Читать книгу "История одной тени. Из цикла «Сказания Ардоса»"

Глава 7. Новая жизнь

Альрим. Величественный край, построенный из металла и стекла. Колыбель науки, которая является одним из столпов, прочно держащих на себе Ардос. Совиное гнездо, как его называют сами афайимы – учёные мужи – стоит у подножия высокого горного хребта. Преграда из многовекового, старого, как мир, и невероятно прочного камня держит в заключении ледник Бридарив. Белая река, полирующая гору медленно, упорно продолжая наползать на стену, двигается с самого верха, не желая прекратить попытки остановиться и замереть, смирившись с неизбежной участью.

Но не только своим упорством славится ледник. Под горой, словно паутина гигантского мешриама, плетущего коварные нити, чтобы полакомиться свежей плотью добычи, протянулись сети тоннелей, ведущие к нескольким сотням ангаров. Там, ожидая своего часа, находясь на диагностике и готовясь к взлёту, мирным сном спят космические корабли. Огромные, с сотнями палуб, прекрасно настроенным и точным вооружением, новейшим оборудованием, разработанным именно здесь, в Совином гнезде, они вызывали одновременно восторг и страх. Такое прекрасное сооружение, поражающее своим величием и невероятной красотой, использовалось в военных и научных целях, как говорилось, для исследования бескрайних просторов космоса и защиты от предполагаемых врагов, что могут явиться из пустоты.

Прошло больше десяти месяцев с тех пор, как Моран прочёл Атаран Турвад. Мужчине, крепкому и сильному, умному не по годам и невообразимо смелому удалость прочесть великое Тёмное знание и остаться в живых. Много историй слышал Моран Траваж о Симеоке, первом Торай Тьмы, но только теперь маг понимал, почему Вахди так боялись, что после прочтения даже одной страницы Книги Бытия он может сойти с ума.

Давным-давно, на заре существования мира, Ардия не являлась сплочённым государством. Не существовало Единства и братства, не было Долга, не верил народ, глупый и воинственный, в Судьбу. Словно дикие звери, дрались они за территорию, которую занимали. Убивали друг друга, проливая реки крови. Вахди смотрели на всё свысока. Казалось, им не было дела до мирских проблем, они преследовали высшие цели. Искали Иллахима, ушедшего безвременно и безвозвратно. Великое пророчество, первое предсказание будущих событий, Ладия изрекла, общаясь с Провидцем – Всевидящим оком самого Создателя. Стихия увидела в зеркальных водах, что явится Всеотец в новом обличье на Ардосе, в отдалённом селении близ лесов Триатрона. А тем временем, на другом конце страны, разобщённой кровопролитными битвами и раздираемой на части, родился мальчик, чьим долгом должно было стать хранение великого Тёмного знания.

Но надежд Симеок Алайиль не оправдал. Книга звала его, долго и упорно, требуя открыть и прочесть её, узнать тайны мироздания, сулила невообразимую мощь и неоспоримую власть над миром. Парень поддался. Обладая слабой волей и недалёким умом, не имея крепости в жилах и требовательности в голосе, отринув здравые мысли подальше, Симеок подчинился влиянию книги и Атаран Турвад поставила его на колени. Она захватила разум и тело юного Саима, золотые крылья окрасила в тёмный цвет, а глаза из невообразимо красивых, фиолетовых, словно драгоценный элимант, превратились в чёрные, с пронизывающими радужку красными линиями.

Создатель кошмарных тварей, а после призванных из небытия воинов Тьмы, Симеок отныне стал считаться Злом, истинным и первозданным. Используя запретное знание, Саим, сам того не ведая, сплотил народ Ардоса, дал им волю, дал выбор. Отныне Единство, Долг и Судьба стали щитом, позволяющим откидывать врага подальше от светлых идей, не давая заразить умы простых арди чёрными мыслями. Как написано в священном Законе Ардоса, созданном Стихиями, мудрыми и праведными: «Арарит вис фиортайни. Тирован вис дрелим онэ. Дирраф вис моэрто». На языке Первородных это означает: «Единство есть Братство. Долг есть Обязанность. Судьба есть Путь». Эти слова стали девизом для всех, отныне и навсегда.

Утро выдалось скучным, впрочем, как и все остальные. Столько времени чувствовать себя пленником собственного бессилия не понравилось бы, наверно, никому. Непривычно находиться в городе, далёком от ставшего родным мира. Нет здесь ни зелёных лесов, ни красных полей, ни прекрасных дворцов. Унылая серость стеклянных стен и металлических перекрытий навевала тоску. Не мог понять Моран того, как афайимы не замечают однообразия, как спокойно, занимаясь каждый своим делом, они снуют туда-сюда по улицам унылого города, общаются на темы прежде всего научные, а потом уже житейские.

С трудом удалось отказаться от новой одежды – строгих брюк и жилета тёмно-серого цвета, а также до слепоты выбеленной рубашки. Но после продолжительной ругни, истерик и пары попыток побега из каменной клетки, удалось убедить учёных мужей, да и всех остальных, что поставленные Мораном условия должны выполняться. В итоге, наряд, который носят лишь туаримы – обтягивающие штаны, с вышитыми надписями по бокам, и плотная кофта с рукавом три четверти, с мечевидным воротом и «оленьими рогами» на груди, а также полусапожки на маленьком каблучке, с застёжками из тимита1010
  Тимит – поделочный камень коричневого или серо-коричневого цвета с золотыми, редко – оранжевыми прожилками.


[Закрыть], – позволили оставить. Уговоры на парня не действовали.

Моран распахнул огромные серые шторы. Глазам предстала всё та же однообразная картина. Стеклянный наукоград оживал: включалось освещение в зданиях и офисах, арди заполняли собой улицы и переходы, спеша на работу, транспорт, такой необычный, но вызывающий отвращение, выезжал на дороги. Единственное, что привлекало внимание тёмного мага – кристалл Альтрама. Огромный светящийся осколок, по легенде, принесённый Иллахимом из своего родного мира, умершего давным-давно, висел в воздухе, давая свет, тепло и щит, оберегающий от продолжительных снежных бурь и ураганов невероятной силы. О нём Моран слышал мало. Знал только, что есть пророчество: однажды, когда все осколки будут собраны, и мир, далёкий и наполненный божественным светом, возродится, Стихии отправятся туда, назвав то место своим домом.

Раздумья прервал клёкот Феникса, пробивающийся даже сквозь плотное стекло. Огненная птица летела, порой не в силах махать крыльями. Оперение, прежде ярко-алое, помутнело и стало почти коричневым. Не было того блеска, того движения языков непокорного пламени, что прежде радовали глаз. Моран открыл окно, осторожно отодвигая раму, боясь упасть вниз. Только он отошёл от края, как Феникс тут же проскочила внутрь и в мгновение растворилась в дымке, из которой вышла Керем.

Вахди пошатнулась, прощупывая рукой воздух в надежде найти опору, чтобы не упасть, она едва не выпала из окна. Моран ухватил её за запястье и притянул к себе.

– Я говорил тебе, что летать отныне опасно? – произнёс Моран беспокойно, глядя в рубиновые, почти лишённые искр, глаза Вахди.

– Много раз, – с улыбкой ответила Керем, бережно взяв руку парня в свою. Супружеские продолговатые браслеты на запястьях, находясь так близко друг к другу, мелодично зазвенели, словно пели от радости. – И я благодарна за заботу, иррам1111
  Иррам (Oerram) – любимый, любимая. Это слово обозначает ещё и «муж, жена», так как «иррам» называют друг друга супруги.


[Закрыть]. Но не могу иначе: без полёта чувствую себя смертной.

– Наше нерождённое дитя с тобой не согласно. – Моран нежно приложил ладонь к выпуклому животу Вахди. Маленькая ножка толкнула изнутри, словно от недовольства поведением матери. Вскоре последовала серия слабых ударов маленькими ручками, а после ребёнок затих.

– Ты прав, малышу нужен покой, – проговорила она нежно, поддерживая живот изящной кистью. Женщина проследовала в центр просторной комнаты так величественно, гордо выпрямив спину, словно не была беременна. Казалось, что в тёмно-красных, почти бордовых волосах вновь начинали появляться танцующие языки пламени.

– Виройма али озэерфэ «Ты восхитительна», – негромко произнёс Моран, следя глазами за каждым движением своей иррам.

– Я восхитительно неуклюжая шайша1212
  Шайша (Shiosha) – водоплавающая птица с серыми, редко – чёрными перьями. По суше ходит, переваливаясь с ноги на ногу. «Быть как шайша» – ходить неуклюже, вразвалочку.


[Закрыть], – прокряхтела Керем, с трудом отодвигая высокий стул и медленно усаживаясь на него. – Но всё равно спасибо.

– С простыми арди ты общаться не умеешь, – иронично утвердил супруг, сев напротив.

Керем восхищала его. С того момента, как он впервые увидел Вахди там, на тренировочном поле, когда сразился с ней и ощутил всю мощь ударов Стихии, с первого вздоха и до самого конца, до смерти, мужчина готов был стоять перед ней на коленях. Но что было бы тогда? Признала Керем ту связь, что держит на себе супружеские узы, если б Моран сдался? Пришла бы она после в мастерскую, посмотреть на творение юного мастера? Позволила бы коснуться алых сочных губ и запретной плоти на брачном ложе? Нет, окажись Моран слабее, чем думала Керем, всё так и оставалось бы несбыточной мечтой, и одиночество захлестывало сознание, сводя с ума медленно, мучительно. И в один момент тёмный маг стал бы подобием Симеока Алайиля, злобного монстра, бывшего когда-то Саимом, чистым и светлым существом.

Моран смотрел на Керем с грустью и скорбью, потому что знал, что произойдёт вскоре. Он не показывал вида, говорил, что всё хорошо, но связь с Атаран Турвад крепла с каждым днём, книга показывала мужчине мрачное будущее. Это не было сном, галлюцинациями или собственными домыслами. Маг знал, что ждёт его семью да и весь Ардос, знал, что за ним идёт лучший друг, и знал, как его остановить, но не хотел верить, что дойдёт до такого. Ужас одолевал Морана с каждой минутой всё больше, голос Книги бытия слышался чётче, по ночам он превращался в яростный вопль. Но парень держался, молчал. Это испытание ему предстоит пройти в одиночку.

– Тебя что-то тяготит, Моран, – сладкий голос Керем зазвучал так неожиданно и громко, что парень дёрнулся от испуга. – Что случилось? Почему ты смотришь так, словно прощаешься со мной?

«От тебя ничего не скроешь, иррам», – грустно улыбнулся про себя Моран. На глаза навернулись слёзы.

– Я должен уйти, Керем, – чуть слышно прошептал мужчина, стыдливо опустив взгляд. Он сам не понимал, зачем говорит это Вахди, но лгать ей и скрывать свои опасения больше нет сил.

– Что? – На серебряном лице поселился ужас. – Моран… ты… ты с ума сошёл?

– Я должен уйти, должен. За мной охотятся, Анарим идёт за мной. Его не остановить, не вразумить, с ним не договориться. Ищейки непоколебимы в своих суждениях.

– Откуда ты знаешь? – Вахди не ожидала, что Моран может знать так много о том, что происходит по ту сторону черты. Намеренно скрывая от мужчины правду, Вахди не заметила, что она просочилась через трещины и явила себя.

– Связь с Книгой не исчезла, – процедил сквозь зубы мужчина. Кулаки сжимались так сильно, что ногти впивались в ладонь. – Она становится сильнее. С каждой минутой её вопль в голове слышится громче. Это убивает меня. Я должен снова открыть её, дочитать до конца, чтобы познать суть Атаран Турвад.

– Нет, Моран, нет… – испуганно шептала Вахди.

Женщина дрожала от страха, точно лист миртадала на сильном ветру. Во рту пересохло от невообразимого ужаса, сердце в груди билось так сильно, словно пыталось выломать кости и выбраться наружу.

– Выбор уже сделан, Керем. Я ухожу. – Слова били молотом по душе, причиняя немыслимые страдания. Твёрдость голоса супруга уничтожала надежду на будущее с каждой секундой.

– Ты не можешь… Моран… ты… я тебя не отпущу… – шептала Вахди, не веря, что это случилось именно сейчас, когда она вот-вот должна родить первенца. – Прошу… не совершай эту ошибку… прошу, одумайся… Мо… Моран…

Но Моран не слушал. Он поднял голову и сквозь опавшую чёлку посмотрел на любимую в последний раз. Сколько боли было в этих глазах! Если бы Керем знала, что творится с тёмным магом, как сильно трепещет душа, как рвутся на части линии Жизни, а разум кричит в унисон с сердцем, не в силах избавиться от связи Вахди и Навадай.

«Я никогда не смогу простить себе того, что сделал. Никогда, – корил себя парень. – Но такова моя судьба, таков мой Путь в этом мире».

– Ты возненавидишь меня, я видел, – говорил мужчина, изо всех сил стараясь унять дрожь в голосе и подступившие слёзы, – и до самого последнего мгновения не простишь. Но я сделал выбор, и это моё право, которое ты никогда не отнимешь. Прощай, иррам. Мы нескоро увидимся, а полюбить друг друга не сможем ещё дольше. Надеюсь, однажды ты поймёшь.

Чёрная дымка, сияя красными проблесками, окутала мужчину, а когда туман растворился, пустота и одиночество заполнили комнату, смешиваясь с невероятной болью в груди, что впивалась всё глубже.

Керем смотрела туда, где ещё мгновение назад сидел её супруг. Осознание того, что Навадай разорвал связь, которую до этого момента разрушить было невозможно, пришло не сразу. Но когда это случилось, ярость заставила глаза вспыхнуть огнём. Острые твёрдые когти оставляли глубокие следы на столешнице. Они были оплавлены, словно по этим маленьким канавкам лился живой огонь. Неистовство длилось недолго, попытка превратиться в Феникса прервалась резкой болью в пояснице и теплом, что тонкими струйками стекало по ногам. У Керем начали отходить воды.

***

Моран оказался в том самом мрачном помещении, где танцующие языки пламени отбрасывали блики на стены. Книга лежала на золотом постаменте, манящим голосом продолжая звать своего хранителя. Назойливый шёпот проникал под кожу, словно разливался по телу, отдаваясь невероятным зудом и покалыванием.

– Я заставлю тебя подчиниться, Атаран Турвад. Ты покоришься моей воле, – злобно прошептал мужчина, подходя ближе. Книга силилась поставить его на колени, но не справлялась с мощью тёмного мага. В тайне ото всех он развивал стойкость и оттачивал магические умения, используя уже полученные знания.

Не страшась больше влияния манящего голоса, маг открыл Книгу. Пальцы, медленно ползущие по строчкам, впитывали буквы, звонкий голос Морана сотрясал стены, обглоданные мраком. Парень вознамерился усмирить первозданную мощь, более того, у него это получалось.

Глава 8. Инстинкт

Жизнь. Как непросто её создать. В процессе зарождения жизни, такой маленькой и волшебной, многие века и эпохи пытались разобраться лучшие умы Ардоса. Они проследили процесс до самого оплодотворения, но так и не смогли до конца понять, как такой совершенный механизм может работать долго и без сбоев. Одни арди умирали от старости, их кожа теряла цвет, морщины покрывали тело, волосы становились жёстче и выпадали. Из них можно было плести корзины, если долгожитель согласится перед смертью состричь былые годы и заслуги. Но такой ритуал воспринимался крайне неохотно и с большим подозрением, так как большинство ардийцев верило, что, состригая волосы, ты кроишь собственную память.

Другие же арди рождались часто под покровом ночи, не желая дождаться рассветного часа, спешили увидеть новый мир золотыми глазами, в первый раз посмотреть на своих родителей, запомнить и отложить в разуме изображения самых близких людей на планете, чтобы узнать отца или мать где угодно в толпе, не затеряться, вернуться домой. Ритуал рождения был воистину великолепен: на праздник приглашалось всё поселение, даже Торай порой прибывали на веселье и приносили щедрые дары семье и младенцу. Сидели за одним столом с простыми арди, ели, пили и радовались появлению новой жизни.

Но не все были рады рождению. Керем всеми силами противилась родам, специально задерживала дыхание, не тужилась. Боль потери любимого, так спешно покинувшего её, ничего толком не объяснив, прожигала насквозь. Слова Морана набатом звучали в голове, заставляя злиться на всех и вся, но прежде всего на себя. Уход мужа Вахди поняла по-своему. Феникс думала, что Моран предпочёл Тьму в качестве высшей Стихии, поддался голосу, звучащему во мраке и зовущему жертву, словно мешриам, заманивая в свою паутину. Не воспринимала она ни уговоры, ни советы братьев и сестёр, не хотела слышать имени, что прежде вызывало в ней бурю положительных эмоций. Керем считала себя слабой: она впервые увидела Морана в Храме Семи, того мальчонку с чёрными глазами, приятного на вид, но злого, обиженного на весь мир и потерянного после смерти отца. Она, не раздумывая, приняла его к себе, зная, что будущее предопределено для них двоих. Парень рос, и вот Керем увидела взрослого мужчину на церемонии посвящения. Он стоял в заднем ряду, справа, единственный туарим среди красноволосых изримов. Его кожа не была серебряной, как у всех арди, она нежно-бежевая, почти белая, с металлическим отливом. Мать парня из другой расы, из руат, а они отличаются внешним видом и внутренним строением ото всех ардийцев. Перенял Моран черты матери, умершей сразу же после рождения мальчика. Только через много лет после смерти Ифии Керем узнала об особенностях ядовитого «чёрного цветка». Арди выносливы и защищены от влияния губительного аромата. Чтобы среброкожий умер, нужно больше времени, и больше цветов, но люди слабы в этом плане: одного вдоха хватит, чтобы чёрная роза убила руат.

Столько раз Керем порывалась сказать мужу об этом, столько раз хотела объяснить, что не он убил мать, а роза. Но не могла, понимая, что каждое слово будет, словно острое лезвие, вскрывать старые зарубцевавшиеся раны. Теперь женщина винила себя в том, что случилось. Она потеряла мужа потому, что умолчала о смерти Ифии? Может быть, Моран всё знал: о том, что Вахди утаила правду, о том, что давно знала о связи Навадай и Стихии? Не было ответа на эти вопросы, но в своём разуме Керем продолжала их искать.

На свет стали выползать и другие вопросы, они плодились с такой скоростью, что казалось, от них взорвётся голова. Почему Моран не подал знак? Почему, если он всё знал о тайнах, что бережно хранила Керем, не стал расспрашивать, настаивать на честных ответах? Она ответила бы на все вопросы, терзающие супруга; положив руку на сердце, она оправдалась бы как смертная ардийка, да какое там – она готова была на коленях умолять о прощении! Но не было расспросов, недобрый взгляд полюбившихся чёрных глаз не смотрел на неё пристально, внимая каждому слову, голос не звенел обидой и злобой, читая морали о чести и достоинстве, тело не напряглось от ярости и недовольства поведением супруги, так подло поступившей. Не было ничего этого! И теперь не суждено случиться никогда.

Ничто не предвещало беды, хотя Керем каждое утро вставала с восходом и готовилась к худшему. Но искреннее «Светлого дня», сказанное низким мягким голосом, обволакивающим слух, словно бархат, развеивало все сомнения. Рассвет каждый раз представлял мир в новых красках, так казалось женщине, окружённой заботой любимого мужчины. Тёплые руки обнимали сзади, обхватив нежно за талию, продвигаясь вперёд, по аккуратному выпуклому животику, ползли вверх, останавливались под самой грудью и сильные, защищающие от всех бед, объятия надёжно держали.

Именно в тот момент Вахди думала, что вот оно – быть богиней. Нет той власти, не нужно сурового огненного взгляда и величественного вида, не стоит обращаться в Феникса и заставлять всех арди падать ниц перед Стихией, грозной и неумолимой. Чтобы быть единственной и неповторимой, быть Богиней, достаточно быть женщиной, милой и прекрасной, иногда капризной и плачущей, с плохим самочувствием и головной болью, неуклюжей и странной – просто женщиной, любимой в любом положении, в любом настроении, в любом состоянии.

Боль пронзила иглами низ живота и бёдра, кости затрещали. Сладкие грёзы растворились в отчаянии и гневе. На смену любви и скорби от её потери пришла ненависть, какой не видел мир. Керем неистово закричала, из груди вырвался яростный клёкот Феникса. Глаза заблестели опасным сиянием, оранжевая дымка курилась над Стихией. Пылая от безудержной злобы, Керем вознамерилась выжечь напоминание о муже из себя. Она закипела, словно лава, руны на коже засветились. Принимающий роды Иес, Вахди Природы, обжёг руки, когда дотронулся до тела сестры. Багровые пятна быстро зажили, но продолжать касаться Феникса в таком состоянии рискованно – Вахди в пылу ярости может убить родного брата и не пожалеть об этом.

На помощь пришла Ильна, Вахди Льда. Она крепко сжала виски сестры холодными ладонями, остужая пыл Керем. Женщина кричала, просила оставить её в покое, не сметь указывать ей, что делать с ребёнком, но никто не слушал роженицу. Вскоре измождённая и бледная Керем ослабла. Крик младенца заставил даже само время остановиться. Уникальные для этого мира глаза больше не были такими устрашающими. Необычная радужка малыша поражала красотой и странностью. Глаза новорождённого мальчика не были золотыми, как у всех детей.

– Светлейшая и мудрейшая! – воскликнул Вахди Природы, глядя в манящие красотой, гипнотические глаза: один чёрный, а другой – ярко-алый с золотым зрачком. Удивительное существо, похожее на человека внешне: беззубое, истошно кричащее, с нежно-розовой кожей – такое хрупкое и великолепное создание держал в сильных руках Иес. – У Морана воистину сильное семя, раз мальчик родился, похожий на него. От нашей сестры в нём будет разве что правый глаз, ну и, вероятно, характер, такой же неумолимо строптивый и на редкость скверный.

– Я не приму его, – прошептала Феникс, глядя в потолок храма Мудрости мокрыми от слёз глазами. Женщина не хотела смотреть на дитя. Оно было напоминанием о Моране, супруге, так скоро сбежавшем навстречу Тьме и книге Бытия. – Уберите это подальше, если не хотите отправить на погребальный костёр.

Иес со скорбью и жалостью смотрел на сестру. Вот она беззащитная, втоптанная в грязь, одинокая женщина с ребёнком на руках. Нет ничего более печального, чем пораженческий вид Вахди, только что родившей младенца от того, кто пожертвовал ею, словно ненужной вещью, ради тайного знания и великой силы. Любовь способна убить, теперь Охотник это понимал. Чувство, вспыхивающее от одной искры желания, может сжечь дотла даже Стихию Огня.

Вахди Природы бережно и осторожно, словно лепесток фирилла, омыл тело младенца в розовой воде и спеленал покрепче, с трудом укачав в маленькой колыбели. Он продолжал думать о словах Керем. Не верил мужчина, что способна на такое его сестра. Она воин сердца и чести, её нельзя вот так сломить. Феникс не потеряет своей яркости и неистовости, пока лава не застынет, а Илсаян не перестанет светить на голубом небосводе. Надеялся Охотник, что нет в Стихии Пламени столько гнева, сколько она показывает, неистово крича.

Взмолившись Илсир, Властительнице Семи Стихий, он не получил ответа. Молчала богиня Первозданного Света, не желая давать совет. Немного постояв возле деревянной резной колыбели, он думал. То, что он предпринял в итоге, заставило содрогнуться воздух в храме, а самого Иеса затрясло от ужаса содеянного. Он при помощи дымки перенёс колыбель в покои, где отдыхала Керем Первородная.

Младенец тут же закричал, стоило дымке рассеяться. Вахди дёрнулась во сне и вскоре подняла голову, сверкнув очами в полутьме. Пламя свечи, стоящей рядом с постелью, вспыхнуло в два раза ярче, яркий столб огня, расплавивший воск в считанные альроны, на мгновение осветил лицо Стихии.

Преисполненная ярости и желанием убить своё же дитя, Вахди медленно подошла к колыбели. Крик сына раздражал её. Женщине хотелось тишины в ушах и крови на руках, ни любви, ни жалости не было совсем. Так со стороны казалось Иесу. Он обратился в слух и наблюдал из-за угла, боясь даже дышать лишний раз, чтобы не спугнуть. Хотелось посмотреть на естественное состояние сестры: сможет ли она принять собственного ребёнка, пробудится ли материнский инстинкт, или она без колебаний свернёт мальчику шею и испепелит вместе с кроваткой. Готовый защитить малыша собственной грудью, Вахди природы напрягся. Он впился в каменную стену пальцами, отчего порода рушилась, осыпаясь песком на пол.

Оранжевое пламя в раскрытой ладони Керем заставило затаить дыхание. А что, если он не успеет? Что, если Вахди отправил только что родившегося мальчика на смерть? Страх сковывал мышцы. Что он сделал? Зачем поддался искушению и любопытству? Зачем понадеялся на благоразумие сестры, если знал, что ничего хорошего в ней не осталось?

Пламя всё ближе, момент может быть упущен и смерть приберёт себе невинную душу, так щедро подаренную Стихией. Ноги упирались в пол, заставляя мрамор трещать. Одного рывка достаточно, чтобы преградить путь карающему огню. А если нет? Если время сыграет злую шутку, сговорившись с судьбой, и не позволит изменить то, что сделано? От одной мысли становилось нехорошо. Казалось, что сердце не билось совсем. Звон в ушах заглушал стук внутреннего мотора.

Изящная кисть почти касается тельца малыша. Вот он, момент! Нужно бежать! Нужно спасти! Почему он стоит? Отчего медлит? Ноги не слушаются, невидимые цепи сковали тело, не давая сдвинуться с места. Симеоково бедствие! Нет! Это конец! Неожиданно пламя погасло, позволив тьме заполнить пространство просторной комнаты. Ну же! Что случилось? Нужно выйти! Робкие тихие шаги несут Иеса в комнату. Сердце замерло от ужаса, кровь застыла в жилах. Во рту пересохло от напряжения, дыхание не желало восстанавливаться.

– Керем? – осторожно спросил Иес хриплым голосом, испытывая непреодолимый страх пред неизвестностью, представляя неизбежный финал.

Пламя новой свечи, вставленной в витиеватый подсвечник, загорелось слабым огоньком. Керем, плача, не то от боли, не то от счастья, укачивала на руках свёрток. Ребёнок дышал, он жив и цел. От радости, захлестнувшей сознание, Иесу хотелось прыгать на месте и кричать диким воплем.

– Тс-с-с, – женщина приложила палец к алым губам. – Не разбуди… – она снова посмотрела на сына и улыбнулась искренне, глядя на новую жизнь, только недавно появившуюся на свет. – Я нареку тебя Тор`Лаак, – прошептала она, продолжая медленно и плавно покачивать мальчика на руках.

«Тор`Лаак – светоч во тьме», – подумал про себя Иес, любуясь на божественную картину. Он всё правильно сделал. Мужчина мысленно ликовал, но не показывал вида. Окружив себя зеленоватой дымкой, Иес безмолвно растворился, оставив мать и сына наедине. Теперь он знал: ничего Керем с малышом не сделает, кроме одного – будет любить неземной любовью, которую способна подарить лишь Мать.