Читать книгу "Фрунзе. Том 3. Польская партия"

Глава 6

1928 год, февраль, 17. Москва

Относительно небольшой зал был заполнен серьезными мужчинами в военной форме. Ни одного случайного человека – каждый присутствовавший был важен и нужен для дела. Более того – к залу этому посторонних не подпускали: в радиусе 20–30 метров от него все помещения освободили от людей и выставили постовых. Окружив таким образом своеобразной полосой отчуждения.

Фрунзе часто так делал, проводя секретные совещания. Причем не в одном конкретном месте, опасаясь монтажа там какого-нибудь звукозаписывающего оборудования. Нет. Каждый раз место было новым. И о помещении для проведения такого совещания сообщалось за полчаса до его начала людям, собранным на специальной контрольной точке. Может быть, это и были излишние меры, но Михаил Васильевич все равно перестраховывался. Сорвать задуманное из-за того, что лишние слова утекли куда-нибудь через английскую разведку, хотелось меньше всего.

Понятное дело, что главное уязвимое место – это всегда сами люди. Но эти ребята у него в болтунах или ненадежных не числились. Он ведь загодя постарался каждого проверить. Просто стравливая через него интересные и уникальные «совершенно секретные» сведения. И смотрел – всплывет или нет? Причем сведения такие, что те же англичане или французы были просто обязаны отреагировать. Стопроцентной гарантии такой подход не давал, но открытых шпионов отсеивал. Да и вообще – позволял понаблюдать за важными сотрудниками.

Люди тихо переговаривались, ожидая начала совещания.

Нарком же опаздывал.

Банальность – живот скрутило. Хотя скажут, скажут обязательно какую-нибудь гадость. Зазнался или еще что.

Наконец он вошел быстрым шагом в помещение.

Все замолчали.

– Здравствуйте, товарищи, – бросил он на ходу, направившись к своему месту.

В ответ раздались встречные приветствия.

– Что вы такие кислые сидите?

– Так, Михаил Васильевич, все устали, – ответил Триандафиллов.

– Устали, – фыркнул нарком. – Вот скажите, вы знаете, почему у гориллы такие ноздри большие?

– Никак нет.

– Это же элементарно, Владимир. Ты пальцы его видел? Как колбаски. Вот и попробуй такими в маленьком носу поковыряться.

В помещении заулыбались.

Фрунзе рассказал еще несколько анекдотов. Начались смешки. Да и вообще потеплело как-то.

– Ладно. Пошутили, пора и к делу. Ну что, Сергей Сергеевич, – обратился нарком к начальнику Генерального штаба Каменеву, – докладывайте, как у нас обстоят дела.

– Планы по развертыванию и комплектованию четырех корпусов[10]10
  Четыре корпуса двухдивизионного состава (плюс средства усиления и обеспечения) имели общую численность около 100 тысяч человек.


[Закрыть] постоянной готовности мы завершим в марте. Если предприятия не будут срывать поставки.

– Только предприятия?

– Да. Личным составом они укомплектованы полностью. Подготовка в целом удовлетворительная или выше. Вооружение все необходимое имеется, как и оперативные запасы боеприпасов, топлива и прочего.

– А с чем затык?

– Грузовики. Планы бы выполнили раньше, но активные учебные мероприятия привели к выходу из строя некоторого количества грузовиков, из-за чего пришлось запрашивать их сверх лимита. Осталось около двенадцати процентов дефицита.

Фрунзе кивнул, делая у себя пометку.

– Что с БТГ[11]11
  БТГ состояла из одной танковой роты, двух моторизованных рот, одного артдивизиона плюс средств усиления и обеспечения.


[Закрыть]?

– Развернуто и полностью укомплектовано восемь таких батальонов, сведенных для оперативного управления в три бригады.

– Восемь БТГ и три бригады? На девятую у нас техники не хватает[12]12
  8 БТГ имели в своем составе 112 танков, 112 САУ (включая 32 со 152-мм мортирами), 48 авто ЗСУ со спарками 13-мм пулеметов в просторной башне и 336 полугусеничных бронетранспортеров, а также иную технику (грузовики, мотоциклы, бронеавтомобили, полугусеничные тягачи, ремонтно-эвакуационные машины, седельные бензовозы и прочее).


[Закрыть]?

– Личного состава. Не успели подготовить. Заявленные нормы квалификации достаточно высоки. У нас попросту пока еще нет ни командиров, ни военных специалистов, ни прочего подходящего личного состава. Вы ведь требования для них выставили едва ли не как для спецназа.

– И что, резервы для восполнения потерь не сформированы?

– Мы работаем над этим. К июню ожидаем десять процентов резерва по военным специалистам и пять – по младшему и среднему командному составу. Как раз из свежих выпускников училищ и курсов.

– Девятую БТГ не получится сформировать до конца весны?

– Никак нет. Если только фиктивную. Но она станет обременением, – вместо Каменева ответил его первый заместитель – Триандафиллов.

– А просто моторизованную часть?

– Возможно. Точно пока сказать не могу.

– Доложите мне в течение трех дней. Само собой, держа в уме приоритет по резерву дефицитных специальностей. Это важнее.

– Так точно.

– Что у нас с легкими силами[13]13
  Легкими силами назывались пехотные формации, перемещавшиеся преимущественно на велосипедах и не имевшие тяжелого вооружения.


[Закрыть]?

– Развернуто семьдесят две отдельные роты и девять батальонов. Сейчас мы работаем над оперативным управлением этими силами. Формируем штабы сводных частей.

– Проблемы?

– Радиосвязь. Остро не хватает специалистов. Мы выгребли все для корпусов и особенно БТГ. Готовим. Ожидаем, что к маю около семидесяти процентов закроем. К июлю – все сто.

– А артиллерия? Вы решили вопрос усиления ею легких сил?

– Все упирается в наличие грузовиков. Мы решили на каждый легкий батальон выделять по батарее 76-мм легких гаубиц.

– А конные упряжки?

– Они не будут поспевать за велосипедистами и мотоциклистами. А отставшая артиллерия – это утраченная артиллерия.

– Какие-то ориентиры?

– Мы ожидаем к маю, край – июню, закрыть этот вопрос по девяти легким батальонам. Но мы ведь продолжаем развертывать легкие силы…

– А в роты?

– Пока мы туда не можем поставить ничего. Все упирается в грузовики. Их остро не хватает. Переход на новые трехосные грузовики снизил производство полуторок и сорвал многие наши планы. Тот же выпуск бронеавтомобилей. Мы их хотели придавать легким силам, но план по их производству отстает на сорок семь процентов. И как там все сложится – пока неясно.

– Ладно, – дернул щекой Фрунзе – это был камень в его огород. – Кстати, что там с трехосными грузовиками? В войска они начали поступать?

– Первые семнадцать машин приняли. Передали артиллеристам.

– А бронеавтомобили на их основе?

– Им пока платформ не хватает.

– Они разработаны?

– Да. Пока только базовый с 76-мм легкой гаубицей и спаренным с ней 7,92-мм пулеметом в башне. Все остальные варианты в разработке.

– Испытания пройдены?

– Полностью. Весь цикл.

– Тогда перенаправьте платформы с завода на это дело. Столько, сколько потребуется.

– А грузовики?

– Бронеавтомобили важнее. Или вы учитывали эти 5-тонные грузовики в планах укомплектования корпусов?

– Никак нет. Они идут сверх плана. Сами видите – их пока немного, и, как пойдет наращивание их выпуска, неясно. Проблем пока хватает.

– Вот и хорошо. Пускай из них делают столько бронеавтомобилей, сколько успеют. И нужно ускорить зенитную САУ на их основе. Тоже очень полезный вариант. Его бы я в БТГ по возможности направил.

– Слушаюсь, – произнес Триандафиллов, делая пометки у себя в блокноте.

– Что с лояльными территориальными частями?

– Здесь все интересно… – начал вещать Каменев с куда бо́льшим энтузиазмом.

Он не был сторонником идеи частей постоянной готовности. И считал, что СССР нужна большая призывная армия. Так что охотнее уделял время именно всем этим учебным и территориальным формированиям. Да еще и лоббировал создание хотя бы полков старого образца, а лучше дивизий. Ну это когда у части есть ядро командного состава, все остальное же меняется в рамках текучки. Младший и средний начальствующий состав проходит обязательную службу после училищ или курсов после высшего образования, а нижние чины – это призывники.

И надо сказать – давил он вполне успешно. Настолько, что Фрунзе подписал приказ о создании трех таких дивизий с 1 июня. На базе территориальных частей. Но при условии, что корпуса постоянной готовности и БТГ будут развернуты как надо. А то знает он, как любят иной раз манкировать своими обязанности увлеченные люди…

С территориальными частями все было ожидаемо. Низкая или очень низкая выучка. Слабое оснащение и вооружение.

Все было по старинке.

Ну почти.

Потому что дешевый самозарядный карабин поступал в них в достаточном количестве. Позволив к началу 1928 года изъять на мобилизационные склады все трехлинейки и прочее.

Пулеметы тоже туда поступали нормальные.

А вот артиллерия… тут да, тут все было плохо. Новых систем на их долю не хватало[14]14
  Распространение минометов упиралось в ограниченные мощности по выпуску мин. Их только разворачивали.


[Закрыть]. И приходилось применять старые орудия. Те же трехдюймовки. Заодно потихоньку сжигались запасы накопленных для них боеприпасов.

Но даже для такого добра не хватало персонала, способного с ним управляться. Отдельные артиллерийские учебно-территориальные полки были созданы только под Ленинградом, в Средней Азии и на Дальнем Востоке. И все. Еще хотелось как-то усилить Кавказ. Но на него уже сил не оставалось, и там приходилось ограничиваться лишь легкими вооружениями…

– Артур Христианович, – обратился Фрунзе к Артузову, – а что у поляков происходит? Удалось уточнить численность их полевой армии?

– 273 тысяч 241 солдат и офицер, – рапортовал тот. – На первое января сего года численность была такая. Они сведены в оперативное управление четырех армий: 1-й, 2-й, 3-й и резервной.

– Откуда же такая точность?

– От французов, – улыбнулся Артузов. – Мы задействовали наши связи в эмигрантской среде и сумели получить копию отчета, переданного поляками французам. Вряд ли они там сильно грешили против истины. Это не в их интересах в текущей ситуации.

– А мобилизационный резерв?

– Здесь ясности меньше. Они утверждают, что 1,5 миллиона. Но товарищи считают это абсурдом.

– Почему?

– Население Польши сейчас, – произнес Шапошников, – около тридцати миллионов. Полтора миллиона – это пять процентов населения. В теории возможно мобилизовать и больше, но на практике – это очень много. Дело в том, что Польша сильно пострадала от Империалистической войны. Точной статистики у нас нет. Мы отталкивались в оценке от косвенных сведений – от послевоенного прироста, которые составил три-четыре миллиона человек за восемь лет. Что позволило оценить количество мужчин репродуктивного возраста. Приблизительно.

– Мы немного сгладили оценку, – добавил Триандафиллов. – Где-то больше, где-то меньше рождается, у кого-то вообще детей нет. Кроме того, возвратилась часть эмигрантов. Сравнив эти данные с довоенной царской статистикой, мы пришли к выводу, что Польша реально в состоянии мобилизовать от одного до двух процентов населения.

– Сохранив хоть какие-то тылы, – подытожил Шапошников. – И скорее один процент, нежели два, то есть их реальный мобилизационный потенциал около трехсот, максимум шестисот тысяч.

– Разумно, – кивнул Фрунзе, принимая доводы.

– Это очень много, – вклинился Каменев. – И я предлагаю начать под любыми предлогами формировать дивизии. Обычные стрелковые дивизии. Например, для защиты Кавказа, Средней Азии или Дальнего Востока.

– Вы хотите, чтобы поляки не напали?

– Но их вдвое больше!

– А мы в несколько раз лучше вооружены, чем они. Любая наша пехотная рота имеет огневую мощь, сравнимую у них с батальоном, а то и больше.

– Может быть, начать плановые сборы резервистов? – не унимался Сергей Сергеевич.

– На переподготовку?

– Именно. Это, считай, скрытая мобилизация.

Михаил Васильевич задумался.

– Хорошо. Давайте с 1 апреля ее и начнем. Трехмесячные учебные сборы резервистов. С Украины. Вывозите только их вглубь Союза. Например, в лагеря Поволжья или еще куда. Подумайте над этим.

– А они поедут? – усмехнулся Артузов.

– До тех пор, пока компартия УССР не решилась на отделение, у них оснований отказывать не имеется. Например, у нас есть серьезные проблемы в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Хунхузы ведь и басмачи все еще представляют угрозу. Да и Амануллы хан просит помощи в Афганистане. Вот, кстати, Сергей Сергеевич, в Среднюю Азию их и вывозите. Там переводите их со сборов на полноценную мобилизацию и формируйте части. Полки да батальоны для начала. С перспективой в 1929 году пошалить.

– Горнострелковые? Там ведь одни сплошные горы.

– Вообще отлично! Именно их. Там как раз потребуется много общей подготовки. И оружие им долго выдавать в руки будет не нужно.

– Будет много уклонистов, – заметил Шапошников.

– Это не так важно. Главное, чтобы ребят эти авантюристы в качестве пушечного мяса не решили использовать. Вытащим хотя бы сто тысяч – уже отлично. Ладно. С этим решили. Что там у поляков по оружию?

– Его везут. Много. Разного. Через Данциг, – сразу как-то помрачнел Артузов. – Оценить не представляется возможным. Агентурной сети у нас там нет. Во всяком случае, серьезной, достаточной для получения оперативных сведений. Да и бардак. Скорее всего, правительство Польши само не знает, сколько у них чего есть сейчас.

– Румыния будет участвовать?

– Вряд ли. Ради чего? Защищать независимость УССР им не с руки. Какие-то интересы у них есть только в южной Бессарабии. В частности, они не отказались бы забрать Одессу. Но кто ж им даст? Англичане и французы, насколько я знаю, резко против. В остальном им незачем сражаться. Цели нет.

– А если она появится?

– Тысяч сто они выставят. Плюс по мобилизации еще столько, край – двести. Не по людям. По оружию, которого тупо нет. Но подготовка у них никакая. Да и их никто не планирует использовать – поставок вооружения нет. И быстро его не завести.

– Ясно. А наши «прибалтийские тигры»?

– Примерно три корпуса на всех. После мобилизации. Да, у них есть определенные территориальные интересы, но незначительные. И в войну они вступят только в том случае, если увидят, что мы проигрываем. Финляндия – аналогично. Финны очень мотивированы и заряжены национализмом, но их всего три миллиона. Даже если мобилизовать шесть процентов, то есть хватать всех подряд подходящего возраста, то сто восемьдесят тысяч. Но оружия хватит едва на две-три дивизии. Да и указанная численность мобилизационного резерва носит теоретический характер – подготовленного резерва у них, по сути, нет. Во всяком случае, пока.

– С Маннергеймом удалось переговорить?

– Да. И он решительно против войны. Опасается повторения приснопамятной Парагвайской войны[15]15
  Парагвайская война – одна из самых мрачных войн XIX века, в ходе которой было уничтожено почти все население Парагвая.


[Закрыть] в случае серьезного конфликта с нами. Хотя горячие головы в Хельсинки имеются, жаждущие отрезать у нас всю Карелию и Кольский полуостров. Однако единства в финском обществе нет. И, как я уже сказал, в войну они полезут, только если увидят – мы ее проигрываем. Причем явно и решительно. Чтобы отхватить свой кусок пирога. Как и эти, как вы говорите, «прибалтийские тигры».

– Насколько вероятно, что в войну вступят англичане или французы?

– Сложно сказать. Их общество к войне не готово. Оно все еще очень уставшее от Империалистической мясорубки. В народе превалируют сильные пацифистские настроения.

– Но, если впишутся, нам конец?

– Именно так, – кивнул Каменев. – Их флот легко размажет нас на Балтике. Походя. Не заметив нашего сопротивления. После чего перебросят дивизий пятьдесят. И все. Нам их останавливать нечем. Тем более что десант они высадят либо в Прибалтике, либо в Финляндии. И довольно быстро отрежут, а возможно и возьмут, Ленинград. А там наши основные военные производства.

– И мы окажемся в ситуации белогвардейцев, – мрачно заметил Михаил Васильевич, – за тем исключением, что нас никто оружием с боеприпасами поддерживать не станет.

– Да.

– К счастью, ни англичане, ни французы не рвутся в бой, – встрял Артузов. – Я почти уверен, что, даже если мы начнем топить их корабли, не факт, что они решатся объявить нам войну. Хотя я не рекомендовал бы так поступать. Мины поставить у берегов поляков можно. А вот открывать огонь и топить их транспорты или охранение открыто – нет. Рискованно. Могут и психануть.

– А США с Японией что?

– Тут все хорошо. США спит и видит, как занять Владивосток. И через него осваивать наш Дальний Восток с Сибирью. У японцев аналогичные интересы. Они друг друга сдерживают. Собственно, и не смогли развернуться в годы Гражданской из-за этого. Я почти уверен – они будут сидеть тихо. И проблемы нам если и создадут, то китайцы. Но с ними у нас относительно нормальные отношения. Мы вывели инструкторов, перестали поддерживать компартию Китая, и оснований бодаться с нами у них нет. Хотя англичане могут это простимулировать, и тут никаких гарантий.

– М-да… – подвел итог Фрунзе. – Не так все плохо.

– Мы ведем опасную игру Михаил Васильевич, – возразил Каменев.

– Кто не рискует, тот не пьет… хм… питательный раствор через трубочку в реанимации.

Слащев нервно хохотнул, а Каменев поморщился.

– Не смешно.

– У нас огневая мощь превосходит их в несколько раз.

– Мы не знаем этого доподлинно, – заметил Артузов. – Англичане и французы поставляют им много оружия.

– И они уже изменили штатное расписание частей и подразделений?

– Насколько я знаю, нет.

– Значит, они укомплектованы как Российская Императорская армия конца Империалистической войны. С поправкой на ветер. Французы и англичане им бы подсобили, но у них и у самих эти штатные расписания довольно архаичные. Так что эти вооружения скорее идут на мобилизационные склады.

– Танков много.

– Рено?

– И «Ромбы».

– Ну и ладно, – махнул он рукой. – Они же картонные. Зря, что ли, мы патроны с бронебойными пулями изготавливаем?

Основным противотанковым средством РККА являлась 13-мм крупнокалиберная винтовка, пробивавшая со ста метров около 22 мм брони[16]16
  13×82 патрон обладал энергией несколько меньшей, чем 50BMG, – около 15–16 тысяч Дж. И отличался не самым выдающимся пробитием брони, уступая в этом вопросе «Браунингу».


[Закрыть]. Не бог весть что, но этого за глаза хватало для поражения любых серийных танков тех лет.

Им в поддержку шли 13-мм пулеметы и 76-мм легкие гаубицы, способные неприятно покарать практически любую бронетехнику неприятеля. Фугас массой в 6,5 кг для 8–12-мм брони был во многом ультимативным «подарком». И где не хватало энергии самого снаряда, аукнется полтора килограмма взрывчатки. Для клепаных корпусов из тонких броневых пластин такого хватало с запасом.

Ну и наконец, был налажен выпуск 7,92-мм бронебойных пуль для ручных пулеметов. Ту самую немецкую пулю «К», которая в годы Первой мировой войны вполне уверенно пробивала около 10–12-мм брони на небольших дистанциях.

Так что Фрунзе был спокоен.

Противотанковых средств в войсках хватало. И максимум, что с бойцами могло случиться, – это паника и танкобоязнь. Но тут уж ничего не попишешь. Во всяком случае, сейчас. Ввести в каждую дивизию, а лучше полк, маленький отряд САУ для огневой и моральной поддержки он пока не мог. Даже в войсках постоянной готовности. Да и, наверное, никто не смог бы. И придется играть эту партию с тем, что есть…

Глава 7

1928 год, март, 13. Московская область

Автомобиль Михаила Васильевича остановился на обочине. Равно как и остальной кортеж. Пропуская идущую навстречу колонну велосипедистов.

Не спортсменов.

И даже не дачников.

Это продвигался легкий батальон на учениях. Снег еще толком не сошел, и земля не успела раскиснуть. Так что пользовались моментом, чтобы лишний раз потренировать бойцов в условиях, максимально приближенных к боевым.

Фрунзе не выходил из машины, как и его люди. Просто смотрел в окно, наблюдая за пыхтящими бойцами, упорно крутящими педали тяжелых армейских велосипедов.

– Надо будет подумать над планетарной передачей, – тихо произнес нарком.

– Что? – переспросил адъютант[17]17
  Должность адъютанта ввели с 01.01.1927. Она полагалась части командного состава, начиная с капитана, с функциями личного помощника-секретаря. Была возобновлена и должность денщика, выполнявшего функцию слуги. Не очень красиво, но это не более чем оформляло сложившуюся практику, вызванную объективными обстоятельствами. Тому же генералу, например, обычно попросту не было времени возиться с личными хозяйственными заботами в напряженной обстановке. Не до того.


[Закрыть], также увлеченный зрелищем.

– Запиши и завтра напомни мне кому-нибудь поставить задачу – разработать планетарную передачу для модернизации этих велосипедов. Вон как тяжело идут.

– Слушаюсь, – козырнул адъютант, делая запись в блокноте.

Легкий батальон состоял из трех пехотных рот, пулеметной роты, дивизиона 80-мм минометов и в целом по своему составу полностью совпадал с прочими пехотными батальонами частей постоянной готовности по штатному расписанию и вооружению, то есть имел сверх указанного и 7,92-мм пулеметы станковые да ручные, и 6,5-мм легкие пулеметы, и 13-мм винтовки, и 40-мм ручные гранатометы, и 60-мм минометы, и егерские карабины. Ну и само собой, 6,5-мм самозарядные карабины, выступавшие основным индивидуальным стрелковым оружием бойцов.

Однако, в отличие от обычного пехотного батальона, эти все ребята передвигались на велосипедах. Обоз же перевозили на бортовых мотоциклах – «муравьях», веломобилях и в отдельных случаях легких грузовиках. Благо, что он был невеликим. Его специально обкорнали с целью максимально повысить подвижность. Да и велосипеды рядовых бойцов были увешаны, как ослики, всяким разным.

Численность такого батальона полная по штату составляла 362 человека. Ничего удивительного или странного. Однако этот батальон мог на равных вести бой едва ли не с целым полком местного разлива просто за счет подавляющего огневого превосходства. Комплексного. Ему даже были в целом не сильно страшны легкие танки и бронеавтомобили. Ну… страшны, конечно. Но способы с ними справиться имелись. И вполне действенные.

Велосипедисты проскочили.

– Трогай, – наконец приказал Фрунзе.

Так-то он мог и не пропускать их, усложнив учения. Но… ему захотелось. Просто захотелось. Заодно понаблюдал за тем, как они крутят педали.

И не зря.

Вон про планетарную передачу вспомнил. Так-то вообще это из головы вылетело. Может быть, это и удорожало велосипеды. Но резко снижало утомляемость бойцов. А значит, поднимало подвижность таких частей. Да и удорожание копеечное. Михаил Васильевич же ясно понимал – экономия на спичках никогда и никого до добра не доводила. Особенно в отношении личного состава.

Но отъехал кортеж недалеко.

На железнодорожном переезде был опущен шлагбаум и стоял дежурный.

Минута.

Две.

И наконец перед машинами под всеми парами пролетел паровоз, увлекая за собой вагоны.

Михаил Васильевич аж залюбовался на то, как чинно и аккуратно все прошло. Даже дежурный и тот выглядел опрятно и ухоженно. И таки перекрыл вовремя шлагбаумами переезд. А ведь еще пару лет назад такой расторопности было бы поискать. Слово «аварийность» выступало синонимом железных дорог, а железные дороги – аварийности. И это выглядело ничуть не смешно.

Казалось, словно у поездов «земля под ногами горит[18]18
  В 1923 году – 8976 крушений, в 1924-м – 13 541 крушений, 1925-м – 14 069 крушений, 1926-м – 19 135 крушений, 1927-м – 19 734 крушений, 1928-м – 16 007 крушений, 1929-м – 20 783 крушений, 1930-м – 32 323 крушений, 1931-м – 43 015 крушений.


[Закрыть]».

Словно они прокляты…

После вдумчивого изучения ситуации удалось разложить сложную и, казалось, безнадежную проблему на несколько простых компонентов.

Первым делом всплыла компетентность персонала. А точнее, ее крайне низкий показатель. За время Гражданской и в последующие годы всяких чудес оказалось, что с железных дорог вымыто слишком много компетентных сотрудников. На всех уровнях. Особенно, конечно, с руководящих постов. Кто-то погиб. Кто-то эмигрировал. Кто-то оказался уволен или репрессирован[19]19
  Репрессия – это карательные меры, применяемые государственными органами с целью защиты и сохранения существующего строя. Так что уничтожение бандитов и сектантов – это тоже репрессии. Вопрос контекста. По большому счету репрессии практически всегда проводят любые государства, так как они являются их основным способом самозащиты от разрушения изнутри. В СССР репрессии были не только в 1930-е. Например, в 1920-е уже шло активное спецеедство и борьба с технической интеллигенцией, не говоря про классовую борьбу, в рамках которой, среди прочих, отец второй супруги Фрунзе – Орловой – был вынужден уволиться и сидеть без работы. Ибо дворянин. Выжили. Выдавили. И это тоже репрессии.


[Закрыть]. Как следствие, бардак и вопиющая безграмотность.

Потом всплыл фактор безответственности.

Внезапно оказалось, что всегда можно перевести стрелки и свалить вину за аварию на кого-то иного. Получалось как в присказке Джона Кеннеди: «У победы тысяча отцов, а поражение всегда сирота». Крайними оказывались беспартийные. Особенно если они занимали хоть сколь-либо значимую должность. Здесь партийный билет выступал точно такой же броней, как и в других местах.

И тут нужно понимать – безответственность тянула за собой такие вещи, как необязательность, а также полный разлад трудовой дисциплины. Но с этим, впрочем, плохо было везде в Союзе в те годы. А ведь тут еще «стахановства» не успели завезти, из-за которого доля брака, ошибок и общей аварийности в оригинальной истории взлетела в небеса.

А потом удалось выяснить главное. Вся эта аварийность была не чем иным, как одной сплошной «операцией “Ы”». Ведь товар, который гиб в железнодорожных катастрофах, списывали. А его в вагон можно и не загружать весь. Или вместо него какой-нибудь фигни отсыпать.

У Фрунзе с Дзержинским волосы дыбом встали, когда они осознали масштаб всей этой финансовой махинации. Причем, что забавно, воровали едва ли пятую часть уничтоженного имущества. Остальное честно шло под откос. Логика была проста – если в вагон загрузить не десять, а, например, восемь тонн того же сахара, то по рассыпавшемуся товару этого будет не понять.

И что самое печальное – всем этим «бизнесом» руководили чиновники, по цепочке уходящие на самый верх. В ЦК и наркоматы. Само собой, работали они не в одиночку, а в рамках сговора с кучей людей. Ведь эти левые товары требовалось куда-то вывезти, а потом как-то продать. Причем так, чтобы вопросов это вызывало минимум.

А дальше?

А что дальше?

Началась методичная работа.

Прежде всего было внедрено правило, которое в оригинальной истории ввел Каганович: «У каждой аварии есть имя, фамилия и отчество», то есть ввели личную ответственность за эти катастрофы. А чтобы избавиться от стрелочников, внедрили табель, согласно которому у каждой конкретной операции имелся конкретный человек, за нее отвечающий. За любую. Вообще. В принципе. Даже за не забитый в шпалу костыль или обосранный общественный туалет на вокзале.

Не без перегибов.

Не без формализма.

Но отмазываться стало резко сложнее.

В 1926 году также были открыты для нижних чинов вечерние школы. В изрядном количестве. И их всех там обязали учиться, чтобы поднять уровень до некоего минимального предела сообразно должности. Угрожая карами вплоть до увольнения за отказ или ненадлежащее отношение к занятиям. За успехи же и рвение поощряли, в том числе рублем. А с 1927 года весь руководящий состав, как и в армии, перевели на статус «исполняющих обязанности». И вручили дорожную карту учебного процесса. Хотя, конечно, куда более скромную, чем армейцам.

Но главное – ударили по первопричине этой чудовищной аварийности. Ведь Феликс Эдмундович уже в 1926 году начал заниматься чисткой ОГПУ и косвенно остального НКВД, из-за чего многие схемы хищения рассыпались. Да и партийные функционеры стали нервничать, осторожничать. Особенно после Уральской спецоперации. Что привело к заметному снижению их жадности и оборотистости. И как следствие – радикальному сокращению аварий на железной дороге.

В оригинальной истории этим вопросом в середине 1930-х занимался Каганович. И лютовал он невероятно. Однако результатов добился умеренных, главным из которых стало внедрение с 1 января 1936 года новой системы классификации этих всех происшествий. Позволяющей бо́льшую часть проблем понизить рангом и вывести за скобки.

Ну а что? Удобно.

Не можешь изменить положение? Измени свое отношение к нему. Хотя, конечно, аварийность он в какой-то степени приглушил[20]20
  При росте объема перевозок число крушений в 1938 году сократилось против 1934 года в два раза. Хотя все еще было чрезвычайно высоким.


[Закрыть]. Серьезно, хотя и не радикально. В том числе и потому, что первопричину не устранил. И железная дорога оставалась одним из главных инструментов массовых хищений в Союзе до самого его последнего вздоха.

Конечно, материальная часть железной дороги в 1920-е была не лучшая. Проблемная. Хватало изношенных рельсов и сгнивших шпал. Имелись поврежденные насыпи. Да и подвижной состав не отличался блистательным состоянием.

Это все, бесспорно.

Но одно второму не третье. Проблемы эти были разные и если и связаны, то в иной зависимости. Потому как ненадлежащее состояние материальной части являлось следствием совершенно варварской и бестолковой эксплуатации[21]21
  Например, в 1934 году произошло 61 142 аварии и крушения, в которых оказалось разбито 6832 паровоза и 65 304 вагона. Из них 21 265 крушений и аварий стали следствием разрыва или саморасцепа поездов, вызванных перегрузкой, превышением скоростей, небрежностью и так далее. А 3847 крушений были связаны с проездом поездами закрытых семафоров. Прямо водители маршруток из 90-х.


[Закрыть]. А никак не наоборот.

Да, весной 1928 года ситуация на железной дороге была все еще плачевной. Но плачевной, а не катастрофичной, как весной 1926 года. И это практически сразу аукнулось, найдя отражение в экономике. Нарисовав буквально из воздуха прирост в целых семь процентов ВВП. Какая связь? Так ведь ВВП по своей сути это что? Правильно. Добавленная стоимость, то есть совокупный объем произведенных товаров и услуг в некоем денежном выражении. А тут – раз! – и огромные массы товаров перестали «испаряться» на железных дорогах. Да и подвижной состав теперь уничтожался не столь лютым образом.

Профит.

Теперь главное было не останавливаться. Потому что Михаил Васильевич подозревал – из железной дороги можно выжать еще столько же ВВП. Минимум.

А это важно.

Это очень важно.

Категорически важно.

Формально-то ВВП на хлеб не намажешь. Он ведь не более чем оценка развития экономики. Одна из плоскостей, позволяющая отметить количественные изменения…

Михаил Васильевич, хоть и был вроде как наркомом обороны, но делал для развития экономики очень много. Под соусом подготовки армии к войне, разумеется. И идеей фикс его экономической политики стало создание защищенной экономической зоны в Волго-Камском бассейне.

Ведь для развития промышленности очень важен транспорт. И чем дешевле он будет, тем лучше. Так что Михаил Васильевич и выбрал эту речную магистраль, объединяющую огромную территорию Союза.

Да, зимой она замерзала. Должна замерзать. Но для обеспечения судоходства планировалось держать открытым фарватер. Для чего по задумке хватило бы относительно небольшого парка речных ледоколов и постоянного движения кораблей. Ежедневного. Чтобы река просто не успевала замерзнуть: то есть он собирался поступать примерно так же, как и в Санкт-Петербурге XXI века, где вставший лед не становился поводом прекратить грузоперевозки по Неве.

Для этих целей уже строили типовые корабли класса море-река в форм-факторе 100×10×5, то есть при длине в 100 метров они имели ширину в 10 и осадку в 5. Плюс укрепленный борт по ватерлинии и носовую оконечность, подходящую для вскрытия тонкого льда.

А чтобы обеспечить вход и выход с этой генеральной коммуникации, ударно вели строительство Беломоро-Балтийского канала. Совсем не похожего на тот, что был возведен в оригинальной истории. В первую очередь из-за расчета на совершенно иную пропускную способность и эксплуатацию круглый год. По возможности, конечно.

На его возведении к марту 1928 года трудилось уже около 40 тысяч вольнонаемных работников при 1241 единице различной техники. Тут были и земснаряды, и баржи, и экскаваторы, и грузовики, и трактора. Да еще вдоль нитки канала тянулась железная дорога. Плюс девять трудовых отрядов из заключенных шли с некоторым опережением строительства и проводили подготовительные работы. В первую очередь – расчистку земли и заготовку дров…

Шлюзы, которые создавались на этом канале, позволяли пропускать корабли длиной до 300, шириной до 30 и осадкой до 10 метров. С оглядкой на габариты линкоров и авианосцев ближайших десятилетий. Потому что Михаил Васильевич видел эту транспортную магистраль не только важнейшей экономической артерией, но и военно-стратегической. Считая, что, пока флот разделен на маленькие изолированные фрагменты, СССР не будет в состоянии создать что-то вменяемое в плане ВМФ. Это попросту нереально. Ни одна экономика не потянула бы создание ТАКОГО количества боевых кораблей.

Так что Беломоро-Балтийский канал становился северным мостиком в Волжскую магистраль. С юга же Михаил Васильевич собирался реализовывать Кума-Манычский проект. Большой канал по естественной впадине. Несмотря на больший объем работ, ее выходило и проще, и дешевле построить, чем канал в районе Царицына. Ведь для него требовалось создать и связанную инфраструктуру из водохранилищ. Что совсем не просто и не дешево.

Фарватер же самой Волги на большей части генеральной магистрали и так позволял проводить крупные корабли. А там, где это было невозможно, его планировали углубить. Ну поставить несколько небольших водохранилищ…

Понятно, что разом Союз потянуть все это строительство не мог. Но был составлен план строительства с детальной дорожной картой. И он методично выполнялся, находясь под личным контролем Фрунзе с еженедельным отчетом.