154 800 произведений, 42 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 7 декабря 2018, 11:20

Автор книги: Майкл Флетчер


Жанр: Героическая фантастика, Фантастика


Возрастные ограничения: +18

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

Майкл Р. Флетчер
Без надежды на искупление

Michael R. Fletcher

BEYOND REDEMPTION


Copyright © 2015 by Michael R. Fletcher. All rights reserved.

© Дария Бабейкина, перевод, 2018

© Валерий Петелин, иллюстрация, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Примечание автора

Перед вами роман о воплощениях безумия. По этой причине классификация гайстескранкен (безумцев) вам, скорее всего, мало что скажет. В конце романа вы найдете краткие определения каждого типа гайстескранкен, а также полный список героев. Много дополнительной информации представлено на моем сайте в разделе http://michaelrfletcher.com/beyondwiki/. Или можете просто читать, и сами все узнаете. Иногда трудный путь – самый приятный.

Приношу свои извинения тем, кто знает немецкий.

Пролог

Старых богов сломили войны и недуги разума, и боги пошатнулись, их поступь сбилась, как у ветеранов, покрытых ранами. Исполнившись ужасом при мысли о расплате за свои деяния, они нашли убежище в сумасшествии. Безумие как побег. Стремясь освободиться, они скрылись в мире наваждений, галлюцинаций, в мире, не запятнанном завистью и психозами. Но в конце концов осквернили и его. Их нужда была так глубока, так отчаянно бежали они от своего горького прошлого, что не обратили внимания на один трюизм, перед которым дóлжно склониться каждому.

Вера определяет реальность.

Извращенные страхи древних богов червями вползли в их творение и стали реальны. Темные мысли зажили своей жизнью. И те, что некогда были просто персонажами, вымышленными кем-то для забавы, обрели плоть и кровь, породив собственные наваждения.

Сны стали кошмарами, а кошмары – реальностью. Они скитались по земле, живые воплощения самых древних страхов человека, и получили имя «альбтраум».

И цикл продолжается.

Нет надежды, что существа, рожденные наваждениями и бредом несовершенных богов, будут хоть сколько-то вменяемы. Кошмары определяют будущее, а боги с немым ужасом наблюдают за тем, что они создали.

Небриле Гаст, верховный жрец Ванфора

Глава 1

Там, где реальность зависит от наваждений, царит гефаргайст.

Ферсклавен Швахе, философ гефаргайста

Они бежали на запад, а за ними была погоня, и все из-за последней работенки. Опережая правосудие буквально на шаг, они прибыли в очередной город-государство, ветхий и гнилой.

Бедект, прищурив глаза из-за царапавшего кожу ветра, въехал в полис первым; по бокам его сопровождали Штелен и Вихтих. Лауниш, огромный вороной конь Бедекта, шел, измученно понурив голову. Они уже много часов скакали без остановки, а Бедект был человеком далеко не хрупкого тело-сложения.

Глядя на вопиющую нищету, он усомнился, что когда-то этот город знал лучшие времена. Не все тут было построено из кривых и потемневших досок, виднелось несколько каменных зданий, но и те выглядели так, как будто вот-вот развалятся. Хотя Бедекту было все равно; он не собирался останавливаться здесь надолго.

Из темных переулков на всадников искрами отчаяния смотрело множество блестящих глаз. В этом не было ничего нового. Он и его компаньоны не могли не привлекать к себе внимания: Бедект – массивной фигурой и шрамами, Вихтих – безупречной внешностью. Он глянул налево, на Штелен. Ее лошадь пугливо прядала ушами, как будто опасалась неожиданного удара. Бедект не стал бы винить за это бедную тварь – он и сам испытывал такие же чувства всякий раз, когда Штелен оказывалась на расстоянии вытянутой руки. Она сидела в седле, склонившись вперед, навстречу ветру, швырявшему песок в лицо, и безобразные желтые зубы обнажались в оскале, который почти никогда не сходил с ее осунувшегося лица. Правая рука лежала на рукояти меча. Того, кто глазел на Штелен слишком долго, она вполне могла зарубить. Впрочем, люди старались ее не замечать. Паршивая псина, отощавшая, похожая на скелет, несколько ярдов тащилась за ними, пока на собачонку не направила свои желтушные глаза Штелен. Пес взвизгнул и бросился наутек.

Бедект бросил взгляд на Вихтиха. Тот, как всегда, выглядел невыносимо безупречно. Ничто в мире не могло взъерошить эту прическу или нарушить сияние его белозубой улыбки.

«Какой же он самовлюбленный кретин».

От дорожной пыли у Бедекта запершило в горле, которое и так уже болело, и он чихнул, так что из ноздрей полетели ярко-зеленые сопли. Уже неделю как ему недужилось, и признаков выздоровления заметно не было.

– Старик, кажется, дела у тебя плохи, – заметил Вихтих.

– Я в порядке. – Ему нужно было найти постоялый двор и лечь в теплую постель. Просто убить готов, о боги, за кружку эля, пусть и самого отвратительного.

Штелен сплюнула на дорогу, и Лауниш шарахнулся. Ее боялись даже боевые кони.

– А этот идиот прав, – сказала она. – Давай-ка уложим тебя в постель.

– Сколько же времени ты уже собираешься это сделать. – Вихтих заткнулся, как только на него уставилась Штелен.

Может, Бедекту повезет, и эти двое убьют друг друга и оставят его в покое.

– Моя лошадь устала, и у меня болит задница, – сказал он.

– Твой конь устал, а задница болит, потому что ты толстый и старый, – ответила Штелен, и ее лошадь, слыша голос хозяйки, запрядала ушами.

– Так как же величают этот город, похожий на ночную вазу? – Вихтих вальяжно расположился в седле, рассматривая обветшавшие укрепления и рассеянных стражников в неряшливой форме. Он с опаской понюхал воздух и, наморщив идеально прямой нос, изобразил преувеличенное отвращение. – Извините, ошибся: это место не ночная ваза, а выгребная яма. Пахнет совсем иначе. – Он улыбнулся Бедекту, сверкнув ровными белыми зубами. Порыв ветра взъерошил его рыжевато-русые волосы, и на мгновение он стал похож на героя – из-за широких плеч торчат два тонких меча, мускулистые руки непринужденно лежат на бедрах. Дорогая одежда – он умеет ее носить – усиливает эффект. Впечатление от этой картины нарушали только его глаза, невыразительные и серые.

«Как этот ублюдок, этот эгоистичный убийца умудряется походить на такого безупречного героя?» И правда, у богов извращенный вкус. Бедект, конечно же, походил именно на того, кем был: стареющего бойца, лучшие времена которого давно позади, с ноющей спиной, больными коленями, покрытого боевыми шрамами, и большого любителя эля. Он никогда не выглядел так хорошо, как Вихтих, даже в лучшие годы. Будь Бедект столь красив, все в его жизни могло бы сложиться иначе. Но он в этом сомневался.

– Хорошо бы в здешней куче дерьма нашелся постоялый двор, – сказал Вихтих.

– Разве ты когда-нибудь видел такой большой город и без единого постоялого двора? А называется он, как мне кажется, Унбраухбар. – Бедект с опаской окинул взглядом местных стражников, которые продолжали прилежно игнорировать чужаков, и почесал сломанный в кулачной схватке нос левой рукой, точнее, тем, что от нее осталось. Не хватало двух пальцев – их отрубили много лет назад на одной бессмысленной войне. На кожаной петле, притороченной к седлу, у него висел тяжелый двусторонний топор, которому довелось рубить так много, что лезвия покрывали выбоины. Бедект бросил взгляд на Штелен. – Ты здесь бывала раньше?

Та запустила в спутанные и грязные светлые волосы пальцы, длинные, как у музыкантов, хотя она за всю свою жизнь не сыграла ни одной ноты. Глянула из-под взлохмаченной челки – глаза ее были светлые, водянисто-голубые с зелеными крапинками; белки отливали нездоровой желтизной. Быстро обвела все вокруг злобным взглядом, как будто выбирая, на что направить свой гнев, – казалось, далеко ходить за этим ей не надо. Ноздри крючковатого носа раздулись, словно она надеялась отыскать объект для ненависти по запаху.

– Нет, – ответила она.

– Хорошо, – пробормотал Вихтих.

Штелен хмуро глянула на него:

– И что же в этом хорошего?

– Ты, наверное, никого здесь не знаешь.

– И что с того?

– Поэтому, возможно, нас здесь никто не захочет убить.

Она не стала отвечать на это, но спросила Бедекта:

– Почему мы здесь?

Тот ответил, не глядя на нее:

– Потому что здесь нам лучше, чем там, где мы были раньше.

– Если бы Вихтих не переспал с той…

– Но он переспал.

– Если бы ты не убил тех…

– Но я убил. – Бедект наконец посмотрел на нее и нахмурился, когда она скорчила недовольную гримасу, обнажив кривенькие желтые зубы. – Еще я, кажется, помню, что у правителя пропали кой-какие вещички. А кража была связана с убийством.

Поступок Вихтиха толкнул Штелен на кражу, но Бедект не понимал как и почему. Фехтовальщик соблазнил жену правителя, а вскоре Штелен украла у нее драгоценности. Имелась ли связь между этими событиями? Нет, не может быть. По крайней мере, он надеялся, что связи нет.

Штелен попыталась изобразить оскорбленную невинность, но у нее не вышло. Она совсем не обладала таким талантом ко лжи, как Вихтих.

– У тебя не осталось золота, да? – спросил Вихтих у Штелен. – Было бы здорово остановиться на ночлег не в самой бедной дыре.

– Не осталось.

Она врала, без сомнений, но Бедект ничего не сказал по этому поводу. Клептики всегда обманывают, когда речь заходит о деньгах. Она точно так же не может себя преодолеть, как Вихтих не способен перестать быть эгоистичной задницей и не манипулировать окружающими.

– Нам хватит на мягкие постели и еду. – Бедект в упор посмотрел на Вихтиха. – Правда?

Вихтих пожал плечами, выражая сомнение.

– Я давно не заглядывал в свою поклажу. Монеты там определенно найдутся… если только эта страшная девица, – он кивнул в сторону Штелен, – снова не обворовала нас до нитки.

– Я никогда у вас не воровала! – огрызнулась Штелен. – Да ты все равно отдашь деньги первой сучке, которая раздвинет для тебя ноги.

– Раздвинь свои, посмотрим, может, я…

– Никогда!

– Может, если Бедект… – начал Вихтих и замолчал, вскинув брови.

Штелен снова сплюнула, еще больше ссутулилась в седле и решила не обращать внимания на обоих.

«О чем это они вообще?» Бедект даже знать не хотел. Думал о собственном кошельке. Он мог поклясться, что раньше там было побольше денег, а вот в последний раз, когда он туда заглядывал, не оставалось почти ничего. Не таскает ли у него деньги Штелен? Да не важно, она всегда готова одолжить, если у нее попросить. «Возможно, это мои деньги и есть». Когда путешествуешь с гайстескранкен, приходится мириться с такими вещами. Клептик ворует, а гефаргайст манипулирует окружающими. К счастью, способности гефаргайста у Вихтиха были посредственные; чаще всего он просто хотел привлечь к себе внимание. Если бы фехтовальщик в нем набрался сил и превратился в поработителя, Бедект убил бы его без промедлений.

Когда Штелен не попалась на приманку, Вихтих насупился, как балованный ребенок, которому не дали конфету.

– Как думаешь, в этой выгребной яме есть фехтовальщик? – спросил он Бедекта.

– В любой выгребной яме найдется фехтовальщик.

– И каждой выгребной яме требуется фехтовальщик получше.

– А ты и есть тот фехтовальщик? – спросила Штелен ехидно.

Вихтих равнодушно посмотрел на нее, лицо его не выражало никаких эмоций. Он выдержал ее злобный взгляд, пока она сама не отвела глаз, когда ей стало не по себе. Гефаргайст Вихтих, пожалуй, так себе, но мало кто был способен сохранить самообладание под таким волевым напором.

– Убеждения определяют реальность, – произнес Вихтих тоном, которым разъясняют простакам очевидные вещи. – Я верю, что буду величайшим фехтовальщиком мира.

– А я верю, что тебя убьют раньше, – ледяным тоном парировала Штелен, все еще глядя в другую сторону.

– Но моя вера сильнее твоей.

– Да ты идиот, который сам себя обманывает.

– Само собой. Но я предпочитаю верить, что действительно хорош. На моем счету сорок три величайших фехтовальщика. Я их всех убил. Я стал магистром меча в Гельдангелегенхайтене в двадцать один год. Неслыханная честь.

– Тоже мне честь, – фыркнула Штелен.

– И это я слышу от карманницы. От бездарной…

– Моих талантов хватит на то, чтобы прибрать твой кошелек!

– И тебе хватает ума мне же об этом рассказывать!

– Тихо! – Бедект покачал головой и тут же пожалел об этом. В черепе застучало от глухой боли. Наверное, в башке у него сейчас несколько фунтов соплей. – Как дети, честное слово. Как только я найду теплую постель и милую бабенку, вы можете вдвоем продолжить этот бессмысленный спор. А до этого заткнитесь, черт возьми.

– Старик настроен немного поворчать, – заметил Вихтих.

– Вихтих, если ты завяжешь драку и втянешь в нее меня, я убью тебя сам. Топором. Так что тебе не помогут все твои дерьмовые рассуждения насчет величайшего фехтовальщика.

– Я могла бы помочь по части бабенки, – сказала Штелен.

Бедект притворился, что не слышит, и стал внимательно осматриваться по сторонам дороги, надеясь найти постоялый двор.

– Он же сказал «милую», – заметил Вихтих, с ухмылкой глядя на Штелен. – С тобой не станет спать даже такая свинья, как Бедект. Ты слишком страшная. Правда, если бы ты в обмен предложила вернуть ему немного его денег… из тех, что стибрила на прошлой неделе.

– Деньги у меня есть, – сказала она достаточно громко, чтобы Бедект услышал.

Тот покачал головой и согнул оставшиеся пальцы левой руки.

– Я могу спать со шлюхами. Но сам работать шлюхой пока не готов.

– Скольких ты обворовал в Абфальштадте? – спросила Штелен.

Бедект отмахнулся от вопроса, резко разрубив воздух покалеченной рукой. Его голова так переполнилась соплями, что дышать приходилось через рот, резко глотая пыльный воздух. В глубине легких что-то сухо постукивало. «Чудесно, вот и новый симптом, буду теперь еще и от этого мучиться».

– Сколько человек ты убил за последние полгода? – спросила Штелен.

– Человека определяет то, чего он не делает и не станет делать, – пробормотал Бедект.

Ноздри у нее так и расправились от возмущения.

– Так значит, убивать и воровать нормально, а трахаться – нет?

– С тобой – нет, – ответил Вихтих. – В лучшем случае он проснется и обнаружит, что ты обокрала его до нитки, а в худшем – у тебя случится припадок ярости, и он очнется с перерезанным горлом.

Бедект простонал. Сейчас ему вовсе не хотелось слышать такие разговоры. Да и в остальное время тоже.

– Брось. Я не стану с тобой спать, потому что иначе все будет по-другому и жизнь станет еще труднее, чем сейчас.

– А еще потому, что ты клептик, отвратительная, страшная сучка-воровка, – добавил Вихтих.

Не обращая внимания на Вихтиха, Бедект продолжил:

– Мы работаем вместе. Мы команда. Дерьмовая команда, но свое дело знаем. Мы не друзья, и, чтоб мне провалиться, мы не любовники. Не забывайте: я бы убил любого из вас, если бы мне за это заплатили.

– Хватит, я уже растроган до слез. – Вихтих сделал вид, что вытирает слезы. – Штелен, брось мне несколько золотых, они, наверное, и так мои – и я с тобой пересплю.

Кинжал, который тут же выхватила Штелен, со свистом рассек воздух, а Вихтих рассмеялся. Изображая невозмутимость, он направил свою лошадь подальше, стараясь оставаться вне досягаемости.

– А вот и постоялый двор. – Бедект рукой указал в конец улицы. – Убери нож, женщина. Зарежешь его после того, как я выпью.

Глава 2

Те, кого ты убьешь, будут твоими слугами в Послесмертии. Умри, не снимая башмаков, а в башмаках припрячь несколько монет. Умри с оружием в руках, и пусть еще два клинка будут у тебя наготове. Потому что, когда ты покинешь этот мир, тебе эти вещи придутся очень кстати.

Кредо воина

Кёниг Фюример, теократ ордена Геборене Дамонен, стоял в своих личных покоях, спиной к комнате, и смотрел на Зельбстхас. Безупречно прямые улицы с севера на юг шли под названиями, а с востока на запад – под номерами. Это был город порядка, город разума.

«Ничто не мешает здравому смыслу возникать из бредовых иллюзий», – думал Кёниг.

Зельбстхас, законы, на которых он держится, география, его определяющая, населяющие его люди… все это воплощение безумия Кёнига.

Ну, возможно, не все. Люди, как ему представлялось, вполне реальны сами по себе. Но когда он впервые пришел сюда с мечтой почти двадцать лет назад, младшим прислужником храма, Геборене были крошечной сектой религиозных фанатиков, у которых была идея, казавшаяся безумной, и никаких шансов ее осуществить.

А он воплотит эту идею в реальности.

Тогда, в прошлом, Зельбстхас был очередным разрушающимся городом-государством, которому не повезло. Его основали на каменистой земле, пригодной разве только для того, чтобы на ней росли пучки жесткой травы, скудная пища для тощих коз. Он помнил, как голодающие люди приходили совершать богослужение в обветшавших развалинах этой древней церкви. Он мог лишь догадываться, во имя каких богов построили этот храм. Конечно, не для людей: во всем здании не нашлось и пары дверных проемов одинаковой формы, двух коридоров одной и той же ширины, при этом каждый то сужался, то расширялся, без соблюдения каких-либо очевидных закономерностей. В некоторых местах гигантские размеры поражали воображение, а в других было так узко, что служители храма поворачивались боком, чтобы разминуться. Замысел этого строения родился в нездоровом сознании. Геборене стали служить здесь, а до того храм много поколений пустовал, и лишь призраков видели его стены.

Кёниг все изменил. Абсолютно все.

В основе любого выбора и любого слова лежала одна и та же прописная истина: заставьте людей думать иначе, и вы измените мир.

Он поменял религию, изгнал призраков из древней церкви. Дал людям надежду, и они научились верить в себя. Что еще важнее, они верили в него. Зельбстхас превратился в богатый город-государство. Его служители непреклонно несли людям Слово. Чем больше людей верило во что-то, тем более истинным оно становилось.

Его планы почти принесли плоды. Геборене получат своего бога, а Кёниг будет его создателем и повелителем.

– Восприятие, – произнес он, – есть реальность.

Для гефаргайста эта истина являлась основой основ.

Стоявшие у него за спиной хранили молчание. Он слишком хорошо их знал. Он слышал, как они переступают туда-сюда, с нетерпением ожидая, когда им разрешат заговорить.

Кёниг стоял, поставив ступни вместе; левой ладонью задумчиво держал свой узкий подбородок, правой сжимал левый локоть. В его личных покоях собиралась все бо́льшая толпа, и это его несколько тревожило. Он бросил взгляд через плечо на трех других людей, которые находились с ним в комнате. Нет, это были не люди. Доппели. Разница немаловажная.

Они стояли в совершенно одинаковых позах, были одеты в одинаковые ярко-малиновые плащи, смотрели на него кто более внимательно, а кто менее. Три пары одинаковых серых глаз. Три одинаковые лысые головы. Хотя они совершенно очевидно были копиями Кёнига, у каждого из них наблюдались мелкие недостатки.

«Нет, – поправил он сам себя. – Недостаток – слишком сильное слово. Точнее будет сказать „странности“».

Ближний к нему дико оскалился, блеснув белыми зубами. У второго взгляд метался туда-сюда, как будто он готовился к внезапному нападению из темноты. Последний, казалось, вот-вот упадет на колени и начнет молить о прощении за какой-то никому не ведомый грех, отчаянно желая похвалы и вместе с тем понимая, что он ее не заслужил.

«Нытик и слабак». Именно последнего Кёниг больше всего ненавидел. Понимание того, что в доппелях проявились черты его собственного характера, ничуть не помогало ему принять их такими, какие они есть.

Кёниг утешал себя мыслью о том, что никто не доволен собой полностью – но большинство не сталкивается с физическими воплощениями собственных недостатков.

– Уйдите, – скомандовал он. – Мне нет нужды в вашем трусливом совете.

Один доппель быстрым взглядом окинул зал, будто стараясь в последний раз рассмотреть отделку из темного дуба и роскошное убранство, а потом посмотрел на Кёнига, который не собирался отводить глаз. Доппель тут же с извиняющимся видом пожал плечами.

– Похоже, вы в это не верите. – Доппель раболепно склонил голову и уставился в пол. Все его жесты были наигранны. – Прошу прощения.

– Замолчи, Приятие. Встань в угол. Ничего не говори.

Доппель кротко кивнул, но, когда он потащился в угол, Кёниг заметил на его лице еле заметную ухмылку. По крайней мере он все еще подчиняется, хотя прогнать его совсем не выходит. И все же Фюримера совершенно не грела мысль, что он не может заставить своих доппелей скрыться. Его бредовые иллюзии набирались сил и начинали сами распоряжаться собственным существованием.

Одна из стен была почти полностью увешана зеркалами от пола до потолка, в медных рамах, и там собралось несколько его отражений, которые будто глазели на него в окно. Изможденные продолговатые лица, лысые головы. Рты у них шевелились, но звука не было слышно. Это началось недавно, у него только в последние несколько дней появились склонности зеркальщика. Теперь оставалось только ждать, когда он услышит их голоса. Они могут в какие-то мгновения давать ценные советы или показывать отрывки событий будущего или картины далеких мест, но однажды они выберутся из своего зеркального мира. Когда это наконец случится, они либо убьют, либо заменят его. Какая перспектива его больше пугала, Фюример не мог понять.

«Если другие мои иллюзии не прикончат меня раньше».

Это не имеет значения. У него будет его бог, а боги меняют все.

Один из двух оставшихся доппелей – его Кёниг звал Отречение – потянулся к нему и зашептал на ухо:

– Приятие готовит против тебя заговор.

Кёниг отпихнул доппеля.

– А ты нет? – Он рассмеялся, будто залаял, без малейшего намека на веселье.

Беспокойство и Отречение, склонив головы, попятились от сердитого взгляда Кёнига. Только Приятие, стоявший лицом в угол, оставался невозмутимым.

– Тебе нельзя ему доверять, – прошептал Отречение. – Приятие хочет занять твое место.

– А тебе я доверять могу?

Отречение не поднимал лица, но Кёниг разглядел скупую улыбку.

– Конечно же нет. В конце концов все нас бросают. Например, наши родители.

– Мои родители, – огрызнулся Кёниг. – Вы все лишь иллюзии.

– Твои родители, – мягко поправился Отречение. – Если тебя может бросить мать, то кто же на это не способен? Вот почему я существую. Может быть, я и иллюзия, но для тебя я – реальность.

Возник четвертый доппель, который выглядел как совсем юный Кёниг. На заплаканном лице можно было прочесть все утраты брошеного ребенка, который внезапно понял, что ни единой душе в мире нет до него дела, если не считать тех, кому интересно как-нибудь его использовать. Кёниг сосредоточился на настоящем и прогнал этого доппеля. Было не время тревожиться о старых ранах, пусть они и успели нагноиться.

– Вот и твой любимчик, ученый, – сплюнул Отречение с яростным отвращением.

– Он мой друг.

– У нас не бывает друзей, – ответил Отречение. – Настоящих друзей.

Несмотря на правоту доппеля, у Кёнига все же сжались челюсти от злобы так, что заскрипели зубы. Они были друзьями в прошлом, до того как он решил создать бога.

– Он полезен, – ответил Кёниг.

– Он нас ненавидит, – предостерег Отречение. – Тебе нельзя доверять ему. Он психически здоров.

– В тот день, когда ты посоветуешь мне кому-нибудь поверить, я сразу пойму, что попал в большую переделку.

– В этом отношении я должен согласиться с Отречением, – встрял в разговор Приятие и тут же снова уткнулся в угол, когда Кёниг бросил в его сторону предостерегающий взгляд. – Мне кажется, мы ему не нравимся, – прошептал доппель. – Я думаю, и тебя он тоже не любит, – добавил он, глянув на Кёнига. – Он думает, что ты украл его идею.

– Мне нет дела до того, нравлюсь я ему или нет. Мне просто нужно, чтобы он был полезен.

Приятие ухмыльнулся, будто понимая, что это ложь.

* * *

Ауфшлаг Хоэ, главный ученый Геборене Дамонен, вошел в покои Кёнига и низко поклонился, изо всех сил стараясь не обращать внимания на доппелей верховного жреца. Они же, в свою очередь, метали в его сторону взгляды, полные ненависти и презрения. В хорошие дни он задумывался о том, какой вывод можно сделать из этого касательно мнения Кёнига о верховном ученом. В дурные дни подумывал, не убить ли ему помешанного теократа.

«Итак, каким же днем окажется сегодняшний?»

Но могущество Кёнига как гефаргайста было вне всякого сомнения. Ауфшлагу достаточно было провести всего несколько минут в присутствии главного жреца, чтобы поразительная гениальность, провидение и глубина понимания, которыми обладал Фюример, совершенно ошеломили Хоэ. Сам масштаб планов Кёнига вызывал благоговейный ужас. Фюример был не из тех, кто мыслит мелко. Он оперировал вечными категориями.

Сомнения закрадывались уже позже. Ауфшлаг бессонными ночами задавался вопросом о том, кто же на самом деле Кёниг: гений или погруженный в бредовые иллюзии сумасшедший. Как же трудно было понять это наверняка.

Восприятие являлось реальностью; это гайстескранкен понимали очень хорошо. Оно служило им источником силы, делало их особенными и выделяло среди общей массы обыкновенных людей. Но Ауфшлаг понимал. Его опыты позволили ему узнать истину:

Все они были просто безумцами.

Как и Кёниг – безумец. «Каким же должно было быть у человека ужасным детство, чтобы он стал таким, как Кёниг?» Интересный вопрос. Возможно, он с этим позже поэкспериментирует.

Ауфшлаг наблюдал за человеком, который когда-то был ему самым близким другом. Они познакомились, будучи прислужниками у Геборене. Хотя оба пришли к этой религии, о которой раньше почти никто не слышал, по разным причинам, их судьбы переплелись. Когда они стали настоящими друзьями – возможно, в тот день, когда Ауфшлаг рассказал Кёнигу о своей идее? «Это же моя идея была, правда?»

Ауфшлаг снова поклонился, когда Кёниг наконец соблаговолил посмотреть в его сторону. Только тогда Ауфшлаг заметил, что подол его светло-синего одеяния потемнел от пятен крови. Он выпрямился, на мгновение встретившись взглядом с серыми глазами Фюримера. По крайней мере теперь он был уверен, что перед ним именно Кёниг, а не один из его доппелей. Эти глаза, серые, как будто все краски из них куда-то унесло, впивались в него. Хоэ чувствовал, как его личность разбирается слой за слоем и тщательно изучается. Кёниг продолжал смотреть и не отпускал его. Ауфшлаг не мог шевельнуться. Его пригвоздило к месту.

«Это как раз один из тех самых дней». Все сомнения покинули его, как будто кровь, хлещущая из рассеченной бедренной артерии. Кёниг был тем, за кем нужно идти следом, человеком, который видел в богах их подлинную сущность. Эти глаза видели будущее.

Ауфшлаг пошатнулся, когда Кёниг наконец отвел взгляд. Он подождал мгновение, чтобы не так быстро стучало сердце. Пристальное внимание доппелей чувствовал кожей; ему казалось, будто по ней ползают ядовитые пауки.

Один из доппелей – Ауфшлаг не мог отличить одного от другого – подался вперед и прошептал:

– Я знаю, что у тебя на уме, кривозубый грязный тип со свинобойни.

– Отречение, – скомандовал Кёниг, – оставь его в покое. Ауфшлаг, мой старый друг, ты пришел, чтобы о чем-то доложить, я полагаю?

Хоэ начал запинаться, и внезапно ему стало неловко от мысли о своих кривых зубах и жирных пучках волос вокруг ушей.

– Д-да, верховный жрец. Еще один из молодых богов покончил с собой. – У него внезапно выступил пот. Левая рука зависла в нерешительности: ему хотелось то ли прикрыть кривозубый рот, то ли пригладить волосы.

Кёниг повернулся и стал смотреть на доппеля, который стоял, уткнувшись лицом в угол.

– Аусфаль?

Ауфшлаг неуверенно моргнул, глядя Кёнигу в спину. «Какие чувства он сейчас от меня скрывает?»

– Да.

– Она все равно была чересчур умная, всегда задавала вопросы. Она не могла просто принять то, что я ей говорил. Недоверчивая девчонка. – Кёниг повернулся и глянул на Ауфшлага, слегка подняв бровь. – Где она только этому научилась?

– Те же самые люди, которым позволено было видеть Аусфаль, имеют доступ и к Моргену, – обиженно ответил Ауфшлаг. – А ему такие черты совершенно не свойственны. Скорее всего, это произошло из-за особенностей ее характера.

– Морген идеален, – сказал Кёниг.

– Он невинен и бесконечно доверяет нам, – отметил Ауфшлаг.

– Я и раньше это говорил. И я хочу, чтобы он таким остался. Теперь к нему не будут допускать никого, кроме нас с тобой, и еще его телохранителей. Я не хочу, чтобы он заразился сомнением.

«Упаси бог, если этот мальчик научится думать сам».

– Конечно же, – сказал Ауфшлаг.

Как вышло, что он дошел в своих планах до такого? Как ученый он стремился всегда сражаться с невежеством, но при этом все же ограждал Моргена от неприятных истин. Возможно, он не лгал мальчику, но намеренно не позволял ему узнать то, что тому требовалось. «Я должен все сказать Моргену, чтобы он сам мог для себя все решить».

Но разум Моргена был намеренно создан именно так. Как и других, из кого Геборене намеревались сделать богов, его всю жизнь приучали думать, что однажды он Вознесется, и станет богом Геборене, и будет служить народу Зельбстхаса. Рабство выдавалось за достоинство.

В начале они собрали десять детей, и за прошедшие десять лет дети, один за другим, гибли под непосильным грузом. Их ломали необузданные иллюзии, которыми пичкали их Геборене и вера Зельбстхаса. Кто-то сгорал, кто-то разлагался, не оставляя после себя ни крупицы. Каждый достигал собственной вершины непрочного могущества и падал, потому что иллюзии тянули вниз, погружали в безумие. Никто не Вознесся. Аусфаль была последней из тех девяти. А теперь остался только Морген, самая чистая и невинная душа, что встречал в своей жизни Ауфшлаг.

Если бы он знал, что его план приведет к трагической гибели девяти детей, стал бы он все равно рассказывать об этом Кёнигу?

«Да простят меня боги, но думаю, что да».

– Как умерла Аусфаль? – Вопрос Кёнига заставил Ауфшлага прервать размышления.

– Она перегрызла вены на запястьях. Истекла кровью. Перед тем как потерять сознание, успела много написать на стенах.

– Собственной кровью, я полагаю?

– Конечно.

– Что-то важное?

– Я заметил, что там раз за разом повторялась одна и та же фраза. «Плохие у нас выходят боги». Не знаю, что она имела в виду. Возможно, что Геборене делают не таких хороших богов или что она стала бы плохим богом, если бы Вознеслась. Я поручил в этом разобраться сестре Вегверфен.

– Вегверфен нельзя доверять, – проговорил Отречение. – Она может проболтаться о смерти Аусфаль.

– Этого сейчас допустить, конечно же, нельзя. – Кёниг крепко держал Ауфшлага взглядом своих блеклых серых глаз. – Убей Вегверфен, когда она все сделает. Доложишь о том, что ей удастся выяснить.

– Само собой. – Ауфшлаг старался, чтобы его лицо ничего не выражало.

Но Кёниг видел главного ученого насквозь.

– Я знаю, это тяжело. – Он положил руки на узкие плечи Ауфшлага, так что тому пришлось посмотреть Кёнигу в глаза. – Эта неудача может посеять семена сомнения, а этого мы допускать не должны. – Его длинные пальцы впились в кожу на плечах. – Сомнения означают провал.

Под взглядом верховного жреца воля Ауфшлага рассыпалась на мелкие кусочки. Он не видел ничего, кроме лишенных цвета серых глаз. Эти пальцы, как личинки-мертвоеды, вгрызались глубоко в его плоть.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 5 Оценок: 3
Популярные книги за неделю

Рекомендации