Читать книгу "#черные_дельфины"

Глава 8

Проводив Катю в школу, Инга развернула чистый ватман и начала писать:

Жертва 1: Алла Владимировна Щекотко. Замужем, 43 года. Детей нет. Махинации с недвижимостью, история с альфонсом. Выбросилась с балкона.

Инга открыла фотографию Штейна: женщина стоит у выхода на полуразрушенный балкон, наклонила голову вниз – лицо смазалось. Но главное: она в том же сиреневом шарфе в крупный белый горох, что и на студийной фотографии Олега. Значит, Олег был с ней знаком. И не только знаком – знал, что она собирается покончить собой, фотографировал её подготовку к этому шагу. Да и самоубийство ли это было? Дальше Инга даже думать себе не позволяла.

Инга приклеила рядом две распечатанные на принтере фотографии Щекотко: из архива группы «Чёрные дельфины» и с карты памяти фотоаппарата. Стараясь не останавливаться, Инга написала ниже:

Жертва 2: Олег Аркадьевич Штейн. Разведён, 48 лет. Сын Леонид погиб (??). Модератор группы «Чёрные дельфины». Снимал последние минуты Щекотко (или постановочную сцену, репетицию?). Полтора года назад потерял престижную работу в журнале «QQ». Долгое время находился в подавленном состоянии (по свидетельству друга). Повесился.

Она обвела текст зелёным маркером – Олег любил этот цвет, каждый год радовался короткой московской весне, когда чёрные ветки мгновенно покрывались свежей листвой, и с высоты его студии можно было видеть, как зелёным становится всё Северное Чертаново буквально за полтора дня. Рядом с этой надписью Инга приклеила фотографию Штейна с аватарки.

* * *

Геннадий Николаевич Жербаткин производил впечатление человека исключительно приятного – статен, светел, лучезарная улыбка, внимательный взгляд. За такой представительной стеной видишь безупречную репутацию и образцовую семью: красивую жену-хозяйку, детей-отличников и родителей, не угнетённых старостью, – полный рекламный комплект.

– Очень рад, что вы наконец добрались до меня, Инга Александровна! – засмеялся он. – Я давно ждал.

Тон был шутливый, но Инга приготовилась к любому повороту.

– Вы удивлены? – спросил он.

Чёрт! Все-таки заметил моё изумление. Надо растянуть губы в улыбке, чтобы не дёргались.

– Да, есть немного.

– А я давно читаю ваш блог. Несчастный Волохов! Как я любил его передачи! И кто бы мог подумать, что даже он не был в безопасности. Вы тогда мастерски раскрыли это дело.

– Спасибо! – Инга сделала вид, что польщена.

– Как только узнал, что вы занялись памятниками, сразу подумал, что и ко мне заглянете. Только что-то вы долго собирались.

– Обстоятельства не позволяли.

– Да-да, обстоятельства всему виной. Жаль, что не пришли раньше. Не тратили бы напрасно своего драгоценного времени.

– В каком смысле?

– Всё это ваше расследование сейчас неактуально. Время лужковских девелоперов прошло. Это они стремились отхватить кусок земли с любым зданием, не важно каким. Даже лучше – ветхим! Само здание снести, на его месте построить высотку и получать доход. Памятник столько денег, конечно же, не давал. И здесь вы абсолютно правы, дорогая Инга Александровна! Но сейчас-то другая пора – пора настоящих собственников. Вы же сами знаете: стоимость земли непрерывно растёт. Для собственников сейчас самое дорогое – это земля, место, а не оборот с аренды. Поэтому они могут позволить себе восстанавливать памятники. В этом смысле эпоха для исторического наследия Москвы самая благоприятная.

– Я так не считаю! – Инга завелась. – Вы по-прежнему сносите дома, только без всякой комиссии. Дисквалифицируете памятники в ценные градоформирующие объекты – и никакой закон вам тут не писан. Реконструируете до полного уничтожения. Или ждёте, пока памятник дойдёт до аварийного состояния и можно будет избавиться от него на полных основаниях.

– Напрасно, Инга Александровна, напрасно! – Глаза его яростно сверкнули. – Смею вас уверить, с объектами культурного наследия всё обстоит куда лучше многих других сфер. Выделяются большие средства на благоустройство города, я бы даже сказал, огромные!

Речь гладкая, почти глянцевая, как лёд. Не за что зацепиться, только скользишь по поверхности. Как разбить этот лёд?

– Думаю, мы хорошо понимаем друг друга. К чему же оскорблять нашу беседу обманом? Вы оказывали помощь инвесторам через агентство вашей жены?

– Какие сказочные версии рождаются у человека в голове, когда он берётся не за своё дело! – воскликнул Жербаткин сквозь смех. – Я болею за то же дело, поверьте, иначе после такой наглой клеветы давно бы выставил вас вон. Но я очень хорошо представляю себе ваше состояние. Вы зашли в тупик, запутались и сами не хотите признаться, что никакого преступления нет и расследовать нечего.

– Вы не ответили на мой вопрос!

Он резко перестал смеяться.

– Я не отвечал, дабы не поставить вас в неловкое положение. Какое может быть агентство? О чём вы? Моя жена долго и тяжело болела и совсем недавно скончалась. Я не намерен терпеть вашу бестактность. И признаться, был о вас лучшего мнения. Покиньте кабинет!

* * *

Мысли преследовали её. Они сами собой забирались к ней в голову, нанизывались, как уродливые бусины, на нитку логики, обматывались вокруг шеи и душили. Залезали в её сны, пускали туда свои мерзкие видения: над детской кроваткой болталась петля из замусоленной старой верёвки, на щербатом балконе блестела лужица оранжевой рвоты, рассыпанные таблетки скакали, будто бы играя в резиночку на мокром белом кафеле, похожем на больничный.

Инга решила возобновить утренние пробежки – спорт всегда помогал ей отвлечься. Деревья облетали – местами, как начёсы на лысинах, торчали жёлтые и красные листья на макушках клёнов и лип. Небо было синее, как айсберг, холодно смотреть. Воздух обжигал лицо, когда она бежала. Три выдоха, один вдох.

В парке возле детской площадки с качелями и горкой сделали спортивную – с тренажерами. Колхозная беговая дорожка, собранная из алюминиевых бидонов, которые надо было крутить ногами, удерживая равновесие, имитация бега на лыжах, турник, наклонная плоскость с вертикальной лестницей в торце – качать пресс. Инга остановилась, облокотившись о столб турника и, тяжело дыша, смотрела, как дедулька с лёгкими волосами на затылке карабкается на беговую дорожку, как он начинает медленно и осторожно перебирать ногами.

Взгляд её упал на стену здания за площадкой – массивный сталинский ампир, но ничего не стоит сломать и его, стереть с этого места.

Говорят, достаточно убрать несущие стены – и всё развалится. Вот снесли такую несущую стену в жизни Олега – и этим убили его. А для меня рухнул весь фасад его жизни. Сначала сын! Это ведь огромная история! Леонид Олегович Постников, целая жизнь. А я знаю только дату рождения и примерную дату смерти, между ними – прочерк. Как и где рос этот мальчик? Что он думал об отце? Почему и как погиб? Открылись входы в потайные комнаты Олеговой души. Сколько их было! Смотреть туда страшно. Группы самоубийц, Штейн – модератор. Ужасные снимки! Жербаткин с махинациями и самоубийством жены, дом на Поздняковке…

В кармане завибрировал телефон.

– Инга, привет! Извини, что беспокою.

– Ничего, Лиз! Как мама?

– Плохо! Тут такое дело! Мы готовили иск, чтобы оспорить завещание, а эта Постникова уже въехала.

– Как? Куда?

– На квартиру Олега, то есть его отца. Нам бывшие съёмщики звонили! Говорят, она их прям выгнала.

– Кошмар какой-то! Вы адвоката нашли? Что он сказал?

– Говорит, не переживайте – будем бороться. Но как не переживать? Маме очень плохо. По мне так ну её, эту квартиру, не стоит она того. Только за маму переживаю. Как быть?

– Хорошо, что сказала. Попробую чем-нибудь помочь. Встречусь с ней. Мы когда-то были знакомы.

– Спасибо! Прости ещё раз, просто уже не знаю, к кому обратиться!

– Адрес мне продиктуй, пожалуйста, я давно не была – забыла.

Переведя телефон в режим записной книжки, Инга вбила адрес. Постникову нужно было навестить как можно скорее, но пока Инга не могла придумать, как подступиться к этой женщине, как её разговорить, как не спугнуть.

А ты действительно шустра, как дикий олень, Ольга Вячеславовна. Будто на чемоданах сидела и ждала, ты смотри!

К тренажерам, имитирующим стремительный прокат на лыжах (ходули на весу, железные палки), подошли две молодые девушки. Голос одной показался Инге знакомым, она подняла глаза, вгляделась. Так и есть, маникюрша Лена из соседнего салона красоты. Они оживлённо продолжали разговор, не обращая на Ингу никакого внимания:

– …нет, ну я понимаю, всякое бывает, но зачем же так? У него жена осталась, детей двое, – оживлённо и громко говорила Лена.

– Мне непонятно – где он ружьё раздобыл?

– Не знаю, он же у тебя бороду стриг, ко мне-то давно не ходил. – Лена забралась на тренажёр, начала перебирать ногами. – В подбородок. Курок пальцем ноги нажал.

– Нечипоренко из этих был, – Ленина подруга вскарабкалась на тренажёр напротив, – тонкой душевной организации. Анюта говорила, он работу год назад бросил, чтобы роман написать, а роман и не взяли. Сказали, графоманство чистой воды.

– Сказали и сказали. – Лена пожала плечами, не останавливаясь. – Что, сразу стреляться, что ли? Отнёс бы в другое издательство. Вон Джоан Роулинг сорок штук таких обошла…

– Кто это?

– Гарри Поттера которая.

– А.

– Всё никак про детей его не могу перестать думать, – наконец сказала Лена. – Как им-то теперь жить? Представляешь, приходит дочь из школы, а там мозги по всей стене… Сколько ей, говоришь?

– Тринадцать. – Подруга глубоко вздохнула. – Пил он. На столе абсент, коктейль с каким-то ликёром. Мешал всё подряд. У алкоголиков, у них сознание изменённое, ни о ком не думают.

– Не говори. – Лена убрала волосы с лица. – А такой мирный был, приятный. Никогда бы не подумала. Всегда ухоженный, свитер такой с горлом – стильный, джинсы, очки…

– Ага. Вылитый американский писатель. Который «Старик и рыба». У моих родителей фотка была – точно с такой бородой.

– Сама ты рыба! «Старик и море»! Ладно, пойдём пресс покачаем.

Девушки слезли с тренажёров. Одна вытянулась на спине на деревянной лежанке, а другая присела – держать подруге ноги. Инга уже не слышала, о чём они говорили. Перед её внутренним взглядом ярким лиловым огнем горела надпись:

«#12 (Хемингуэй) пробудился».

* * *

На ноутбуке висело двенадцать сообщений от Indiwind.

Indiwind

подключён(-а)

– опознаныне все

– фото1 вениамин адлер34 адвокат открытый гомосексуалист увлекалсяйогой умер два годаназад официальная версия истощение нашли через десятьдней после смерти в запертой квартире

– фото2 два алла владимировна щекотко43 генеральный директор агентства деловой центр будущего замужем погибла 29.08 падение с балкона нежилого здания предположительносамоубийство

– новое расследование для поднятия траффика можно портал заброшен

– фото3 неопознанно поиск

– фото4 виктор малышев29 менеджер заобанксовременные системыполтора года назад заказал семь проституток во времявизита вскрыл вены в ванной скончалсяпо пути в больницу.

Чем дальше Инга читала, тем сильнее холодели руки. Она открыла папку, куда скачала все фотографии с карты памяти фотоаппарата. То же лицо, что на третьем фото (Малышев), было на снимке полного мужчины со щербатыми от оспинок щеками, который держал лезвие у своего запястья. Адлер – номер один – был на флешке Олега вторым, и фотография его раньше казалась Инге самой безобидной, сначала она даже не обратила на неё внимания: мужчина сидел в позе лотоса, в одних трусах кремового цвета. Живот втянут, ребра выступают, налицо сильная худоба.

«Умер от истощения»… Это в ХХI веке люди умирают от истощения в одном из самых богатых городов мира? И не просто «люди», а успешные адвокаты?

Она заставила себя читать дальше.

– фото5 не опознано в работе

– фото6 антон валентинович чириков47 врач хирург женат образцовый послужнойсписок умерполтора года назад самоубийство сэппуку ритуальным ножом см. ссылку

– фото7 ирина анатольевна скворец 66 вдова на пенсии детей нет племянница умерла годназад самосожжение

– фото8 не опознано

Инга помнила врача в синем халате и синей шапочке, будто бы втыкающего себе в живот кинжал с изогнутым лезвием и изящной рукояткой, по виду из слоновой кости. Помнила и пожилую женщину с обвисшими щеками и грустными, как у бассет-хаунда, глазами. Она стояла у помойки, где-то рядом с какими-то гаражами, просто, как авоськи с продуктами, держала в обеих руках канистры с бензином.

Все эти люди умерли именно так, как на фотографиях Штейна. Он модератор группы. Господи, а вдруг это – он? Он убивал их? Нет, Олежка, Олеженька, ты не мог, ты же не мог, правда? Почему ты это делал? Что это? Почему ты среди этих людей?

Инга протянула руки к клавиатуре (пальцы немного, еле заметно дрожали):

Inga

подключён(а):

– спасибо

Она помедлила и добавила:

– большое

На мониторе слева внизу выплыло окно: «Пользователь Харон приглашает вас вступить в его группу «Чёрные дельфины». Инга кликнула и тут же поняла, что не выходила из придуманного аккаунта Елизаветы Суховой, и Харон зовёт в группу именно Сухову. Она нажала «принять приглашение». Желудок скрутило спазмом.

* * *

Николоямская улица. Это недалеко. Отсюда можно дойти пешком за полчаса.

Инга вспомнила, что на Николоямской, как раз рядом с домом Штейна, открыли «Сестёр Плюшкиных» – неплохую кулинарию и кафе быстрого обслуживания – они часто проезжали с Костиком мимо.

Чизкейк – вот от чего бы я сейчас не отказалась! И капучино в придачу. Надоели полуфабрикаты с привкусом пластика.

Вероятность встретить Постникову, пусть даже в кафе около её дома, была мизерной, но другого плана у Инги не было. Решено: она прогуляется, вкусно и много поест, и даже если не встретит никакую Ольгу, променад пойдёт ей на пользу.

Закрывая ноутбук, Инга увидела, что Елизавете Суховой пришло личное сообщение от Харонa. Начиналось оно вежливо и формально, глаз успел ухватить начало фразы: «Уважаемая Елизавета, добро…», но дальше Инга читать не стала.

Убийца ты моего Олега или подельник, а может быть, вообще ни при чём, я не хочу, не хочу, не хочу. Оставляю тебя тут до вечера. Повиси.

Это слово «повиси» снова напомнило Штейна, неестественно склонившего голову на одно плечо, его затёкшие руки, красные босые ступни, черное лицо. Инга нашла в заднем кармане джинсов жвачку и, чтобы не плакать, сунула в рот подушечку. Она выскочила из квартиры почти бегом.

На улице было холоднее, чем утром. Инга была рада, что намотала на шею шарф в самый последний момент перед выходом. Теперь она натянула его на уши и стала спускаться по Золоторожскому Валу, к храму Сергия Радонежского, откуда начиналась Николоямская. Пустынная улица, вереницей, как стражи, длинные дома по восемь-десять этажей. Первый этаж сдавался в аренду под мелкий бизнес, но место было очень неудачным, непроезжим, непроходным, и аптеки, кафешки, рестораны и магазинчики закрывались один за другим. Только «Пятак» и выживал – дешёвый супермаркет и в Сахаре найдёт себе клиентов.

Инга пообещала себе отдых. Кофе, десерт, никакого Харонa, никаких «Чёрных дельфинов» и даже никаких Жербаткиных. Но руки чесались. Стаи мыслей-гиен неслись за ней, чтобы схватить и сожрать. Два голоса звучало в голове. Первый шептал:

Олег – убийца. Он знал, что эти люди умрут. Он знал, как они умрут. Он их и убил.

Второй говорил:

Открой Nасвязи, посмотри, что там пришло от Харона, тебе же интересно.

Не останавливаясь, она достала телефон, начала менять аккаунт в Nасвязи, чтобы заглянуть в сообщения Суховой. Женщину, выходившую из «Пятака» с пакетами в обеих руках, она не заметила и нечаянно ткнула в плечо. По асфальту покатились зеленые яблоки, неуклюже плюхнулся, но не лопнул, пакет молока.

– Извините, пожалуйста. – Инга убрала телефон и присела собрать яблоки.

– Вы что, следите за мной? – Инга подняла глаза – перед ней стояла Постникова.

На ловца и зверь!

– Здравствуйте. – Инга спокойно протянула ей яблоки. Ольга не шелохнулась. – Я тут живу. Минут пятнадцать пешком. В районе Таганки. Шла в «Сёстры Плюшкины» на Николоямской.

Инга улыбнулась. Постникова явно была ошарашена её приветливостью и бытовыми подробностями – про дом, про кафе. Она наконец протянула Инге пакет.

– Эта дурная привычка проверять телефон. – Инга наклонилась за молоком. – Знаю, нельзя на ходу. Совсем вас не заметила.

– Я живу рядом с этими «Плюшкиными», – выдавила Постникова.

– Правда? – Инга изо всех сил старалась, чтобы этот вопрос прозвучал непринуждённо, но чувствовала себя всё равно глупо, актрисой она была ниже среднего. – Уже переехали? – Ольга напряжённо молчала, сомкнув губы в бледно-розовую нить.

– Значит, нам по пути, – констатировала Инга, не давая ей опомниться.

– Я должна ещё зайти в аптеку, – возразила Ольга. – Муж подхватил где-то кишечную инфекцию.

– А, – разочарованно протянула Инга, – понятно. Как ни странно, очень помогает активированный уголь.

– Знаю, – еле заметно кивнула Постникова.

Она продолжала стоять. Ждала, когда Инга уйдёт.

– Так вы замужем? – спросила Инга.

– Гражданский брак. – Постникова не сводила с Инги своих чуть раскосых глаз. Их разговор был похож на игру в пинг-понг. Подача – подрезка, удар – успешная защита.

– Это хорошо. Ваш муж наверняка сможет подтвердить ваше алиби.

– Ну знаете! – вскинулась Ольга. – Это уж слишком!

– Зря вы думаете, Ольга, что я против вас, – тихо и прямо сказал Инга. – Но тут много странных обстоятельств. Вы не мать Олегу, не сестра и даже не бывшая жена. При этом вам, а не кому-то другому, достаётся самое главное наследство – квартира. И что примечательно – вы мгновенно туда переезжаете, да ещё с мужем. До оформления прав собственности! Будто бы ждали удобного случая, разве нет?

Лицо Постниковой пошло пятнами. Она раздула ноздри, как лошадь на переправе, но всё-таки попробовала обороняться:

– Вы тоже его наследница. Что вы делали в момент убийства? Есть кто-нибудь, кто может подтвердить ВАШЕ алиби?

– Вряд ли кто-то будет убивать ради аппаратуры и ненужных архивов, это смешно, согласитесь! По сравнению с квартирой-то… Но вы правы, я тоже в списке наследников и тоже не являюсь ему прямым родственником, поэтому автоматически попадаю под подозрение. Так что ваш вопрос вполне резонен. Но будьте спокойны – алиби у меня есть. В ночь гибели Олега я спала дома. Дома также была моя дочь, она может подтвердить.

– Я тоже спала дома! – выпалила Постникова. – Довольны? Это легко проверить – спросите у моего мужа. И хватит, прошу вас, хватит врать насчет кафе, хватит совать нос в мою жизнь, топтаться по моему району и вынюхивать, насколько быстро я переехала в свою, подчеркну, свою квартиру! Я сына одна растила, пока Олег жил в своё удовольствие! Я гроши считала, чтобы заплатить за няню, и я – больше никто, понимаете! – никто, только я его потеряла… У вас есть дочь. Вам ли не знать. Каждую ночь со дня Лёнечкиного появления на свет я молилась: «Господи, не дай мне пережить сына». Я так за него боялась…

Постникова замолкла на полуслове. Инга не знала, что сказать. Пошёл холодный игольчатый дождь. Они стояли друг против друга и мокли – высокая рыжая женщина против маленькой, худой, нагруженной сумками. Ольга раскачивалась на каблуках, смотрела в асфальт. Потом развернулась и, не говоря ни слова, ушла. Инга посмотрела вслед её сутулой спине, машинально подмечая: действительно, завернула в аптеку. Когда волосы совсем прилипли к вискам, она спохватилась, натянула шарф на голову и побрела домой. Аппетит пропал полностью… Асфальт стал мокрым, как чёрное зеркало, в нём отражалась её рябая мечущаяся тень. В такт дождю стучали каблуки.

Она сказала: «Что вы делали в момент его убийства?» Не гибели, не смерти, не суицида. Убийства! Постникова знает, что Штейна убили.

Глава 9

«#12 (Хемингуэй) пробудился».

Инга снова зашла в «Чёрные дельфины». Она быстро, будто кто-то за ней гнался, кликнула на залоченный фотоальбом. Её мрачное предположение подтвердилось: Харон добавил новую фотографию. Мужчина лет сорока пяти. Воротник рубашки, опрятная борода. Пустые, ничего не выражающие глаза. Инга скопировала снимок в свою папку, отослала его Indiwind и поторопилась выйти из аккаунта Штейна. Чувство, что за ней следят, не покидало. Вернувшись в группу под видом Суховой, она прочитала сообщение от Харонa:

«Уважаемая Елизавета, добро пожаловать в нашу группу! Надеюсь, вам будет здесь хорошо и спокойно. Предлагаю вашему вниманию моё аудиообращение».

Ну что ж, послушаем…

– В чём смысл жизни?

Как банально!

Словно предвидя её замешательство, он выдержал паузу, давая ей время вникнуть в его слова. Потом спросил снова:

– В чём смысл жизни? Вот какой вопрос мы на самом деле задаём себе, когда всерьёз задумываемся о самоубийстве. Всерьёз. Желание использовать самоубийство – с целью мести, шантажа, чтобы доказать что-то другим, – говорит лишь о глубокой детской обиде или травме. В этом случае я советую обратиться к обычному психотерапевту и заранее предупреждаю, что самоубийство не исполнит ни одного из этих желаний. Но я чувствую, что вы пришли к этой мысли трезво и зрело, через опыт отчаяния и утраты. И сразу хочу уверить: это не единственный выход. Никто не будет вас подталкивать к самоубийству, склонять к нему. Мы здесь для того, чтобы вам помочь.

Голос умиротворённый, текучий. Спокойный – от абсолютной уверенности, если не сказать – власти. С какой-то странной, непривычной интонацией, не искусственной, как у голосовой программы, а живой, но как будто иностранной, абсолютно не подходящей словам. Насыщенный голос, ровно огранённый. Кристалл аметиста. И ещё что-то, что пронзает насквозь, как глубокая тёмно-лиловая жилка, – опасность.

Снова пауза.

– Позвольте поздравить вас со скорым пробуждением! Да, вы хотите лишиться не жизни, а сна. Того морока зависимостей, горя, вины и страстей, который принято называть полноценной жизнью и который сдавливает веки вашего сознания тяжёлым дурманом. Иногда вас беспокоят проблески понимания, но вы не в силах освободиться. Я подскажу вам, как…

Сообщение закончилось. Наверняка это было стандартное приветствие, записанное, возможно, даже не самим Хароном, а талантливым актёром с хорошо поставленным голосом. Начитано было превосходно: завораживающий тембр, эффектная интонация и правильные паузы, но текст совершенно невозможный. Любого нормального человека он только отпугнул бы нарочитым сектантством. Своего имени специалист-суицидолог так и не назвал, ничего не сказал о своём образовании, не упомянул о медицинской практике, стоимости услуг. Не мог этот текст заинтересовать расчётливую Щекотко, и тем более – рационального и далеко не наивного Олега.

Словно предугадав её сомнения, Харон отправил новое сообщение. На этот раз он прислал копии диплома об окончании медицинской академии по специальности «психиатр» на имя некоего Харитонова Антона Фёдоровича, лицензии на медицинскую деятельность в качестве индивидуального предпринимателя и страничного договора на оказание услуг.

После такого приветствия Инга не рассчитывала, что он быстро перейдёт от лирики к делу. Да ещё предоставит сразу все документы, хотя копии могли быть поддельными. Она сразу переслала их Indiwind – проверить подлинность.

Харон замолчал – ждал от Инги ответного шага. Она колебалась. Просматривала профиль своего alter ego – худощавой дамы средиземноморского типа: шоколадное каре, подведённые чёрным глаза, красивый крупный рот – она была чем-то похожа на Фанни Ардан и, очевидно, осознавала это сходство и подчёркивала его. Подражание было заметно не только в макияже, причёске, но и в стиле одежды. При этом оно было не творческой, вдумчивой игрой с типажом, не его самостоятельной интерпретацией, а наивным, дословным, подростковым копированием. Бездейственная жалость к домашним животным – черта, придуманная самой Ингой, очень хорошо отражала тот же инфантильный идеализм.

Инга снова включила голосовое сообщение. Голос пробирал, как сквозняк, тембр оставался влекущим, а интонация, нет, сама мелодия голоса – волнующе необычной: он не говорил, он словно произносил слова нараспев, как Джо Дассен в проигрыше L'ete indien. Он даже немного гнусавил на сонорных согласных.

Вот оно что! Это не случайное совпадение и не общее, записанное для всех приветствие! Харитонов намеренно повторил интонации Дассена. Он угадал примерный возраст Суховой, её вкус и выбрал манеру её возможного кумира, чтобы на подсознании вызвать у неё симпатию и доверие. Сухова могла бы даже влюбиться в этот голос. Какой ход!

Он прежде Инги понял образ этой женщины, осознал мотив её подражания французским актрисам, её энергию неудовлетворённости, её утончённые мечты. Инга торжествующе воскликнула:

– Надо же!

У них с Indiwind получилось создать такого правдоподобного персонажа, который заставил таинственного психиатра проделать немалую работу. Харитонов не только попался, он сам навёл Ингу на ответный ход. Легенда сразу же пришла ей в голову. Эта девочка Лиза – недаром ей дано такое красивое имя, она единственная любимая дочь-красавица у одинокой матери. Одета, как куколка, в косички вплетены нарядные банты. Мама старается вовсю: холит и лелеет принцессу. Растёт отличница и рукодельница. Фортепиано и уроки французского. Принцессе полагается принц – заморский. Девочка ищет. Но ни один мужчина не дотягивает до идеала, который создала ей мама. И попадаются они все «не такие» – на руках не носят, цветов не дарят, комплиментов говорят мало – хотят унизить. «Всё ещё будет, моя красавица! Ты ещё встретишь его!» – убаюкивает мама и гладит по седеющим волосам.

Мама состарилась, ослабла и болеет, но по-прежнему во всём опекает дочку – и готовит, и убирает, и обстирывает, и делится пенсией. В какой-то момент Лиза решает завести ребёнка, но очередной поклонник снова кажется ей абьюзером, оскорбляет, высмеивает близкие отношения с матерью. Результат – выкидыш. «Зачем тебе ребёнок? – утешает мама. – Столько ответственности, хлопот, ты и представить себе не можешь. Нам и так хорошо. Вдвоём». У неё свой неосознанный умысел: лишь бы дочь оставалась с ней, не искала привязанности на стороне.

Вдруг мама умирает – и разом тает весь облачный замок, который она соорудила вокруг Лизы. Мгновенно приходит осознание возраста, несбыточности желаний, полной беспомощности: «Как платить за квартиру? Что принимать от головной боли? Где моё зимнее пальто?»

Пальцы быстро забегали по клавиатуре:

«Вы правы, я просыпаюсь. Но явь ужасна. Я ничего в ней не понимаю. У меня умерла мама».

Инга стёрла последнее предложение. Потом написала вновь и посмотрела на него. Она уговаривала себя, что, в сущности, это только слова персонажа, а она своего рода автор романа – для единственного читателя. Но фраза её коробила. Она нахмурилась и продолжила:

«Не знаю, куда идти, как жить дальше. Я как слепой, который вдруг прозрел и не может сложить зрительных впечатлений в одну картинку и ещё сильнее нуждается в поводыре, а его больше нет рядом. Вы говорите про смысл жизни. Пока она была жива, я знала, в чём он, а теперь не знаю. Помогите!»

«Отправить».

Indiwind

подключён(-а):

– фотосегодня нечипоренко алексей сергеевич45 журналистписатель единственный роман волны разума опубликован 1987 7 дней назад застрелился изружья жена двое детей.

Азарт, с которым она начала игру с Харитоновым, сменился морозным чувством угрозы. Наверняка Жербаткин и группа инвесторов по делу о сносе представляли куда большую опасность, чем этот доктор. Но их интересы были материальными, вполне понятными, их жестокость банальна и предсказуема. Поэтому она их не боялась. А вот целей и выгод своего нового возможного противника она объяснить не могла. Её смущала пошлая, беллетристическая мистика, которая окружала реальные человеческие трагедии.

Писатель-неудачник застрелился в точности как Хемингуэй. Древний или похожий на древний кинжал у живота – мы имеем дело с харакири. Наверняка и другие способы самоубийств на флешке Олега взяты из истории или скопированы со знаменитостей.

Искать долго не пришлось: всё лежало на поверхности, поиск выдавал верхние строчки.

«Саллекхана – ритуальный способ суицида, который практикуется в Индии последователями религиозного течения джайнизм. Когда джайн достигает высокой степени просветления и чувствует приближение смерти, он готовится к традиционному самоубийству – саллекхане. Он просит разрешения у своего гуру и, получив его, сообщает о решении родным и близким. После этого джайн начинает беспрерывно медитировать, отказываясь от пищи и воды. Через некоторое время наступает смерть от истощения».

«Сэппуку – ритуальное самоубийство методом вспарывания живота. Принятая в Японии, в среде самураев, эта форма суицида совершалась либо по приговору, как наказание, либо добровольно (в тех случаях, когда была затронута честь воина, в знак верности своему дайме, или для того чтобы смыть позор)».

«Сати – ритуальное самосожжение вдов в Индии – женщина бросается в пламя погребального костра, на котором кремируют тело её умершего мужа».

«Римские патриции совершали суицид (например, вскрывали вены) часто публично, на пирах или во время оргий, чтобы до последней минуты своей жизни существовать в достатке и довольстве».

Перед Ингой мелькали картинки: женщина в сари горит на погребальном костре своего мужа, старая японская гравюра, изображающая самурая с выпущенными кишками, похожими на туго завёрнутый серпантин; мумия в позе лотоса, окружённая цветами и свечами.

Истощение, сэппуку, самосожжение – добровольные действия взрослых, состоявшихся цивилизованных людей. Это не поддавалось никакой логике. Что могло заставить их сотворить с собой такое? Или кто? Всё скатывалось к каким-то зловещим сверхспособностям, гипнозу, НЛП и прочей плацебо-ерунде, над которой они с Холодивкер неоднократно потешались за рюмкой коньяка.

Инге захотелось сейчас же услышать Женин флегматичный скептический тон, который разом отрезвлял. Номер был занят. Она с досадой отложила телефон.

Инга вернулась к своей схеме. Весь ватман был разрисован стрелочками: они веером рассыпались от Харона до жертв – Чириков, Малышев, Адлер, Скворец, Нечипоренко, Штейн, Щекотко. Щекотко и Штейн объединены фигурными скобками под заголовком «Снос памятников», от Щекотко стрелка уходит к Жербаткину, от Олега – к Постниковой.

Инга выписала внизу «Жербаткин – Харон – Постникова», поставила знак вопроса. Сообщники? Вряд ли. Всех троих объединяет только Штейн. У каждого совершенно разные, непересекающиеся сферы интересов.

Она переключилась с Харона на Постникову. На слово «убийство», сорвавшееся с её языка.

Нужно найти повод поговорить с ней ещё раз. Видимо, она поддерживала связь с Олегом даже после смерти их сына. Вдруг она знает гораздо больше? Что, если Олег был откровенен только с ней?