть мама и папа. Догма за догмой – одно звено на другое – и вот вокруг твоей шеи уже цепь, и, кажется, вырваться невозможно. Опровергаю этот постулат своим примером – я был счастливым ребёнком, потому что меня любил дед. Самым долгожданным праздником в году был не Новый год, а 21 марта – день рождения моего деда. Именно он был полон чудес и подарков. 21 марта мы обязательно куда-нибудь ходили – в цирк, в консерваторию или в театр. Дед готовил мне праздничный завтрак, а после нашего культпохода обязательно вёл в кафе-мороженое. Оно было рядом – на углу второго дома. Как сейчас помню – называлось „Сладкоежка“. Теперь там супермаркет.

От деда я перенял страсть к литературе, истории и философии. Он читал мне вслух взрослые книги – говорил, что детской литературы не существует, это условность, которую придумали люди, чтобы ограничить свободу человека ещё и по возрастному признаку.

Самое большое удовольствие я испытывал от рассказов Акутагавы: что-то волнующее, запредельное было в этих простых и при этом совершенно непонятных историях. Дед рассказывал мне, что Рюноскэ покончил с собой из-за какого-то душевного недуга. Однажды я спросил его: что, если Акутагава ушёл из жизни не потому, что сошёл с ума, а, наоборот, понял что-то важное. Деду понравилась моя идея. Он продолжил её в том духе, что поступок писателя был освобождением от абсурдного мира, который вечно требует от человека больше, чем может ему предложить. Как видишь, дед не ограничивал наше общение никакими запретами, я мог обсуждать с ним всё, что меня волновало.

В отсутствие „нормальных“ родителей я не чувствовал себя обделённым. Пока дед не заболел. Болезнь его была стремительной – инсульт. Его парализовало. За один день крепкий, солидный мужчина превратился в беспомощного старика, едва способного говорить. Я знал, что мучительнее всего для деда – унижение от физической немощи, зависимость от других буквально во всём. Он уже не был собой. Его существование превратилось в долгую душевную агонию, и он бы предпочел мгновенную смерть. Я вспомнил наши разговоры про Рюноскэ и понял, что должен сделать.

Дед всё равно бы ушёл, умерло бы его заживо гниющее тело, я же дал ему возможность уйти достойно. Делая это, я думал только о его благе, и хотя я смирился с тем, что его фактически не стало, эта утрата оказалась гораздо ощутимее, чем я предполагал. Мне тут же захотелось последовать за ним: таблеток осталось много.

Одно меня удержало: я мог помочь тем, кому эта жизнь причиняет страдания. Для меня эта жизнь – зона, из которой я могу выводить людей, как сталкер. Я уверен в своём даре, потому что я способен видеть, что там – за чертой, которая из этого мира кажется тебе такой страшной. Загляни за неё – и ты всё увидишь сама.

Я хочу помочь тебе! Доверься мне! Остался всего шаг до пробуждения».

* * *

Инга встала, открыла балкон – ледяной мокрый ветер с моря окатил её. Она поспешно оделась и выбежала из гостиницы. Она отдыхала в Сочи в детстве с родителями. Тогда ей запомнились изобильные сталинские дворцы и богатые галереи садов – теперь роскошь тридцатых сменилась вычурным гипсо-пластиковым новоделом. Она зашла в первую попавшуюся аптеку и купила седативных препаратов, указанных в четвёртом задании Харонa.

Раздался звонок: Инга сбросила вызов и двинулась дальше – вперёд, куда угодно. У неё теперь нигде не было дома, её никто не ждал. Кроме него.

Она достала лекарства из пакета и сфотографировала их на вытянутой руке, отправив Харонy снимок без всякой подписи.

На террасе ресторана «Плющ и вино» через дорогу курил мужчина – плотный, в рубашке, натянувшейся на животе тугим полным парусом. Взгляд его был умиротворённым и сытым. Мелькнуло смутное воспоминание: где-то она уже видела его. Она ускорила шаг, потом остановилась и обернулась – мужчина пристально смотрел ей вслед. Не осознавая, что делает, Инга повернула направо и стала спускаться к заброшенному, всеми покинутому в это время года пляжу. Мокрая галька бесчисленными серыми глазами смотрела на неё. На последней ступеньке лестницы Инга внезапно остановилась: она вспомнила, где видела это лицо! Это был Чернов! Самоубийца из «Чёрных дельфинов», который пробудился первым!

Я схожу с ума. У меня отнимают последнее, что осталось, – моё сознание. Хотя что это? – Сгустки чьих-то мыслей, проносящихся в голове, носитель чужих страхов, догм, предрассудков. К чему множить иллюзии и заблуждения этого мира?

Небо стало белёсым, море налилось яростным свинцом. Свистели зонты пальм. Инга стояла на краю высокого пирса и с безразличием смотрела в раскрывающуюся пасть волны, окаймлённую пенными зубами. Под ней чернели острые глыбы.

Не было реки, не было благодатной плодородной земли, был только песок! Ещё одна, нет, пусть следующая, вот набегает большая – надо успеть попасть в неё.

Сейчас придёт эта волна, её волна. Она приготовилась прыгнуть.

Сразу ударюсь головой о камни – и всё!

Телефон завибрировал снова, Инга на секунду отвлеклась, чтобы сбросить вызов. Волна, в которую она хотела упасть, разбилась о камни – потраченная зря. Инга рывком вытащила из кармана телефон и замахнулась, чтобы зашвырнуть его подальше. На экране горело «Папа». Рука беспомощно опустилась. Сбросить его вызов она не смогла. Инга нажала на зелёный кружок на экране.

– Инка! Живая! Мы с мамой и Катей так волновались! Куда ты пропала? Все тут страшно переживают: Эдуард, Сергей, Константин, твоя подруга Женя вообще оборвала нам все телефоны, даже сосед твой Даниил! Все наперебой звонят, спрашивают, а мы не знаем, что и думать.

– Прости, что так вас напугала! Пришлось срочно уехать в командировку. Всё в порядке, пап!

– Ну, слава богу! – Его голос непривычно дрожал. – Как же я рад, что всё хорошо. Я люблю тебя, моя девочка! Возвращайся скорее! Мы ждём!

Инга пыталась что-то сказать в ответ, но не смогла, села на мокрую бетонную плиту, не в силах выдержать удушающий приступ нахлынувших слёз: «Не поддавайся искушению, помни о любви!»

Женька права. Остаётся только выбить оружие из рук того, кто стреляет! Жалость к себе – вот что он использовал против меня. Я всё это время жалела только себя. И всё! Какое мощное оказалось средство! Отключает самокритику, волю, запускает раздражение, нетерпимость, болезненную обидчивость. Посмотрим, каким тебе покажется на вкус твоё лекарство.

«Здравствуй, Харон! Ты не поверишь, но я очень тебе благодарна. Оказывается, я сама себя не понимала – ты открыл мне глаза на многое.

Я хорошо могу представить себе квартиру, в которой ты рос, твою мать, которой всё равно, есть ты или нет. Я одного не могу понять: что значил для тебя дед – ведь со мной всегда была моя мать, я жила беззаботно и благополучно. А у тебя забрали и эту последнюю опору. За что? Почему этот мир так несправедливо обошёлся с тобой? С таким талантливым и неординарным!

Как мне хочется обнять того мальчика, который только что убил самого дорогого на земле человека, лишь бы ему больше не было больно! Сказать ему: ты ещё будешь любим, любовь не кончилась с уходом деда, он оставил её в твоём сердце. Но меня не было рядом, никого не было. Ты остался один. И вместо надежды сердце заполнил страх, что на самом деле ты сделал что-то очень плохое, что твой поступок не спас близкого человека, а погубил его. Из-за этого страха ты придумал пробуждение – эта гипотеза оправдывает тебя, делает всесильным Хароном – посредником, который прокладывает путь через ужасный Стикс, соединяет два мира. Это всесильное, несокрушимое существо подтолкнуло ещё многих людей к краю пропасти.

Но в тебе ещё живёт тот сомневающийся, отзывчивый мальчик. Как мне помочь ему?

Я бы хотела поговорить с ним. Но не с этим безликим монстром Хароном, который, несмотря на всё своё бесстрашие, осмеливается только писать длинные пафосные тексты, а с тобой, Вадим. Позвони мне: 8 (916) 317-89-00».

Инга набирала сообщение быстро и отправила не перечитывая. Ни звонка, ни ответа не последовало. Она поужинала в номере, не сводя глаз с экрана – от Харона ничего не приходило.

Звонок раздался вечером, когда она задремала, – это был Эдик.

– Ты не поверишь, что я нашёл! – почти кричал он. – По закону подлости – в последней коробке Олега, которую я вскрыл! Здесь есть всё! Выписки из ЕИРЦ на имя Скворец, копии завещаний Малышева, Чирикова и Адлера, счета и уведомления о банковских переводах Леонида Постникова, отправленных на имя Трифонова! Они обдирали этих людей, отнимали у них квартиры и деньги, а потом убивали! Тут только по моим прикидкам ценностей миллионов на триста-четыреста! Скинь мне контакты своего Архарова, я подвезу ему документы. Твой Олег провел охрененное расследование! Инга! Они у нас в руках!

Глава 20

Самолёт накренился, заскрежетал: садились сквозь свинцовые тучи. Иллюминатор залепило льдистой кашей. Наконец шасси рывком коснулось земли, боинг замедлился и стал выруливать со взлётно-посадочной полосы, раздались привычные жидкие хлопки аплодисментов. Инга прошла по кишке в здание аэропорта и застыла перед большими окнами.

Снег выпал – как освобождение.

Большие хлопья неспешно летели вниз, вверх, вбок, не подчиняясь никаким правилам и законам. Инга вспомнила, что когда-то давно читала Кате сказку, в которой говорилось, что в снегопад ангелы чистят перья. Она улыбнулась. Все было белым-бело вплоть до горизонта. Инга очень любила этот день в году. В подростковом возрасте у неё была собака Ника. Изящная гончая, вилявшая тощим задом при ходьбе. В день, когда выпадал первый снег, они выбегали во двор. Инга лепила снежки и кидала Нике, та прыгала за ними и ловила пастью, как щенок. Они обе ложились на спину и валялись на этом неплотном белом ковре, часто пачкаясь в грязи и осенних листьях. Это свежее, пищащее счастье Инга запомнила на всю жизнь.

И сейчас это бесконечно белое – безусловно, знак. Просвет после муторной, долгой тьмы. Все будет хорошо.

Теперь ей было даже странно, что этот болезненный, сумасшедший тип – Вадим Комраков – смог настолько влезть в её голову. На следующий день после письма, в котором Инга назвала его настоящим именем, Харон действительно позвонил ей. Инга была уверена, что он это сделает. Любопытство. В этом он был на неё похож. Когда на экране высветился неизвестный номер, её телефон уже стоял на прослушке. Кирилл быстро запеленговал Харонa. Они взяли Комракова (а это действительно оказался он) через сорок минут в съёмной квартире – тот даже не сопротивлялся. Грозный, всесильный Харон оказался тщедушным сорокалетним безработным.

По словам Кирилла, он не таился, много и с удовольствием говорил, утверждая, однако, что не имеет никакого отношения к смертям – люди всё делали сами. Но группы самоубийц – дело громкое. Архаров поднял результаты вскрытия Олега и пытался расколоть Комракова на том, что, судя по двойному удушению, Штейна кто-то убил, лишь имитировав суицид. Кирилл не сомневался, что Комраков признается сам – он так гордился своей «миссией», жаждал славы учителя Сёко Асахары и желал привлечь к судебному процессу побольше внимания. Они взяли Комракова благодаря ей. Инга обдумывала, проживала эту мысль. «Чёрных дельфинов» теперь не будет. Не будет этого морока и страха. Как в это поверить? Она не могла испытывать радости, только растерянность, будто её отпустило после долгой и мучительной зубной боли. Но Инга была настолько ею истерзана, что не могла чувствовать ничего, кроме робкого облегчения и слабости.

* * *

– Как вам наша зима, жители гор? – весело спросил у неё Костик, перекатывая спичку из одного уголка рта в другой.

– Я в горы не поднималась. Так, гуляла у моря, – ответила Инга. – Что это за новая мерзкая привычка?

– Пытаюсь бросить курить, – объяснил Костик. – А всей этой вашей электронной фигне я не верю.

– Почему это – «нашей»? Я им тоже не верю, – улыбнулась Инга.

– Что это?! – Костик повернулся к ней всем торсом. – Инга Александровна! Неужто я вижу улыбку на вашем прекрасном юном лице?! Жизнь налаживается?

– Вроде того. – Инга снова улыбнулась. – Костик! Так хочется думать, что всё теперь будет хорошо!

– Так и думай! Хвоста сегодня точно нет!

– Конечно нет! – легко согласилась Инга. – Мы взяли этого типа!

– Какого? Того, кто убил Олега?

– Да!

Обычно первый снег превращает Москву в одну большую пробку, но на этот раз случилось чудо: они попали в зелёную полосу, все светофоры зажигались будто для них, машин было мало – видно, многие не успели переобуться в зимнюю резину. Припарковавшись возле её дома, Костик спросил:

– Хочешь, я с тобой поднимусь, сумку донесу?!

– Да она лёгкая. Я сама, – отмахнулась Инга. – Спасибо тебе, Костик!

– Ну, рыжая, бывай! Ты – сила!

В лифте Инга снова залезла в телефон. «Прилетела? СРОЧНО СВЯЖИСЬ СО МНОЙ!!» – писал Архаров. И три пропущенных от него.

«Как сможешь, набери», – вторил ему Эдик.

Но главное – наконец пришла эсэмэс от Кати: «Ма, ты как?» Инга почувствовала, что почти счастлива, и бережно положила телефон обратно в карман пальто, даже не нажав кнопку блокировки.

«Кажется, я закрывала на четыре оборота, – рассеянно думала она, когда дверь открылась после двух. – Люся, что ли, заходила? Или Катька вернулась?»

Радостное предчувствие заколыхалось, но замерло, лишь только она вошла в квартиру.

Пахло… нежитью. Запах незнакомой грязи смешивался с каким-то странно знакомым – сладковатым и прогорклым. Дома был кто-то чужой.

– Инга Александровна, как я рад наконец познакомиться лично! Проходи сюда ко мне. Садись, – услышала она глубокий приятный голос из гостиной. Ей не хватило секунды. Чтобы выскочить за дверь и захлопнуть её. Она глупо замешкалась, ещё не веря, ещё раздумывая, как это может быть.

Он проворно вышел и встал в проёме двери. Да, несомненно, он был похож на свою мать. Такой же неуловимо блуждающий взгляд, такая же безвольная нижняя губа. Давно не стриженные, тёмные волосы были разделены на косой пробор, обнажавший корковатую поверхность головы. Голова была неправильной формы.

Инга инстинктивно отпрянула и упёрлась спиной в дверь.

– Ох-ох, будто монстра увидела! – Комраков даже как будто расстроился. Он снял ноги с журнального столика, отряхнул невидимую пыль с вельветовых брюк. – Мы же давно на «ты», верно? Какой прекрасный, убедительный спектакль под названием «Елизавета Сухова» ты мне показывала всё это время! Вот, пришёл выразить своё восхищение. Тем более что в конце пьесы всегда должны быть аплодисменты, правда?

Он был будто снят на плёнку и обработан в сепии – всех оттенков коричневого: землистое лицо, тёмные круги под глазами, карие глаза, волосы кофейного цвета. И тошнотворный запах: смесь корвалола с чем-то сладким. Мёд или топлёное молоко… перекормленный страх.

– Но я понимаю твоё удивление. Твой друг из полиции, как его? Архаров? Наверняка он сказал тебе, что меня арестовали и теперь упекут в тюрьму? Поэтому ты выползла из своего укрытия, верно? Он непростительно ошибся. Какая невнимательность! Вопиющая халатность!

Вадим оторвал Ингу от двери, повернул ключ и сунул его в карман брюк.

– У меня дочь скоро придёт из школы, – как можно более ровным тоном сказала Инга, – с бывшим мужем. Он её встречает.

– Инга Александровна, не беспокойся, – Комраков задумчиво достал ключ. – Может быть, заставить тебя его проглотить? Хотя нет, глотать мы сегодня будем более интересные вещи, – он резко сменил тон. – Ты вернулась из Сочи, куда уехала из-за ссоры с дочерью. Обиженная дочь ушла жить к отцу. Никто сюда сейчас не придёт. Я вынужден забрать у тебя телефон.

Инга, не сводя с него глаз, вынула телефон из кармана и положила на протянутую ладонь. Кожа Комракова была холодной и шершавой, как наждачная бумага. Он посмотрел на тёмный экран.

– Бедная Катя, – левой рукой он огладил высокие залысины на лбу, поправил у водолазки горло, будто та душила его. – Представь себе, каково это – всю жизнь тащить за собой чувство вины за то, что мать из-за тебя покончила жизнь самоубийством.

Инга хотела закричать что-то простое: «Да как ты смеешь трогать мою дочь?!» – но горло свело судорогой. Она молча кинулась на Комракова, хватая воздух, пытаясь оттолкнуть его, чтобы прорваться к запертой двери, но тот, уловив её начальное движение, сделал небольшой шаг вправо, изогнулся и с неожиданной для такой тощей фигуры силой вывернул ей руку. Инге пришлось наклониться почти до пола, чтобы боль стала терпимой.

– Помогите! – Она крикнула, надеясь, что услышат соседи.

– Жалкая попытка. – Чем-то обмотав её руки сзади, Комраков нежно убрал пряди с её лица и заклеил рот. – Хорошая штука – малярный скотч. При снятии со стен не оставляет никаких следов. При снятии с кожи – тоже.

Инге вдруг показалось, что у Комракова нет ногтей. Тут же она поняла, что он в тонких резиновых перчатках телесного цвета.

– Так на чём мы остановились? – вкрадчиво продолжал он. – Я предлагал тебе присесть в гостиной. Давай вот так. – Комраков посадил её на стул, заведя руки за спинку. Плечи свело, но Инга не стонала, чтобы не доставлять ему удовольствие. – Ещё чуть-чуть. Доведу до совершенства твою позу. – Грубым движением он раздвинул ей ноги, прикрутив каждую к ножке стула.

Комраков сделал пару шагов назад, любуясь. Будто бы он был скульптор, который только что закончил работу.

– Прекрасно, прекрасно, – кивнул сам себе и наконец сел на диван напротив Инги.

Он отпил чай, улыбнулся собственным мыслям. Инге становилось всё сложнее и сложнее думать – страх поднимался от низа живота к рёбрам, работая, как мгновенная заморозка. «Фиксируйся на деталях, – повторяла она сама себе, – фиксируйся на деталях». То, что этот человек мирно, уютно пил чай из её чашки через минуту после того, как привязал её скотчем к стулу, ввергло в панику.

– Тебе интересно спросить, Инга Александровна, когда я тебя вычислил? – Он мягко посмотрел на неё. – Кстати, снимаю шляпу перед твоим помощником – твой IP-адрес отлично защищён, по нему я тебя выследить не смог. Да и весь этот камуфляж под Сухову, включая трудовую книжку, выполнен великолепно. Я любовался. Такого соперника у меня не было никогда.

Он перегнулся через подлокотник дивана, поставил на колени чёрный кожаный портфель с пряжками. Когда Инга училась в школе, с такими ходили десятиклассники. Комраков одну за другой расстегнул пряжки, откинул крышку – мелькнул блокнот, серый бок ноутбука, какие-то провода – и достал оттуда шуршащий салатовый пакетик с надписью: «Коликов_нет – сеть столичных аптек».

– Орудие пробуждения в Сочи не забыла случайно? То, которое фотографировала? – Он поставил пакетик на журнальный столик. Внутри звякнули пузырьки с лекарствами. – Но если забыла – ничего. Я позаботился, со своим пришёл, как видишь. Я прекрасно знаю дозировки. Овощем не останешься.

Инга попыталась пошевелить руками, высвободить кисти. Вывернутые суставы тут же отозвались острой болью, она зажмурилась, будто получила кулаком в нос.

– Я вижу, тебе больно, – тоном искреннего сочувствия сказал Комраков. – Но не переживай. Это ненадолго. Скоро станет совсем легко. – Он задумался, рассматривая фотографии на стене. – Красивая у тебя дочь, да и ты – тоже ничего. Тонкая, высокая, эти волосы – загляденье. Жаль, ума тебе не хватило. Не надо было под аккаунтом Штейна в группу соваться.

Комраков встал, подошёл к комоду, который стоял у рабочего стола.

– Видишь ли, я тут порылся у тебя, пока ждал, – продолжал он извиняющимся тоном. – Не беспокойся! Все вещи на своих местах, и я был в стерильных перчатках.

Он выдвинул верхний ящик комода и достал оттуда записку, которую писала Инга, – первое задание при вступлении в группу.

– Зато записка теперь будет на самом виду!

Он положил листок на журнальный столик рядом с лекарствами.

– Как хорошо, что ты решила сымитировать Далиду! – облегченно вздохнул Комраков. – Если бы тут стояла подпись какой-то Суховой, пришлось бы обойтись без записки. А так, дом – твой, ручка – твоя, вон она из стаканчика торчит – верно? Почерк не очень схож, нервный какой-то, но это ведь объяснимо, правда? Последние минуты жизни, ты волновалась, хотела сделать всё правильно…

Впрочем, я отвлекаюсь, – сам себя перебил Комраков. – Когда я увидел уже умершего Штейна в группе, да не просто в группе, а в альбоме с пробудившимися, я, конечно, первым делом попытался проверить IP, потому что в призраков не верю – профессия не позволяет. Но когда мне это не удалось, понял, что действует кто-то отлично подготовленный, явно айтишник или даже целая команда. Я стал просматривать окружение Олега. У него было не так много друзей, развлекающих себя ведением всяческих расследований… А ты – такая яркая, всегда на виду. Когда появилась Сухова, я не был уверен до конца, но, поверь, Далиду я выбрал именно под тебя. Такая же красивая… тревожная… все возлюбленные покончили с собой…

Инга замычала.

– Олег пробудился сам, тут уж поверь мне. – Комраков, будто прочитав её мысли, спокойно смотрел ей в глаза. – Он был отличным фотографом, он заслужил пробуждение по высшему разряду… Но ты права – я готовился помочь и даже сделал дубликаты его ключей. Какое везение, что на связке оказались и твои! Не пришлось ничего придумывать, чтобы заглянуть к тебе на чай сегодня!

Ты, впрочем, тоже заслужила своё пробуждение. Как и Щекотко, как и Малышев. Последний молодчина – ему достаточно было просто написать краткое «сейчас». Ровно в три тридцать утра, заметь – мне нравится некоторая романтическая пунктуальность. Многие делали это без моей помощи – Чириков, Адлер, Постников. – Комраков глотнул чай и продолжал: – Не думай, что я пришёл сюда тебя убить, чтобы боссу отошла какая-нибудь очередная недвижимость или кругленькая сумма. Наверное, ты давно поняла: материальное меня не интересует. Он нанял меня. И я согласился – охотно, потому что знаю о смерти больше, чем он. Я пришёл сюда, потому что знаю: тебе нужно пробуждение. И тебе нужна моя помощь. Ты убедила себя, что ведешь расследование. Но посмотри правде в глаза: это отмазка, чтобы не думать глубже, не докопаться до настоящей причины. Ты пришла в «Чёрные дельфины», потому что на самом деле хочешь умереть. Ты не чувствуешь связи с близкими людьми. Ты не знаешь, что такое любовь. Ты не видишь никакого смысла в дальнейшей жизни. Что тебя ждёт? Увядание? Старость? Болезни? Ты можешь быть творцом своей собственной судьбы. Ты можешь пробудиться красиво, как это сделала великая певица, потому что у тебя такая же мятущаяся и неспокойная душа, как у неё.

Одним большим глотком он допил чай. Достал из пакета баночки. Вскрыл их, смешал в чашке, добавил немного заварки и сахара.

– В последнем сообщении ты написала мне, что понимаешь, какое чувство вины я испытывал, убивая своего деда. Так вот я тебе скажу: он сам меня попросил, сам! Я выполнял его просьбу, я избавил его от страданий, и только таким образом во мне раскрылся этот дар! На самом деле я помогаю сейчас и тебе. Я исполняю твою невысказанную просьбу.