Текст книги "Место, где зимуют бабочки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mesto-gde-zimuyut-babochki-110408.jpg)
Автор книги: Мэри Монро
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Я вижу растерянность в твоих глазах. Не бойся. Эта поездка даст ответы на многие твои вопросы, вот увидишь. И в Сан-Антонио мы поедем на нашей замечательной машине. Я для того ее и купила. Там мы повидаемся с нашими родственниками и отправимся дальше, в Мексику. Наведаемся в Ангангео. В этом городе живет Маноло и много моей родни. Наконец-то мы снова встретимся. Вот будет радость! А потом мы обязательно побываем в горах, полюбуемся бабочками. Мы сделаем это вместе с тобой, ты и я, как всегда мечтали. И я покажу тебе Священный Круг, как когда-то мне показывала его моя мама. Как я сама стояла когда-то там, на краю обрыва, вместе с твоей матерью. Этот обряд посвящения молоденьких девушек в женщины у нас совершается из поколения в поколение. И ты станешь танцевать вместе с бабочками. И почувствуешь себя настоящей богиней.
Луз недовольно выдохнула себе под нос. Эту историю она уже слышала. Сотни раз! Другим детям в детстве читали сказки братьев Гримм или Андерсена, красивые истории о Спящей красавице или Золушке, а ей бабушка пересказывала на ночь легенды о богах и богинях древних ацтеков. А еще постоянно рассказывала о бабочках, обитающих в горах Мексики. Но все эти рассказы и легенды, они же все остались там, в ее далеком детстве, мысленно раздражалась Луз.
– Едва ли богини примут меня в свой круг, – кисло улыбнулась она, выслушав бабушкин план действий. – Разве истинная богиня станет корпеть на фабрике за гроши?
– Еще как будет, – встрепенулась Эсперанса и сжала ее руку. – Ведь богини, они везде, куда ни глянь. Нужно только уметь их увидеть.
– Хорошо, предположим, я согласна рискнуть и поехать с тобой. Но где гарантия, что наше… – Она хотела сказать «убоище», но быстро нашлась: – Авто не развалится по дороге?
– Да у этой крошки не просто мотор, но самое настоящее сердце, – мятежно возразила бабушка. – Я в нее верю. Поверь и ты. Я столько лет мечтала о поездке на родину. Хотя, если начистоту, машина нам потребуется только для того, чтобы до Техаса добраться. А там… – Эсперанса не стала договаривать мысль. – Будем надеяться на лучшее.
Просияв при мысли о предстоящей поездке, Эсперанса легко подхватилась со стула.
– Я уже успела изучить весь наш маршрут по картам. Подожди минутку.
Через пару минут Эсперанса вернулась на кухню с ворохом схем и карт и вывалила их на стол. Одну карту она развернула и ткнула пальцем в точку, обведенную красным:
– Вот он, наш Милуоки. Видишь? Сегодня я разговаривала по телефону с Хорхе Делградо. У него небольшой ресторанчик на Гринфилд. Так вот, Хорхе проделал весь этот путь несколько месяцев тому назад. Он сказал, что если все пойдет гладко, то мы сумеем добраться до Сан-Антонио за три, максимум за четыре дня…
– Если ты завтра же вернешь машину продавцу, – быстро вклинилась Луз, – и получишь назад свои деньги, то сможешь купить билет на самолет. И тогда ты доберешься до Сан-Антонио за один день. И сможешь погостить у тети Марии столько, сколько захочешь. Не проще ли это во всех отношениях?
– Да, но этот план не предусматривает твоего участия, – с величавым достоинством ответствовала Эсперанса. – Сегодня я позвонила и в аэропорт. Лететь туда очень дорого. К тому же, – Эсперанса подняла вверх указательный палец, – к тому же когда мы попадем в Мексику, то все равно нам потребуется машина, чтобы добраться в горы, туда, где живет твой дядя Маноло. Взгляни сама. – Эсперанса снова показала на карту. – Вот аэропорт Морелиа, а это, – палец ее скользнул выше, туда, где простирались горные районы, – здесь я родилась и выросла. Видишь? Так что в любом случае без машины никак.
Последняя фраза венчала тираду с безупречной архитектурной выверенностью.
Луз почувствовала, как у нее задрожали губы.
– Ты сегодня, бабушка, явно перетрудилась.
– И это естественно. Все обдумывала и планировала, планировала и обдумывала. Мы должны приехать в Ангангео к первому ноября, когда отмечается День поминовения усопших. Это очень важно. В этот день бабочки-данаиды пролетают через наше село, устремляясь выше, в горы.
А все-таки здорово было бы прокатиться вместе с бабушкой, невольно поймала себя на мысли Луз. Ведь так хочется чего-то необычного, каких-то захватывающих приключений. Да и посмотреть на мир. Но в ту же минуту перед ее мысленным взором предстала кипа неоплаченных счетов. Плюс неизбежные расходы, связанные с обслуживанием «Фольксвагена»… Она уныло промолчала.
Вскоре они свернули со стола карты и приступили к неспешной трапезе: Эсперанса приготовила на ужин тамалес по собственному рецепту – пальчики оближешь – кукурузные лепешки с начинкой из цыплят в зеленом соусе. Луз ела и терпеливо слушала. Бабушка продолжала оживленно обсуждать предстоящее путешествие и все подробности их маршрута, почти полностью повторяющего тот путь, который проделывают бабочки, мигрируя на юг.
Но вот ужин закончен, и они принялись мыть посуду, и снова перед Луз со всей очевидностью предстала картина их грандиозного материального краха. Хорошо мечтается вдвоем, но нельзя, чтобы бабушка всерьез поверила в то, что через несколько дней они и правда упакуют вещички и загрузят ими ржавую драндулетку… Она насухо вытерла последнее блюдо – массивную керамическую тарелку зеленого цвета – и поставила его в буфет. А бабушка в это время смывала мыльную пену в раковине.
– Бабушка, – медленно и вкрадчиво начала Луз, аккуратно сворачивая кухонное полотенце. Она слегка присела на краешек кухонного шкафчика. – Я понимаю, как важна для тебя эта поездка, но…
Эсперанса перестала возиться с раковиной и словно нехотя повернулась лицом к внучке. Ее прекрасные черные глаза смотрели на Луз устало, и улыбка снова сбежала с ее лица.
– …давай вначале подумаем, когда удобнее всего нам тронуться в путь, – мгновенно поменяла интонацию Луз на откровенно льстивую. – У меня ведь работа. Я не могу просто так сорваться с места прямо завтра. И не забудь, у нас еще имеются кое-какие неоплаченные счета. Мы должны вначале расплатиться по кредиту. Я не хочу снова влезать в долги и брать новую ссуду в банке. Постараюсь подыскать себе вторую работу на выходные. – Она попыталась изобразить самую беззаботную улыбку, какую только смогла из себя вымучить. – Все у нас получится, вот увидишь! И мы обязательно поедем с тобой в Мексику, но на этой неделе у нас ничего не выйдет. Мы не в состоянии этого сделать по причинам финансовым. Разве что нам с тобой подвернется крупный выигрыш в лотерею.
И Луз рассмеялась собственной шутке, хотя она получилась неприкрыто фальшивой. Лицо Эсперансы сморщилось, на нем застыло страдальческое выражение разочарования и обиды.
На улице просигналила машина. Луз бросила взгляд на часы.
– Это Салли приехал за мной. На улице льет как из ведра. Ну, я побежала!
– Салли приехал, – улыбнулась бабушка. – Крикни ему, пусть зайдет. Я ему приготовлю поесть. – Она схватила с полки тарелку. – А еще я хочу показать ему нашу машину. Вот увидишь, он одобрит мою покупку, – энергично тряхнула головой Эсперанса.
– Бабушка, дорогая, у него ни секунды времени. Сегодня он будет допоздна работать в своей мастерской. Но вот угощение от тебя я ему отнесу. С удовольствием!
– Ох уж эта работа. – Эсперанса подавила тяжелый вздох. – Всегда и везде одна работа.
Луз схватила жакетку и, пока надевала ее, наблюдала за тем, как бабушка щедрой рукой накладывает на тарелку горы тамалес, риса, фасоли… Ее бабушка, как и все мексиканцы, воспринимала время как нечто такое, что извечно движется по кругу. А следовательно, нет нужды куда-то спешить и тревожиться, что опоздаешь. Не успел сегодня – доделаешь завтра. К сожалению, Салли трудился в мастерской, хозяин которой – немец. А для немцев время – это стрела, которую выпустили из пункта А и она должна кратчайшим путем и с минимальными потерями попасть в пункт Б. Одним словом, время не ждет, а клиенты всегда торопятся получить обратно свои отремонтированные машины.
– Я побежала, бабушка!
Эсперанса завернула тарелку в фольгу и вручила ее Луз:
– Вот, отдай это Салли. Пусть поест как следует. Негоже мужчине работать на пустой желудок.
– Ты его совсем разбалуешь.
– Он хороший парень. Почему бы вам не поже…
Снова раздался сигнал.
– Все, ухожу, – воскликнула Луз, явно довольная тем, что сумела уклониться от дальнейшего обсуждения еще одной навязчивой бабушкиной идеи. Она схватила сумочку и вихрем метнулась к порогу, но у самых дверей вдруг остановилась, чтобы бросить прощальный взгляд на бабушку.
Эсперанса стояла у раковины, и весь ее статный облик свидетельствовал о врожденном достоинстве независимо от того, чем она занималась и где. За ее спиной на кухонном столе громоздились горы перемытых кастрюль и сковород. Взор ее был обращен вниз, и она сосредоточенно вытирала фартуком покрасневшие от воды руки. Ее длинная коса съехала с затылка и упала на плечи. Когда она подняла глаза на внучку, у Луз перехватило дыхание: бабушка на глазах постарела. Глубокие морщины залегли по всему лицу. Но вот их глаза встретились, и бабушка ей улыбнулась. Правда, улыбка получилась какая-то очень грустная. Так улыбаются побежденные и окончательно сломленные люди.
Луз ощутила новый приступ тревоги.
– Бабушка, с тобой все в порядке? Я могу остаться дома и никуда не ехать. Салли все поймет правильно.
– Со мной все в порядке. Не волнуйся. Беги к своему кавалеру, пока он своим клаксоном не перебудит всех собак миссис Родригес. Вот тогда они уж дадут всем нам жару.
– Если что, позвони мне. Я беру с собой сотовый.
Машина опять просигналила, и, как по команде, обе собаки соседки зашлись в приступе истеричного лая. Эсперанса и Луз понимающе переглянулись и рассмеялись тихонько, как двое воришек в чужом саду. Луз подбежала к бабушке, схватила ее за плечи и с разбегу чмокнула в щеку.
– Как видишь, я тоже могу быть импульсивной.
– Всегда приятно, когда это от чистого сердца.
– Спасибо тебе за машину, – вырвалось вдруг у Луз. – Ты права. Машина – она просто чудо! Я люблю тебя. Родная моя!
– Мое солнышко. – Эсперанса ласково погладила ее по руке. – Ступай же!
Луз медлила, что-то ее не отпускало.
– Бабушка! Ты же не собираешься улететь вместе с бабочками в свою Мексику, пока меня не будет дома, ведь так? – И она улыбнулась не без лукавства.
Эсперанса тоже ей улыбнулась, и в глазах ее засиял странный свет, но она промолчала.
Глава третья
Бабочки-данаиды, появляющиеся на свет осенью, поистине уникальны. Те, что рождаются весной и летом, живут не более двух-четырех недель. Но четвертое поколение осенних данаид ведет себя по-особенному. Они не соединяются в пары и не обзаводятся потомством. Движимые исключительно инстинктом, эти создания летят на юг. Их называют долгожительницами, бабочками из поколения Мафусаила. И действительно, живут они по шесть-семь месяцев.
Утренний свет потоком лился в окно. Яркие солнечные лучи разбудили Луз. Она свернулась калачиком и отвернулась к стене. Ужасно хотелось спать. Снова погрузиться в тот изумительный сон, который она только что видела. Мириады разноцветных бабочек, желтых, изумрудных, небесно-голубых и оранжево-черных… Они кружились в мерцающем свете, вырисовывая в танце силуэт незнакомой женщины. Почему-то сон наполнил душу Луз непонятной ей радостью. Эта женщина, повелительница бабочек… Луз не смогла разглядеть ее лица, но она догадалась, что во сне к ней приходила мама. Ее мать, Марипоса. Так хотелось протянуть руку и коснуться ее. Но стоило Луз слегка пошевелиться, как хоровод бабочек мгновенно распался и их повелительница исчезла с ними.
Зажмурившись от слепящего солнца, Луз продолжала ловить остатки сна. Но никогда, никогда ей не стать такой же прекрасной и отважной богиней! И при мысли, что мамы так давно нет рядом с ней, у нее вдруг заныло сердце.
Луз отбросила простыни, вскочила с постели и окинула взглядом свою крохотную спаленку. Лучи солнца легко скользили по розоватым обоям, падая на старомодный беленький туалетный столик с зеркалом, тоже в белой раме. На стенах – множество коробочек с засушенными бабочками, их разноцветные крылышки видны сквозь прозрачные крышки. Этот детский мир создали мамины руки, и с тех пор здесь ничто не изменилось, хотя девочка давно выросла, став взрослой девушкой. Но эти оборочки, складочки, рюшечки на оконных занавесках и ночных шторах – все то немногое, что осталось на память от мамы и что продолжает связывать ее с далеким детством и всеми его фантазиями и мечтами.
Луз тихонько прошла в холл и затем в ванную, одну на двоих с бабушкой. Умылась над раковиной, промокнула лицо толстым махровым полотенцем и, чуть опустив его, вгляделась в свое отражение в зеркале. Ее глаза, бледно-серые, похожие на серебристую ртуть, в зависимости от освещения могли менять цвет от зеленого до бирюзово-голубого. Глаза, цвет которых зависит от малейшей перемены в ее настроениях, как говорит Салли. А вот бабушка считает, что глаза у нее – как у гринго, то есть как у иностранца, ни слова не понимающего по-испански. Гринго для бабушки – все как есть чужаки. Впрочем, отчасти так оно и есть. Ведь Луз достались глаза отца, которого она ни разу в жизни не видела.
Что ж, светлые глаза, то зеленые, то голубые, – это у нее от отца-немца, а матовую нежную кожу с легким оттенком загара она унаследовала от матери-мексиканки. Черные волосы, иссиня-черные, как верхний край крыла у бабочек-данаид, и слегка выступающие вперед скулы, и прямой нос – этим богатством ее наделила бабушка и ее предки майя. Луз отвернулась от зеркала и бросила влажное полотенце в бельевую корзину. Некоторые находят ее весьма хорошенькой, но приходится признать очевидное: до богини она не дотягивает.
Луз принялась торопливо расчесывать волосы, густой блестящей волной рассыпавшиеся по плечам. Волосы, предмет ее тайной гордости, густые у нее тоже от бабушки. Она наскоро собрала их в тяжелый пук и перехватила на затылке эластичной резинкой. Шикарная прическа в цеху ей совсем ни к чему. Затем, проворно натянув на себя свитер и старые джинсы, обув ноги в удобные теннисные туфли, Луз снова вышла в полутемный холл и включила свет. Странно, но в доме необычно тихо, отметила она про себя с удивлением. Обычно в такой час бабушка уже негромко брякает на кухне посудой, призывно кипит чайник, доносятся зажигательные ритмы ранчеро – музыки, которую любят и до сих пор исполняют в мексиканских деревнях. Луз вдохнула полной грудью, принюхалась и не почувствовала никаких вкусных запахов приготовляемого завтрака. Обычно по утрам у них аппетитно пахнет маисом.
– Бабушка, ты где? – громко позвала она и заторопилась на кухню. Там было темно. Плита тоже не была включена. Недоброе предчувствие заставило Луз содрогнуться. Неужели бабушка снова в саду и мерзнет на холоде? Она опрометью бросилась к дверям.
Небольшую застекленную веранду бабушка соорудила сама, своими руками, с помощью тех инструментов, которые имелись у них в доме. На низкой деревянной полке стояли стеклянные сосуды-аквариумы. Их было много, но все они были пусты. Зато в летнюю пору аквариумы заполняются молоденькими листьями молочая – их активно пожирают вечно голодные черно-желтые гусеницы будущих бабочек-данаид. Десятки, сотни куколок свешиваются с прозрачных крышек, напоминая собой яркие изящные фонарики цвета нефрита. Гусеницы такие подвижные, что бабушка не всегда успевает собрать всех, пока чистит их жилища. Луз до сих пор помнит, как ребенком часами ползала по полу, выколупывая из щелей завалившихся туда куколок. Они могли притаиться где угодно: на полке, в любой нише в стене, прилепиться к деревянной балке на потолке, зацепиться за оконную занавеску и даже приклеиться к грубой поверхности обычного глиняного горшка.
А потом в один прекрасный день все гусеницы превращаются в бабочек и улетают на юг. Их жилища пустеют, разве что на дне какого-нибудь из аквариумов остаются лежать засохшие листья молочая да болтаются кое-где редкие высохшие куколки, похожие на обрывки прозрачной бумаги. Луз широко распахнула дверь веранды. В лицо пахнуло холодом и сразу же запахло осенью. Луз прищурилась, оглядываясь по сторонам, и шагнула на ступеньку крыльца, прикрытого сверху навесом.
– Бабушка! – позвала она снова, но и этот ее зов остался без ответа.
Участок, где располагались их дом и сад, был небольшим и с двух сторон отгороженным от соседних участков густым частоколом. Бабушка приобрела бунгало, вложив в эту покупку все свои сбережения, вскоре после рождения Луз. Спустя несколько лет умерла Марипоса, и бабушке пришлось засучить рукава и трудиться не покладая рук, поднимая одновременно и внучку, и сад.
Но сейчас в саду ее не было. Входная дверь неприятно пискнула, когда Луз отпустила ее. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться. Прочь нехорошие мысли! Однако вид холодной пустынной кухни, самого их любимого места в доме, их прибежища от всех напастей и неприятностей, напугал ее, и она почти физически ощутила, как стынет кровь в ее жилах.
Дом-то ведь небольшой. Оставалась одна-единственная комната, куда она еще не заглянула, – спальня бабушки. Но трудно было вообразить, чтобы ее такая трудолюбивая и дисциплинированная бабушка могла просто так, без дела, праздно валяться в постели в утренний час. Если только она не заболела. Ноги Луз налились свинцом. Огромным усилием воли она заставила себя снова вернуться в холл. Тишина в доме стала казаться ей нестерпимой и давила пугающей тяжестью. Дверь в спальню бабушки была открыта, но в комнате было почти темно от плотно задернутых штор.
Луз замерла на пороге. Каждая секунда казалась ей вечностью. Она судорожно вздохнула и устремила взгляд в полумрак. Бабушка лежала на кровати, прижимая руку к груди. Другая рука безвольно покоилась на матрасе. Издали было похоже, что она спит. Но что-то в душе Луз, что-то первобытно-простое, примитивное, грубое, вдруг шевельнулось в ней, и она в ужасе поняла, что бабушки больше нет. Ее ударил озноб, сердце заколотилось с такой бешеной силой, что его удары зазвенели в ушах. Казалось, вот-вот – и оно разорвется на части.
Распахнув дверь пошире, Луз осталась стоять где стояла. Все в комнате вдруг стало отчетливо видимым – каждая мелочь, деталь, и Луз водила глазами, страшась взглянуть только в одном направлении, туда, где лежала бабушка. Вот расческа, и в ней запуталось несколько длинных седых волос. Деревянные четки лежат на привычном месте, на прикроватной тумбочке. Рядом валяется пластиковая баночка из-под лекарств. Пустая. Черные кожаные туфли, практичные черные туфли аккуратно стоят на полу возле кровати. Медленно, все еще отказываясь поверить в неизбежное, Луз заставила себя посмотреть на бабушкино лицо.
– Бабушка, – выдохнула она едва слышно, и крик застрял в горле.
Глаза Эсперансы были плотно закрыты, рот приоткрыт. В одной руке она держала фотографию, ее самую любимую фотографию, на которой были они с Марипосой и маленькой Луз. Бабушка называла этот снимок «Три богини».
– Бабушка! – Крик наконец-то прорвался, и Луз рухнула на колени, чтобы взять бабушку за руку. Рука была холодная и безжизненная, безмолвие было таким непривычным… Сколько историй услышала Луз от бабушки, а теперь никогда больше не зазвучит ее голос. – Бабушка! Пожалуйста! Умоляю! Не оставляй меня одну!
Луз не помнила, как она позвонила Салли, но неожиданно он был уже рядом с ней, прижимал ее к себе, а она обессиленно льнула к его груди. Она не помнила, как унесли тело умершей. Разве что врезались в память обрывки разговора членов бригады «Скорой помощи»: «Сильнейший сердечный приступ. Ничего нельзя было сделать». Но и саму карету «Скорой помощи» с пронзительно-алыми мигающими огнями на капоте она тоже помнила смутно. И группки любопытствующих соседей, высыпавших на улицу: пожилые стояли поодаль, на тротуаре, молодые мужчины прислонились к своим машинам. Женщины сбились в кучки и что-то оживленно обсуждали шепотом, держа на руках детей, которые испуганно таращили непонимающие глазенки, наблюдая за происходящим.
Как оказалось, смерть – это очень сложно.
Надо было заполнять бесчисленное количество каких-то бланков, собрать нужную информацию, подписать кучу бумаг, согласовать все вопросы, связанные с погребением, оповестить соседей и знакомых о случившемся. Бабушка оставила завещание, согласно которому дом и все ее скромное имущество переходило по наследству к Луз. Лишний раз Эсперанса подтвердила свою репутацию разумной и практичной женщины. Она никогда не строила планов на будущее и не любила без толку ворошить прошлое. Она всегда принимала решения, руководствуясь тем, что полезнее и правильнее всего сегодня, сейчас, в данный момент жизни. Она никогда не обсуждала с Луз тему своей смерти и всего того, что с ней связано. А Луз не могла и помыслить, что когда-нибудь придет день, когда ее любимой бабушки не будет с ней рядом.
И вот свершилось самое ужасное из того, что невозможно было даже представить себе. Бабушки больше нет! Отныне вся ответственность за все ложится на ее плечи. Луз повзрослела за считаные часы. Горе горем, а ради памяти любимого человека она должна сделать все как должно. Здесь, в городе, родни у них не было, значит, все хлопоты, связанные с траурной церемонией, тоже ложатся на ее плечи. К счастью, Салли почти всегда был рядом, а Луз даже находила некоторое утешение в этой бесконечной суете, когда требовалось вникать в сотни и тысячи мелочей, сопряженных с похоронами. Это несколько отвлекало от тягостных мыслей о самом главном: бабушки больше нет.
Первым делом она постаралась связаться с тетей Марией в Сан-Антонио. Мария – единственная дочь бабушки, которая еще жива, и потому, посчитала она, с кем же ей советоваться по поводу похорон, как не с родной тетей? Вначале Луз долго искала ее телефон, перерыла бумаги в гостиной, бабушкино бюро в ее спальне, пока наконец не нашла записную книжку в потертом кожаном переплете. В эту книжку бабушка на протяжении более пятидесяти лет вносила адреса и фамилии своих родных и знакомых. Книжка изрядно поистрепалась, края страниц замусолились и кое-где были порваны. Многие записи были вычеркнуты, а рядом сделаны новые с указанием изменений в адресах и номерах телефонов. Возле некоторых имен стояло muerto, то есть «умер».
Луз исправно, всякий раз волнуясь и переживая, ибо за всю свою жизнь она лишь пару раз общалась с тетей по телефону, набирала номер телефона в Сан-Антонио, и всякий раз тщетно. Телефон не отвечал. Попытки дозвониться через службу связи тоже не увенчались успехом. Наверное, телефон был отключен. И уж тем более она так и не сумела дозвониться до дяди Маноло, обитавшего в затерянной в горах мексиканской деревушке. Так что все вопросы, связанные с заупокойной мессой и последующей кремацией, ей пришлось решать с отцом Фрэнком, священником из церкви Святого Антонио. Отец Фрэнк безотказно помог ей во всем.
Траурная церемония была скромной, но очень достойной. Отпевание прошло в их приходской церкви. Луз посчитала, что Эсперанса одобрила бы такой выбор. Она не любила ничего показного, и чрезмерная роскошь всегда ей претила. На приглашениях на поминальную службу был отпечатан образ ее любимой Девы Марии Гваделупской, для службы они со священником отобрали ее самые любимые псалмы и гимны. Вся церковь утопала в цветах. Тут постаралась не только Луз, но и друзья и соседи, что пришли в церковь проводить в мир иной покровительницу бабочек и большую любительницу цветов, владевшую секретами, как их выращивать. Пришло много мексиканцев. Мужчины стояли молча, а женщины не стеснялись слез, время от времени издавая горестные восклицания, адресованные Деве Марии. И так много детей собралось в церкви! И потом, после похорон, еще много дней их почтовый ящик был забит до отказа самодельными открытками с изображением бабочек. Луз обливалась слезами, читая незамысловатые, но такие искренние детские послания.
В течение нескольких дней после трагического события ее подруги навещали их дом, помогали навести порядок. И вот сейчас дом был вылизан до последнего уголка. Полы пахли уксусом, весь сад перекопан, холодильник загружен кастрюлями и банками с провизией, свежими овощами, фруктами, сладостями. Все эти женщины были славными и добрыми. В свое время они еще нянчились с маленькой Луз. Вот и сейчас, как могли, утешали ее, плакали вместе с ней, говорили, как много значила Эсперанса для каждой из них. Луз в первые дни после похорон не могла плакать. Слезы застревали у нее в горле, что-то мешало и давило изнутри, и ей было не только трудно говорить, но и дышать. Поэтому все ее разговоры ограничивались односложными «да», «нет», «спасибо». Но днем, на людях, когда надо было что-то делать, она еще как-то держалась.
Ночами же одиночество накатывало на нее с новой силой. После похорон и поминального домашнего ужина их с бабушкой дом опустел. Холодный, пустой дом! Порой одиночество становилось просто нестерпимым. О, как хотелось ей в такие минуты снова услышать голос бабушки, услышать, как она зовет ее к себе:
– Mi nene, come to dinner, eh?[2]2
Так ты идешь ужинать, моя девочка? (исп.)
[Закрыть]
Все в этом доме напоминало Луз бабушку. Везде и во всем чувствовались ее рука и ее вкус. Ее жизнерадостно-яркая и веселая кухня, пропитанная запахами вкусной еды, на которую бабушка была мастерица, ее благоухающий сад с буйством цветов и растений, облепленных бабочками. В этом доме всегда было полно детворы из ближайших домов, они приходили сюда просто так, поиграть, женщины, заходя сюда «на огонек», охотно делились с хозяйкой семейными тайнами.
Единственное, что запомнила Луз о времени, когда была жива ее мама, – это что в доме вдруг стало непривычно тихо и пусто. Там, где раньше было светло, стало темно. Первые дни Луз была безутешна. Она плакала не переставая, и никто не мог успокоить ее. Она повсюду искала маму. Но бабушка была с ней рядом, ежечасно, ежеминутно. И постепенно Луз обрела утешение в этих разговорах и в этой ласке. Прильнув к бабушкиной груди, Луз стала чувствовать, как уходят прочь ее страхи. Но стоило бабушке хоть на минуту ступить за порог дома, Луз снова охватывала неукротимая паника: а вдруг бабушка тоже больше никогда не вернется?
Но бабушка всегда возвращалась. День за днем, год за годом бабушка всегда была подле нее. Детским умом Луз плохо представляла себе, что такое смерть, но одно она понимала совершенно точно: мама к ним не вернется. И тем не менее бабушка сумела сделать так, что ни единой секунды ребенок не сомневался, что его любят, что им дорожат, что в этом доме он самый желанный и дорогой обитатель.
И вот снова тьма заволокла их наполненный живой радостью дом, и Луз с содроганием пыталась привыкнуть к мысли, что бабушка никогда не вернется сюда.
Она бесцельно бродила по комнатам, везде зажигая свет. Отныне дом принадлежит ей. За его стенами продолжала течь обычная жизнь, по улицам разъезжали машины, люди куда-то спешили, а она не могла уразуметь очевидного: жизнь продолжается. Как это возможно? Ведь ее собственная жизнь кончена… Она подолгу пристально разглядывала разные предметы для украшения, которые бабушка привезла из Мексики. Она очень любила все эти вещи и страшно дорожила ими. Луз вдруг припомнила, как горевала бабушка, когда разбился и разлетелся на десятки осколков огромный керамический ананас ярко-зеленого цвета, он был «родом» из Мексики, штат Мичоакан. Просто его плохо упаковали, отправляя в дорогу. Сколько дней бабушка потом колдовала с пинцетом и клеем в руках, собирая воедино осколки. Луз бросила взгляд на ананас, испещренный едва заметными глазу швами от склейки.
На видном месте в доме стояло замысловатое Дерево жизни, тоже из керамики. Помнится, в детстве Луз готова была часами разглядывать это дерево. А бабушка показывала ей то на одну группу людей (разноцветные маленькие человечки), то на другую и каждого называла по имени. Оказывается, все они их родственники и далекие предки. И хотя Луз никогда не видела этих людей, бабушка искренне хотела, чтобы ее внучка росла, чувствуя себя частью огромного семейного клана.
Луз замедлила шаг возле большой картины – Пресвятая Дева Гваделупская. Оплывшая поминальная свеча из красного воска, которую бабушка постоянно держала зажженной, сейчас не горела. Слезы навернулись Луз на глаза. Она вспомнила, как бабушка каждый вечер творила молитву перед этим образом и горящей свечой.
Единственное место в доме, на которое Луз не могла заставить себя смотреть, – это каминная полка, где стояла небольшая картонная коробочка с прахом ее любимой бабушки. На какую-то долю секунды Луз пожалела, что, забирая прах, сразу же не купила дорогую красивую урну. Но какое она имеет право решать все? Рано или поздно она отыщет тетю Марию, и та примет ответственное решение: где и как упокоить прах своей матери. Боже! Неужели в этой крохотной коробочке сейчас хранится все, что осталось от бабушки? Луз поежилась от этой мысли.
– С тобой все в порядке?
Луз вздрогнула и повернулась на голос. Салли стоял, прислонившись к стене, скрестив на груди сильные мускулистые руки. Длинные рукава рубахи закатаны по локоть. Резко очерченные скулы лишь подчеркивают общее выражение озабоченности. Салли изо всех сил пытался помочь ей, поддержать, утешить, но ему было больно осознавать, что у него нет таких слов, какими можно было бы приуменьшить и ослабить ее боль. Горечь потери Луз была слишком велика. Вот и сейчас он с надеждой вглядывался в ее лицо, пытаясь отыскать на нем проблески облегчения боли – и Луз понимала это, – хотя бы малейшие признаки того, что ее отчаяние начало отступать, но она молчала, чувствуя, что дух ее сломлен.
– Она действительно ушла навсегда, – проговорила она прерывающимся голосом. – И теперь я совсем одна.
Салли оторвался от стены и, сделав два больших шага, оказался рядом с ней. Обнял за плечи:
– Ты не одна. Я здесь, рядом. Я всегда буду рядом с тобой. И ты это знаешь, ведь так?
Луз плотно сжала губы и молча кивнула: да. Его руки, они такие надежные, в его объятиях она всегда чувствует себя в безопасности. Но вот слова его… они не приносили ей утешения, не заполняли ту пустоту, что возникла в ее душе с уходом бабушки.
– Я знаю, – промолвила она наконец. – Но я говорю совсем о другом одиночестве. Понимаешь? Я потеряла бабушку. У меня нет матери, нет отца, нет братьев или сестер. Я не знаю никого из своих тетушек, дядюшек, двоюродных братьев или сестер. Да я их и не видела никого. У меня нет семьи. Вот ты, к примеру, сидишь за обеденным столом, а вокруг тебя люди, у которых такие же носы, как у тебя, такой же разрез глаз. Они даже смеются так же, как ты. А я… я осталась одна в целом мире. Я не могу назвать ни единого человека во всем свете, у которого был бы такой же генетический код, ДНК, как у меня. Наверное, бабушка предчувствовала, что скоро умрет, и очень боялась, что я останусь одна. Вот потому-то она и вознамерилась во что бы то ни стало познакомить меня с родней. Но она умерла. Ее больше нет. И я блуждаю сейчас в каких-то потемках…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?