Читать книгу "Ведьмаки XVII века"

– Барин, для Вас все – что угодно! Да Вы только скажите, я…

– Тихо-тихо. Старайся поменьше говорить – побольше слушать. Государево дело будешь помогать справлять! – подсластил Григорий.

Пантелеймон с важным видом замолк и сделал пальцами знак, будто зашил себе рот. Хотя в его способности молчать ведьмак сомневался. И всё же – пока что это единственный человек из местных, кто нормально относился к обоим гостям издалека.

Огарков тоже замолк и начал внимательно посматривать по сторонам – как-никак, ему было интересно, как теперь всё устроено в крепости.

Деревянные укрепления острога представляли собой большую трапецию, одна сторона которой смотрела на земляной город. И вообще – как и встарь, это направление в округе и городе называли Московским. Другая сторона, направленная в сторону угрозы – татарских набегов, имела глухие башни, стоящие на валу Белой горы, под которой текла Везелка, Везелица, Везеница, как только её не называли тут местные. Тут высились мощные укрепления и башни, позволяющие вести огонь под удобным углом и обеспечивающие возможность атаковать даже тех, кто рискнул добраться до стен. Этот пояс сурово возвышающихся инженерных сооружений окаймлял сердце города – церковь, военные и продовольственные склады, которые уже видели по пути оба путника.

Телега остановилась рядом с большим длинным срубом, покрытым добротной крышей с выдающимися вперёд резными коньками. Это был дом воеводы.

Мимо телеги прошла дородная светловолосая девушка, бросив отрывистый взгляд на Григория. Василь проводил её глазами, в которых светилась хитрая усмешка – казаку явно пришлась по вкусу ладная фигура поселянки. Григорий же, напротив, рассеянно слез с телеги и прислушался. Где-то очень далеко за стенами крепости раздался звук мощного рога. Затем повторился дважды. Пантелеймон обернулся на церковь и перекрестился, стащив с головы шапку. На немой вопрос Григория, он прошептал еле слышно срывающимся голосом:

– Вы проходите в дом барин. Козьма про Вас, поди, доложил уже. А про рог не спрашивайте. Никто не знает, кто играет на нём…

[1] Затина – вид пищали мелкокалиберного оборонительного оружия. Соответственно тех, кто обслуживал затины и стрелял с них – часто называли затинщиками.

[2]Черка́сы – экзоэтноним XVI—XVII веков, использовавшийся среди русскоязычного населения и в документах Русского царства к жителям Северного Кавказа и Причерноморья, в частности к предкам современных черкесов, русских, украинцев, кумыков.

Глава 3. Тут у нас порядки иные…

Князь сидел в большой комнате в окружении нескольких военачальников. Добротная светлица на пять казённых саженей в длину была хорошо освещена множеством свечей и лучин. В центре гордо покоился низкий массивный дубовый стол, заваленный бумагами. В красном углу богатые образа, слегка прикрытые красной парчой, как занавесками.Когда Козьма, неловко кашлянув, зашёл в светлицу, воевода поднял глаза на начальника сторожи, и проговорил:

– Чего тебе?

– Гостей на обратной дороге встретили, князь. Из Москвы. Грамота у них из Тайного приказа.

Князь: высокий, дородный человек с прямым носом, окладистой чёрной бородой и тёмными волосами – выпрямился, рассматривая стоящих за спиной Козьмы Григория и Василя. Воевода явно любил выглядеть аки начищенный золотник – посеребренные пуговицы на кафтане и золочёная тесьма ярко блестели на стёганом кафтане красного цвета с коричневыми вставками в свете лампады.

Он коротко и степенно повёл рукой в сторону, обращаясь к Козьме:

– Отойди, чего загораживаешь?

Командир сторожи сдвинулся в сторону, давая дорогу шагнувшим вперёд напарникам. Все за столом посмотрели в их сторону пронзительными взглядами. Козьма услужливо и чётко проговорил:

– Перед вами воевода, князь Григорий Григорьевич Ромодановский. Назовитесь.

Григорий с Василем вышли вперёд и низко поклонились:

– Григорий Огарков, подьячего помощник, и Василь Лазарев, вольный человек. Из Москвы по важному делу.

Князь заговорил:

– Проходите, гостями будете. С чем пожаловали и от кого? Что за грамота?

Подчёркнутая вежливость не сквозила таким холодом, с каким до этого говорил с путниками Козьма, однако сухой тон свидетельствовал, что воевода не особо рад тому, что в его городе появились порученцы из столицы.

Григорий снова достал из-за пазухи бумагу, которую уже видел Козьма, и протянул услужливо подбежавшему юнцу – помощнику. Тот взял грамоту и передал её князю, чьи зелёные глаза внимательно скользили по лицам и одежде гостей. Затем тот усмехнулся:

– Удивительно. Козьма, ты почему не обыскал их?

Начальник сторожи замялся:

– Так это. Ну, видно же все итак. Я подумал, раз они из Москвы, и грамота есть высочайшая, так…

– Козьма, положение на всех распространяется. Вон, у этого, – князь показал на Василя, – два пистоля за пазухой небось. А завернуты будто люлька. А не курит он. Не куришь, молодец?

Василь покачал головой и покосился на двух стрельцов, которые встали угрожающе рядом с ним. Он молча достал из-за пазухи два небольших пистолета. И того, четыре, – подытожил Григорий. Надо будет устраивать товарищу проверку, перед выездом из Москвы. Теперь придётся отчитываться за то, что редкие и очень миниатюрные пистолеты, по сравнению с обычными, которые снял с пояса до этого Василь, пропали из оружейной приказа. Дай волю, казак и пушку за собою утянет.

Лазарев под пристальным и насмешливым взглядом Ромодановского достал из сапогов два мелких коротких кинжала. Потом ещё один клинок вынырнул из-за задней части пояса, где он прятался под мешковатым, перешитым из кафтана плащом. Один из сидящих за столом даже присвистнул. Некоторые принялись разглядывать неведомые доселе пистоли и перешёптываться.

Служивые направились к Григорию, но князь остановил их:

– У этого нет ничего, вы что, не видите? Оболдуи… и с этим мне идти в Переяславль. Ладно. Что тут у нас?

Последний вопрос уже был задан риторически – Григорий Григорьевич быстро и бегло читал грамоту, предоставленную путниками. Когда он закончил, то произнес:

– Так. Мор. Бесовство. Это всё понятно. Не понимаю, почему именно Тайный приказ? Но раз настоятель Евстафий подписал – значит всё верно. Его я знаю – уважаемый в Москве человек. Зачем пожаловали именно ко мне? И откуда про всё это узнали? – князь был явно недоволен тем, что его оторвали от важных дел.

Григорий расстегнул сильнее кафтан и достал из-под рубахи из нашитого под сердцем кармана ещё одну грамоту, отчего Козьма заскрежетал зубами. На свертке была целая печать. Ведьмак сжал её в руке и отрицательно покачал головой юнцу прислужнику, когда тот подошёл было за новой депешей:

– Я могу отдать этот документ только в руки Вам. И тут же его надлежит после прочтения уничтожить. Без присутствия посторонних лиц. Нас вызвал отец Онуфрий. После окончания нашего здесь пребывания – мы увезём его в Москву.

В горнице повисло тяжёлое молчание, которое прервал бородатый начальник пушкарей:

– Отец Онуфрий скончался два дня назад. И вчера похоронен. Не успели Вы его застать.

Эта новость заставила Григория посуроветь лицом:

– Отчего он умер?

– Не знаем. Был здоровёхонек. Только в последнее время очень странно вёл себя. Поговоривали люди, что как умалишенный. И тут на тебе – преставился, упокой Господь его душу, – пушкарь перекрестился.

Ромодановский тем временем задумался на мгновение и произнёс:

– Оставьте нас на десять минут.

Военные советники нехотя, и с недовольными лицами, бросая косые неодобрительные взгляды на гостей, один за другим покинули помещение. Вслед за ними вышел и Козьма с юнцом и стрельцами. Григорий внутренне облегченно вздохнул – общество начальника сторожи ему не нравилось.

Ведьмак подошел к большому резному столу, находящемуся посреди практически пустой совещательной комнаты и протянул князю послание. Тот принял сверток и, сломав пополам печать, чуть осклабился недовольно, когда с обломком сургуча немного надорвался и лист послания. Глаза воеводы побежали по написанному, и с каждой строкой брови его изумленно ползли вверх. Затем он с интересом поглядел на напарников, словно увидел их в первый раз:

– Не думаю, что настоятель Евстафий написал бы такую ерунду. А печать его… И приказная. Что еще за темноборцы? Это Вы, что ли?

Григорий лишь молчаливо кивнул головой.

– Интересно… – протянул князь, подавшись вперёд и облокотившись на стол.

Огарков многозначительно посмотрел на листок бумаги и Ромодановский, спохватившись, быстро взял его и бросил в огонь печи в углу горницы.

Затем он продолжил:

– Хорошо, допустим, я поверю Вам, что тут в Белгороде или его окрестностях завелась сильная ведьма. Я так понимаю – это утверждал покойный отец Онуфрий. Тогда почему никто кроме него об этом не говорил?

Василь подал голос:

– Простой народ может много чего рассказать…

– Поселяне вам и корову с крыльями опишут! – отмахнулся от него воевода, – Я про других спрашиваю. Только один священник написал депешу и как то смог послать её в Москву, что о ней никто ничего не узнал, и всё? Из-за этого Вы здесь?

Григорий утвердительно кивнул головой:

– Именно. Отец Онуфрий был хорошо знаком с настоятелем Евстафием много лет назад. А настоятель говорил, что это честный человек и полностью доверял ему. И если это так – у крепости большие проблемы.

– Вздор. Нет, я конечно не исключаю, что тут где-то ведьмы и бродят… В конце концов, царь-батюшка Алексей Михайлович как сказал бороться тут с колдунами и волхвами, народ и вовсе чудить стал – воспринял всё по-своему[1]. Не все понимают… – воевода удрученно вздохнул и добавил, – А к нам сюда сколько лет уже до этого свозили всех этих… тьфу, – князь поморщился при упоминании о ссыльных ведьмах и колдунах.

Григорий не стал ничего говорить – недовольство воеводы он понимал хорошо. Здесь был практически самый южный форпост государства. И самая его окраина. Естественно, всех подозреваемых в колдовстве отправляли именно сюда. И доброты и доверия местным жителям это не добавляло вовсе. Прибавить к этому то, что большинство населения были служилые, военные люди, накинуть сверху набеги татар и постоянную угрозу войны, частые боевые столкновения. И вот тебе жестокий коктейль менталитета пограничных южных и юго-восточных земель Руси. И такие, как Козьма – это ещё цветочки…

Воевода положил ладони на стол и склонил голову в знак согласия:

– Хорошо. Получается, я должен дать Вам неограниченные полномочия на территории крепости и её окрестностях, пока Вы будете заниматься… эм…сыском этой самой ведьмы, или кто-бы это ни был. Что Вам нужно?

– Коней наготове. Помощника или даже несколько, которых мы сами укажем, возможность прохода в любую часть города, – Григорий отчеканил требуемое, как на докладе в отделе.

Василь с удивлением посмотрел на товарища-темноборца. Что же за помощник требуется Огаркову? Это что-то новенькое. Или напарник что-то знает?

Частично его мысли озвучил князь:

– Помощник? Не все тут согласятся помогать, но я поспособствую этому. Мне не откажут.

Григорий благодарно кивнул и улыбнулся, отчего морщинки в углах глаз набежали на лицо. Вроде тридцать лет, что учитывая продолжительность жизни в то время – немало, но в глазах темноборца-ведьмака был не молодой задор, а холодный огонь, тлеющий так, словно обладателю было сорок. И морщинки это лишь подчеркивали.

Ромодановский позвал громко:

– Семён Петрович!

Дверь отворилась, и в комнату зашел крепкого телосложения среднего роста мужичок с упрямым взглядом и немного нервными движениями.

Князь представил вошедшего:

– Это Львов Семён Петрович, окольничий князь. Завтра я отправляюсь в Переяславль. Он будет тут за меня[2]. Со всеми просьбами к нему. Семён Петрович, чтобы не попросили эти двое – холить и привечать.

– Понял, князь, – гулкий бас, неожиданный для роста и вида Львова, раскатился по светлице.

– Дай им лошадей сменных. На постой определи. В гостиный двор, который около рейтарской слободы, если будет не занят. Кого попросят в помощь – выделишь по моему распоряжению.

Окольничий кивнул, а Григорий Григорьевич неожиданно резко обернулся к темноборцам и произнес вкрадчиво:

– Только учтите, хлопцы, здесь не Москва. Народ другой. Ежели что пойдёт не так – не успеете и пикнуть, а стрельцы не успеют прибежать на помощь. Осторожно. Тут у нас порядки иные…

Василь с Григорием благодарно кивнули и, откланявшись, вышли вон из горницы, оставив князя наедине с будущим наместником. Снаружи их ждал Пантелеймон.

Пока оба спускались по ступеням, чубатый тихо спросил:

– Что еще за помощник, Гриша? Что-то я не помню, чтобы нам кто-то из местных помогал раньше в других городах.

Григорий тихо ответил:

– Отец Онуфрий писал, что единственный человек из братии, кто ему поверил, был его послушник. Даниил. Вот с ним-то я и хочу переговорить. А ещё – надо бы попасть туда, где он жил. А то как-то странно всё это – с его смертью. Не кажется тебе?

– Кажется. Слушай, всё хочу спросить, – Василь с любопытством уставился на Огаркова, – Почему тебя тут никто не узнает?

Напарник лишь усмехнулся:

– Воды много утекло, Вась. Я сам тут ещё ни одного знакомого лица не встретил. И крепость тоже – перенесли. А уезжал я отсюда совсем маленьким – со всей слободой переселялись. Знаешь, сейчас я даже рад этому. Меньше будет любопытных. А они, при нашем-то деле, всегда найдутся. Ты пистоли чего не забрал то свои?

– Забрал.

– Когда? – удивился Григорий.

– Когда ты с князем разговаривал.

Вот тут Огарков удивился прыткости товарища:

– Так ты же почти рядом стоял?!

– Ну и что? – хитро улыбнулся Василь, – Чтобы сделать что-то скрытное, надо просто отвлечь внимание, а человек уже ничего тогда и под носом не видит.

Григорий задумался:

– Знаешь, у меня такое ощущение, словно вот мы чего-то и не видим под носом. Побыл тут всего ничего, а уже стойкое такое впечатление. Ты ничего не заметил?

Василь лишь озадаченно пожал плечами:

– Ничего.

– Плохо…очень плохо… – задумчиво протянул Григорий, залезая на телегу.

Пантелеймон обрадовался своим пассажирам. Всё-таки мужичок радушный – подметил про себя Огарков. К телеге подбежал молодой парнишка в начищенном кафтане. Ни дать ни взять – щёголь, довольный, что попал на писцовую службу к воеводе. Он протянул свежую грамоту Григорию:

– Барин, князь сказал передать это Вам. На гостином дворе Вас примут – я с Вами поеду сейчас. А насчёт коней и стрельцов – сам передам распоряжение.

Огарков благодарно кивнул и принял письмо с печатью князя. Торопливо убрав его в дорожную сумку и закрыв её прежде, чем любопытный писец заглянет туда, он проговорил:

– Тебя как зовут?

– Прохор.

– Так вот, Проша. Скажи мне – где жил отец Онуфрий?

Парнишка недоверчиво посмотрел на Григория. Затем перевёл взгляд на Василя. Видно, вид казака внушил ему страх, и он быстро вернул глаза обратно, пробормотав:

– Ну, так, это. Он во втором правом доме от церкви жил. Почти на углу.

– Один?

– Послушник с ним был. Не помню – как звать. Хотя мне и незачем – он из черноты, – писец горделиво вздернул нос, но сразу поостыл, когда увидел, как недобро заполыхали карие глаза Лазарева.

Григорий, наоборот, приветливо закивал и сказал:

– Хорошо, хорошо. Спасибо, Прохор.

Пантелеймон бросил через плечо, взявшись за поводья:

– Ну что? В гостиный двор?

– Трогай.

Повозка покатила обратно к воротам малого городка. По пути Григорий искоса отметил для себя предположительный дом Онуфрия. Надо будет наведаться туда завтра же рано утром.

Острог и большая башня внутреннего укрепления осталась позади. Пушкарей, возившихся с «Собакой» уже не было видно, как и самого орудия. Скорее всего, оттащили внутрь башни. Телега свернула налево и, проехав ещё немного по улице вдоль деревянных стен, свернула во двор, обнесённый частоколом. У левой стены стояли по углам двора две больших избы, прямо по ходу телеги – поварня, рядом сарай и погреб, мыльня, а справа – навес и стойла для лошадей. Типичный гостиный двор для крупной крепости.

Пантелеймон остановил телегу и проговорил:

– Ну что, барин, когда свидимся? – старик многозначительно посмотрел на Григория, напоминая тем самым, что не забыл о том, что темноборец обещал ему награду за городские слухи.

Ведьмак сделал добродушное лицо и проговорил:

– Завтра к обеду и приезжай. Поступаешь в наше с Василем распоряжение. Заодно и отдохнешь. Князь сказал, что помощников нам выделит. Да, Прохор?

Прошка важно кивнул головой:

– Распоряжусь.

– И еды хорошей Пантелеймону, чтобы с барского стола.

– Распоряжусь, – всё сильнее надувался гордостью великий «распорядитель» – недоросль.

Василь тихо смеялся в усы, стаскивая тюки с телеги и занося их в дальнюю от ворот хату. Пантелеймон, похоже, обомлел от счастья и начал рассыпаться в благодарностях, но был снова вежливо оборван Григорием и отправлен домой. Хозяйка гостиного двора ушла в поварню готовить ужин, а Огарков, проводив телегу Пантелеймона с восседающим на ней писцом, закрыл ворота и, обернувшись, чуть не влетел в сумерках в стоящего неподвижно Василя.

– Ты чего?

Казак ничего не ответил, лишь пристально смотрел куда-то за плечо товарища. Григорий обернулся. Но ничего сначала не увидел. Навес с крышей-скатом, переложенной соломой, коса на стене, колесо, коромысло, бадья с застоявшейся водой, конюшня, пока что пустующая. Василь молча двинулся вперед по направлению к выходу из стойл. Затем остановился и медленно положил руку на рукоять сабли, чуть выдвинув её из ножен. Вторая рука легла на рукоять пистолета. Казак шагнул и исчез в тёмном проеме.

Григорий огляделся. Никого. В соседних домах либо никто не жил, что вряд ли, либо уже просто спали. Василь вышел из конюшни и вложил саблю обратно, загнав её до упора. Огарков спросил тихо:

– Что случилось?

Чубатый лишь покачал головой, в сильной задумчивости потирая глаза:

– Устал, наверное… показалось…

[1] Имеется в виду царская грамота Алексея Михайловича 1648 года в Белгород воеводе Тимофею Бутурлину об искоренении ведовства и колдовства. Дело в том, что подозреваемых в ведовстве начали еще активнее ссылать в это время на земли российского «фронтира».

[2] 13 августа 1657 года временно воеводой был назначен Семен Петрович Львов. Ромодановский в этот день отправился в Переяславль на переговоры с гетманом Выговским.

Глава 4. Крутится-вертится

…Тётка подошла к лучине, которая скудно освещала убранство небогатой хаты и зажгла от неё свечу.

– Жаль твоих мамку с тятей, Гришенька… Подрал их зверь неведомый. Прогневали мы лесного духа. На всю деревню проклятие легко.

Григорий съёжился от страха на лежанке, обняв босые мальчишеские худые колени. Рубаха с дырами висела на худом мальце, как на пугале. Руки были мокрые. От слез, которые он вытирал весь вечер.

– Отче Степан говорит, нет никакого духа, – подал голос мальчишка.

– Есть дух, есть, – покачала головой тетка Маруся, – Сама его видела. Жуткий такой.

– Нельзя видеть то, чего нет, – решительно упёрся малец, уронив ещё одну слезу.

– Можно, Гришутка. Только надо знать – как смотреть, – глухо пробормотала тётка, озабоченно переставляя горшки, – … так, этот себе возьму, хороший, угу, а этот сейчас подойдёт.

– Будем есть? – робко спросил Гриша.

– Будем-будем, бесенёнок мой. Сейчас вечерять будем.

– Я не бесёненок, – упрямо буркнул мальчик и неожиданно истово перекрестился.

Тётка повернулась к нему и улыбнулась. Глаза женщины блеснули чернотой в свете лучины. Гриша от неожиданности вздрогнул.

– И бесы есть, Гришенька. Только они не страшные. Они даже ласковые бывают.

Мальчик насупился. Тётка протянула руку за глиняной глубокой миской:

– Пожалуй нет, эта сейчас получше будет.

Рука её странно изогнулась, и мальцу показалось, что пальцы тёти неожиданно стали на мгновение костлявыми, как у старухи. От неожиданности он вздрогнул, помотал головой и присмотрелся к руке тётки. Показалось. Да и какая старуха. Его тётя Маруся – первая красавица на деревне. Только в девках давно ходит. Ни за кого замуж не идёт. А родителей нет, чтобы настоять. Отец, человек мягкий, как остался за главу семейства – не настаивал, чтобы шла за кого-то. Сама же Маруся была кровь с молоком. Длиннющая толстая чёрная коса. А фигура ладная настолько, что все парни нет-нет, да и бегали на речку подглядывать за ней. А потом со знанием дела ходили и снисходительно ухмылялись перед мальчишками постарше Гриши.

Тётя подошла к окну и закрыла ставни. Затем закрыла второе окно. Журчание сверчков с улицы прекратилось. Свеча перестала трепыхаться от ветерка, а тени в хате застыли на месте.

Маруся подошла к своей котомке, развязала её и бережно достала что-то, замотанное в дорогую парчу. Гриша удивлённо наблюдал за её действиями. Он отродясь такой красивой ткани не видел ни на ком в их деревне. Только на купце на городской ярмарке в прошлом году, когда его отец взял с собою. Тётя развернула скользящую нежную парчу. В ней оказался спрятан длинный широкий кинжал, обильно украшенный рисунками. На конце рукояти поблёскивал чёрный камень. Он будто поглощал свет, который падал на него. Ни одного блика от лучины или свечи не отразилось на матовой поверхности.

Маруся взяла клинок и миску. А затем подошла к лежанке Григория. Опустилась на колени. Внутри мальчика неожиданно заметалась тревога, и он невольно дернулся к стене.

– Не бойся, – губы Маруси сложились в странную неприятную улыбку, отчего Грише стало только боязнее.

Тётка положила кинжал на постель и вдруг резко схватила его руку, запростав вверх рукав широкой рубахи. Мальчик попытался пискнуть, но замер, взглянув в глаза женщины. Иссиня-чёрная смола вместо прекрасных и некогда карих глаз мгновенно сломила его волю. Чёрные глаза Маруси приковали его взор и Гриша оцепенел в немом ужасе.

Кинжал скользнул по руке мальца, направляемый рукою тети. Тёмные капли оросили миску.

– Вот так, – удовлетворённо прошипела Маруся, – Молодая кровь. Ты, Гриша, теперь один оденёшенек, душа твоя больше опоры не имеет. Нет больше твоих родителей. Но ты не бойся. Это не больно. Как я испью твоей крови, ты больше не будешь один. У тебя будет новая семья. А через меня, крови твоей испившей, и хозяин мой, дух лесной, сильнее станет.

Маруся отпустила руку мальчика, и тот сжался в комок, с ужасом наблюдая за происходящим. Боли он и правда не почувствовал. Хотел было закричать, но не смог.

А тётка, тем временем, отложила кинжал и прильнула к краю миски. На мальца накатил жар и он упал на лежанку. Перед глазами, словно в больном бреду, мелькали странные картины. Летающие над болотами острова, а в болотах тех гнездилась всякая жуть, Перевёрнутые города, чудовища, коих людской глаз никогда не видел. Крики, рык и скрежет когтей какофонией заполонили голову мальчика и прервались так же резко, как и начались из-за грохота распахнувшейся в хату двери.

Маруся резко повернулась и зашипела не по-человечьи. На пороге возникла громадная фигура в рясе.

– Уйди от мальца, погань! – пророкотал незнакомец.

Тётка схватилась за миску, где ещё оставалась красная влага. Треск выстрела, вспышка, и миска разлетелась вдребезги. Запахло порохом. Маруся заверещала и вдруг, подпрыгнув, побежала по потолку в сторону неведомого спасителя. Тот запустил громадный разряженный пистоль прямо ей в голову. Попал. Тётка сверзилась вниз и прыгнула вперед. Но громила неожиданно прытко увернулся, рубанув по твари палашом. От визга нечисти у Гриши заложило уши. Он упал с лежанки и зажал их ладонями. А затем пополз под лавку.

В хате гулко бахнуло. Сверкнула яркая вспышка. Затем рядом упала Маруся, уставившись на Гришу чёрными глазами. Из них медленно уходила тьма, уступая привычному и красивому карему цвету. Только взгляд тётки стал остекленевший и неживой. Григорий зажмурился, а через несколько секунд почувствовал, как его достают из-под лавки сильные руки.

– Ну, ты чего, малец? Всё уже позади, – раздался тихий бас, – Не бойся.

Мальчонка открыл глаза. Первое, что он увидел – длинная окладистая борода. Живые яркие серые глаза смотрели на него с заботой и теплотой.

За спиной у здоровяка послышались шаги. В хату вбежали несколько мужчин в кольчугах. На плечи их были накинуты чёрные плащи.

– Мертва тварь?

– Да, всё закончилось.

Григорий с трудом разлепил высохшие губы:

– Ничего не кончилось.

– Что это он такое говорит? – нахмурился один из мужчин.

– Ты о чём? – ласково спросил темноборец, держащий на руках Григория

– Дух лесной. Она для него кровь мою… – мальчик всхлипнул.

– Тихо – тихо, – погладил его по голове один из вошедших.

– Я такое видел! – мелко затрясся в ужасе мальчик, всхлипнув и уткнувшись в бороду спасителя.

– Что делать с ним будем, Евстафий? – спросил выбритый наголо воин. Он спрятал свой палаш в ножны, и устало опустился на сундук, – Мальчонка навь увидел. Прикоснулся к ней. Родителей его нет. Душа человеческая за веру, да за родных всегда держится.

Евстафий тяжело вздохнул и задумался. Прошёлся с мальчиком, словно пушинкой, по хате и заявил:

– Оставлю. Буду учить.

– Ведьмаком, значит, хочешь сделать? Редкое это дело. А если не получится и зачахнет?

– А ты что предлагаешь? – пробурчал здоровяк, – У тех, кто навь видел, только два пути. Или к таким, кто в лесу засел там, – Евстафий мотнул головой в сторону околицы, за которой раскинулся лес с неведомым духом, – Или в ведьмаки светлые.

– И кто на себя возьмет его? – нахмурился бритоголовый.

Евстафий посмотрел пристально в глаза Григорию. Затем улыбнулся, отчего даже борода стала шире. Морщинки у глаз пробежали мелкой сеткой.

– Ну что, малец, как зовут-то тебя?

– Гриша…

– Нарекаю тебя, Гриша, своим сыном. Будешь мне помощником. Так и будет у тебя опора. А веру итак не сломить, если душой чист. Уж ты мне поверь. И ты мне опорою теперь будешь.

По лицу мальчика побежали слезы.

– Ну ладно тебе! Полно! А то будешь реветь громче грозы.

Из-за ставен со стороны леса послышался тяжёлый надрывный вой. Дождь полоскал деревню так, словно хотел её затопить. В бедной хатке, в окружении своих товарищей, по скрипучим доскам ходил темноборец, качая на руках названного засыпающего сына…

Григорий проснулся от неожиданного холодного прикосновения. Сон, тяжёлый и неприятный из его детства, как рукой сняло. Вздрогнув от необычного ощущения, он открыл глаза и понял, что Василь, молча и не церемонясь, решил разбудить его краем лезвия сабли, которую казак протянул через проход между их лежанками.

Ведьмак с недоумением посмотрел на своего спутника и подметил про себя, что солнце уже начинает подниматься, но ни один петух не закричал. А, точно, тут же почти нет домашней птицы. Петухов то уж точно…

Протерев спросонья глаза, Огарков сел на настиле и вздрогнул, уставившись на дверной проём, куда молча указал напряженный Василь.

По порогу то влево, то вправо, катался ровный клубок ниток. Замысловато скрученные серые нити еле заметно дрожали. Шар неслышно ударялся о дверные косяки, «пробегая» между ними по идеально ровной траектории.

Василь тоже сел на лежанке, выставив впереди себя саблю. Противный скрип ссохшегося дерева под его массой раздался как гром посреди тишины гостевой хаты. Клубок застыл на месте, словно услышал этот громкий звук. Затем неуверенно проник внутрь комнаты и, сделав медленный ровный полукруг, развернулся и выкатился в сени.

Оба напарника, молча переглянувшись, вскочили со своих мест, стараясь как можно меньше шуметь, и ринулись вслед за клубочком.

Серый хитросплетенный комок не торопясь прокатился по дощатому настилу сеней и мягко спрыгнул по ступеням крыльца. Ведьмак был готов поклясться, что клубок именно спрыгнул, а не упал. Как живое создание. Темноборцы проследовали за шаром, который между тем выкатился под первые лучи только начинающего вставать солнца. Он остановился посреди двора неподалеку от ошарашенной хозяйки дома, которая уже хлопотала над утренней трапезой для гостей. Женщина всплеснула руками и с ужасом прижала руки к груди.

Клубок вдруг задвигался по кругу, очерчивая замысловатый путь. Григорий шепнул Василю:

– Тащи ларец…

Казак кивнул головой и начал медленно отступать в тень сеней. Однако клубок на словах Григория вдруг остановился, словно услышав ведьмака, и затем резко рванул с места мимо хозяйки двора, по пути начиная немного раздуваться. Женщина завизжала от страха и потянулась за вилами, до этого мирно опиравшимися на стену сарая.

– Стой! – только и успел крикнуть Григорий, бросившись к селянке.

Но было уже поздно.

Женщина схватила вилы и, размахнувшись, с остервенением вонзила в катящийся на неё клубок.

На миг уши заложило. Клубок задрожал, пригвоздённый к земле, и заверещал на всю округу с леденящим душу завыванием. Нечеловеческий крик, переходивший на визг, оглушил Григория и заставил броситься на землю, закрывая уши. Следом около порога хаты упал Василь, зажимая уши. Лицо его перекосило от ярости.

Клубок вдруг принялся с дикой скоростью разматываться, не прекращая верещать. Хозяйка гостиного двора изо всех сил пыталась оторвать руки от вил, которые прошли через шар и вошли зубьями в мягкую землю. Казалось, будто неведомая сила приковала её ладони к древку, а металлические острия замуровались в камень, а не просто ушли в почву.

Нити клубка приобрели чёрный как смоль оттенок и в мгновение ока обвились вокруг древка вил, закручиваясь всё быстрее и ползя к рукам селянки. Первые «червяки» проникли под рукава сорочки, и женщина перестала кричать от ужаса, упав без сознания на землю и выпустив наконец-то свое «оружие». Нити клубка снова стали серыми и потеряли свою подвижность, просто застыв грязными волокнами, будто их просто так выбросили посреди двора уже давным-давно и забыли про них.

Визг прекратился.

Слух постепенно возвращался к Григорию. Василь встал и шатающейся походкой пошел в сторону женщины. Вокруг раздавались крики горожан, спешивших к гостиному двору. Ворота быстро снесли мужики, и небольшая толпа вбежала внутрь, застыв около входа. Василь мутными глазами посмотрел на зевак, стоя над лежащей без сознания женщиной. Из толпы раздались бабьи возгласы:

– Убили! Ироды, Глашку убили!

Мужской голос прервал её:

– Жива она, что не видишь?

– Седая! Седая совсем, – женщина, стоявшая в первом ряду, перекрестилась и округлила в страхе глаза.

– Это они вот приехали и тут же снова бесовщина началась! Всё чужаки виноваты, я Вам говорил! Наверное, их черкасы позвали! – один из стрельцов распалялся перед остальной толпой.

– Зачем Вы приехали? – из толпы послышались агрессивные выкрики.

Григорий не обращал внимания на привычные уже ему угрозы и ругательства от местных. Он подбежал к хозяйке гостиного двора и открыл сумку, с которой никогда не расставался. Темноборец успел прихватить её с лежанки, когда оба товарища выбегали за клубком. Григорий достал длинные, странного вида щипцы-ножницы, отливающие ярким серебряным блеском, и поддел остатки клубка. Убрал скатанные нити с руки женщины и прижал пальцы к шее. Пульс есть. Спит. Из-под платка выбивалась полностью седая прядь волос. А встречала их хозяйка будучи темноволосой. Глаза закатились вверх, отчего казалось, что вместо лица была довольно жуткая мертвая маска с белками в открытых глазах. Но в том, что Глафира сейчас непробудно спала – Григорий не сомневался.