Текст книги "Красные листья Гомбори. Книга о Грузии"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krasnye-listya-gombori-kniga-o-gruzii-295225.jpg)
Автор книги: Михаил Синельников
Жанр: Поэзия, Поэзия и Драматургия
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
«Будь уверен в одном: как при кесарях, как при эмире…»
В осенний воздух там вина плеснули,
Из всех давилен влили поутру
Киндзмараули и напареули,
Кварели, телиани, хванчкару.
Вот в эти виноградные долины
Приехать с ней, и в сёлах там и тут
Взломают исполинские кувшины,
Ковшами с плеском влагу зачерпнут.
Увлечь её, не слыша отговорок,
Невыносимый оставляя быт!
Ты опоздал, конечно, лет на сорок,
И жизнь прошла, но вариант пьянит.
«В той сакле пищу я отведал робко…»
Будь уверен в одном: как при кесарях, как при эмире,
При царице Тамаре, при Берии, ночью и днём
Всё рождается хлеб и колеблется пламя в тандыре.
Вот вернёмся туда, этот воздух горячий вдохнём!
Перебои с мукой и один перерыв с перестрелкой…
Но остался собой этот город по воле судеб.
Чьи-то жизни сожгли, избавляясь от ветоши мелкой,
И опять горячи и вечерний и утренний хлеб.
«Все времена сверх всяких вероятий…»
В той сакле пищу я отведал робко
Ох, до конца не ведая, что ем…
Была из мяса белого похлёбка.
В одной же из прославленных поэм
О прозорливом горце говорится —
Он, случаем вкусив отвар из змей,
Постиг, что птица напевает птице,
Что волк волчице сообщил своей.
Я и теперь во власти этой тяги.
Как будто слышу вновь издалека
О чём с горами говорят овраги
И что бормочет бурная река.
Тициан Табидзе
Все времена сверх всяких вероятий
Слились в одно, и, всматриваясь в мрак,
Однажды ночь провёл я на кровати,
Где Бабель до меня и Пастернак.
Какие гости знали этот город!
И я за ними плёлся по пятам.
Так день горячий был тягуч и долог,
Так быстро годы пролетали там!
Здесь очередь была за гонораром,
Тут Заболоцкий рылся в словаре
И в тот же дом по закоулкам старым
Есенин шёл из хашной на заре.
Руины
Дивуясь каждому соцветию,
Идти весной в страну кистин,
В Сванетию, иль в Хевсуретию,
В край заповедных палестин.
Там луговины изобильные
И синие от генциан,
И воды малые, но сильные,
И твой вожатый – Тициан.
Не тот, прельщенный догарессами,
Не веницейский Апеллес,
Искусник с нежными навесами
Адриатических небес.
А здешний, слившийся с пейзажами,
И на воздушном корабле
Вот в это небо взятый заживо,
Когда пытали на земле.
Мелек Рик[15]15
На глыбе с прицепившемся вараном
Я постоял, вдыхая влажный зной.
Вот на закате огненно-багряном
Завыли волки в стороне лесной.
Мы шли, змеи дремавшей не тревожа,
Что древнее надгробье оплела.
Она была мощна и светлокожа,
И, может быть, от старости бела.
Она спала, не выпуская жало,
Но тут сама История племён
Уже давно не нам принадлежала,
Всё больше, больше погружалась в сон.
Мелек Рик – «царь Рик», арабское прозвище английского короля Ричарда Львиное Сердце (1157–1199).
[Закрыть]
«В анкете этой вывел я сперва…»
Тут разъярённая Алиенора,
Проникшая в покои Розамунды,
Разлучницу зарезала. Арест.
Поэзии начало куртуазной
И рыцарства разгул. Отважный принц,
Сынок Прекрасной Дамы трубадуров,
С обидой в сердце львином мстит отцу.
И вот уже он – молодой король
В бессмыслице крестового похода.
Прибрежье Яффы, смертный зной, хамсин,
Чума, недостижимый Гроб Господень,
Любезность Саладина, пораженье,
Австрийская темница и побег.
Вот скачет он по Австрии зелёной
И в гулкий рог на радостях трубит.
И до Кавказа долетает эхо,
В ущелье застревает навсегда.
… Я был в горах и жил среди хевсуров,
Внимал их речи грубо-церемонной,
Пил рыжий эль, напиток Робин Гуда,
И в руки брал тяжелый франкский меч.
Воды Лагидзе[16]16
В анкете этой вывел я сперва
Однообразно-скучные слова.
Да, «не был» и «не состоял» – их много.
Но сердце жаром обожгла тревога.
Я, возвратившись к отчеству, продрог.
О, нет, отцу я изменить не мог…
Припомнив сына, грустен и тяжел,
Тут кадровик вздохнул и глянул строго.
Я длинным коридором прочь пошёл,
И мне открылась дальняя дорога
В одну страну, где шутят и поют,
И дарят дружбу и дают приют,
Пьют чёрное вино из голубого рога.
Семейное заведение газированных вод, достопримечательность Тбилиси.
[Закрыть]
Лермонтов в Тифлисе
Явился опыт в хаосе террора.
Когда большевики вошли в Тифлис,
Работали расчётливо и споро.
Закат был грозен и лилово-сиз.
В семнадцатом они, конечно, сдуру
Сожгли бы всё, что чуждо и старо,
И сокрушили всю аппаратуру,
Но уцелело дивное ситро.
Простой народ с элитой сроднила
Его струя в отливах золотых.
Детей и взрослых, тружеников тыла
И стихотворцев пришлых и своих.
Пойдём к Лагидзе, к сладостным сиропам!
Кахури красный, сродственник вина,
В Кахетию ведёт по горным тропам…
Вот шоколадный, им душа полна!
Вот сливочный – упиться так легко им,
Чтоб возвратиться в глубину времён!
Иль веющий забвеньем и покоем
Ты выбрал мяты изумрудный сон?
Джвари[17]17
Входил он в кузницу Геворга
И запылившийся кинжал
Выхватывал, не скрыв восторга,
И горцев мысленно сражал.
Влюбившись в статную грузинку,
Гулял перед её крыльцом,
Всегда готовый к поединку
С ревнивым мужем и отцом.
Многобалконный дивный берег
Запечатлел на полотне.
Малоприметный офицерик,
Пресыщен раем был вполне.
При тостах в духе местных правил
Отъехав чуть навеселе,
Своё присутствие оставил
В лиловой предвечерней мгле.
Стихотворение написано от имени вымышленной поэтессы Елены Дариани..
[Закрыть]
Предание
Когда бы я построил Джвари, —
Хвалу вознёсший небесам,
Горя в беспламенном пожаре,
Я стал бы этим храмом сам.
Труды такие безымянны…
Я видел бы из века в век
Походы, свадьбы, караваны
И наблюдал слиянье рек.
И звуки зыбкие Псалтири
Входили бы и в тот подвал,
Где временами юный Мцыри,
Во мне проснувшись, восставал.
«Жар спадал, холмы и дали…»
Этот пьяный поэт, обезумев под полной луной,
Вспоминая жену, уведённую в сумрак ночной
И лишённую там переписки,
В чьи-то двери ломился, и, счастливы тем, что забрёл,
Пробуждались жильцы, накрывали почтительно стол
И внимали стихам… Это так по-тбилисски.
Иногда он спускался в любимый ворами подвал.
Там порой и расстрельщик усталый бывал.
Тут поэт, лишь на миг прерывая дыханье,
Подходил, тщетно силясь понять, что почём,
И у всех на виду улыбался и пил с палачом.
… В этом памятном мне, грязноватом, бессмертном духане.
«Певец был славный Урия…»
Жар спадал, холмы и дали
Заволакивала мгла.
Где же ты, о, генацвале?..
Время лучшее едва ли
Было в жизни, что прошла.
Там сгорала ночь в подвале
И сжигали жизнь дотла,
Пораженья и печали
Забывали у стола.
И приезжих привечали
Всплеском жгучего тепла.
В этом городе не знали,
Что Россия умерла.
И.А.
«Весь чин старогрузинского уклада…»
Певец был славный Урия,
Подряд десятилетия
Ему внимали Гурия,
Рача и Имеретия[18]18
Гурия, Рача, Имеретия – исторические области Грузии.
[Закрыть].
Он пел в застольях княжеских,
На сходках партъячеек,
Всё тешил пьяниц кряжистых,
Был радостью ночей их.
Он, кончив петь, с побаскою
Говаривал: «А я ведь
Вас, христиане, с пасхою,
Сюда пришёл поздравить!»
И, оглянувшись у дверей,
Гласил он: «Сын Менаше – я!
Да, вот я, Урия-еврей,
Теперь спешу в Кулаши[19]19
Кулаши – поселение грузинских евреев в Западной Грузии.
[Закрыть] я!»
«Истерзанное женскою изменой…»
Весь чин старогрузинского уклада,
Ночь, красноречье, жар вина и чада,
Рог буйвола в чернёном серебре
И позже отрезвляющие звуки —
Мацонщика призывы, вздох дудуки
И голоса прохожих на заре;
Пекарни дух и песенки, и гаммы,
Базар, Майдан, всех верований храмы,
Глушь переулков и наклонный путь,
И памятник, сносимый с пьедестала,
И ту любовь, что ненавистью стала,
Не позабудь!
«Нелёгкую Господь послал судьбу…»
Истерзанное женскою изменой
И частым пьянством до потери сил —
С улыбкою и мукой неприменной —
Больное сердце он в груди носил.
Тогда я был не чуток и не зорок.
По чьей-то просьбе мы автомобиль
Закатывали с гиком на пригорок.
Он задыхался. Оседала пыль…
А, впрочем, и тюрьма его сгубила.
В культурно-воспитательную часть
С лесоповала зазывало било,
Поэзии добавилась напасть.
«Всё времени не различаем…»
Нелёгкую Господь послал судьбу.
Из мёрзлой зоны выйдя хилым, квёлым,
Болезненным, красив он был в гробу,
И сумрак озарился ореолом.
Иль с теми так случается всегда,
Кого полюбят, несколько жалея?
Вот протянулись долгие года,
Но с ними этот облик лишь светлее.
С годами лишь роднее стали мы,
Теперь понятно странное дотоле
Прямое предпочтение тюрьмы
Столь неизбежной лживости на воле.
А.Ц.
«Метро тбилисского inferno…»
Всё времени не различаем,
А ходит метла, шелестя…
Ночные беседы за чаем
Припомнишь полвека спустя.
И утренних шумов докуку,
И жар набежавшего дня,
И чуткость к блаженному звуку,
Который ведь был у меня.
И речи о чём-то высоком,
Звучанье излюбленных строк,
И знанье его, что за сроком
Другой образуется срок.
Молчанье о лагерной жизни
И драмы домашней печаль,
И нежность в самой укоризне,
Меня провожающей вдаль.
«Осела сакля лет за сорок…»
Метро тбилисского inferno.
Хмельная в обликах ленца.
И подземелья воздух серный
Течёт до самого конца.
Вот путь до кладбища в Навтлуги,
Где все застыли времена,
И память о покойном друге
Сухой листвой занесена.
В дни угасанья часто к звёздам
Он устремлял пытливый взгляд,
И что сулила эта роздымь
Десятилетий пять назад?
Он спрашивал ночного гостя:
«Как будешь дальше жить?», и ты
Как будто уменьшался в росте
От многозвездной темноты.
Был всплесками всезрящей мощи
Твой путь овеян и повит…
Он, может быть, из райской рощи
С упрёком на тебя глядит.
Горная дорога
Осела сакля лет за сорок.
Хозяин в городе, и с гор
На кровлю гулкий сходит морок,
И это демонов раздор.
Здесь бесы развелись повсюду
И заселили пустоту,
И, в их кругу подобна чуду,
Белеет яблоня в цвету.
Единственная в той теснине,
Мне в одиночестве она
Всё вспоминается доныне,
И длятся года времена.
А вот и яблоко опало
И кто-то поднял… Эту весть
Доставит эхо с перевала.
Для кровной мести повод есть.
Мгла. Ущелья воздух звонкий.
Свист и грохот без конца.
То стреляют амазонки,
Жёны старого жреца.
Муж в отъезде. Злые нравы.
Духи гор со всех сторон.
И цепные волкодавы
Воют путникам вдогон.
Долог путь в реке по горло,
Путь в камнях, по глыбам льда.
Нам дорога ноги стёрла,
День и ночь вела сюда.
Вот, однако, эти сакли,
Где толпа с утра пьяна.
Вот мы сели и обмякли
От ячменного вина.
И похищенной невесте
Поздравленья шлём, отпив.
От преданий кровной мести
Красный в сумраке отлив.
Из новых стихов
РуставелиГалактион[20]20
Весна родная, млечно-алычовая,
Монастыри на кручах, облака…
Твоей души владычица парчёвая
Вошла в твои реченья на века.
Созданье сберегут священножители,
И образ твой, столетьями храним,
Окажется сокровищем обители.
Не зря пришёл ты в Иерусалим.
И в святости твой облик увеличится,
В твою державу превратится храм,
Где твой кумир, царица и владычица
К твоим припала праведным стопам.
Галактион Табидзе(1892–1959). Его первая жена Ольга Окуджава была расстреляна в 1941 г.
[Закрыть]
Ираклий[21]21
А ведь настолько невзлюбил собратьев,
Уж так их презирал, что напоказ,
Давно брезгливость прежнюю утратив,
Мог выпивать с расстрельщиком не раз.
Потом с усмешкой слышал разговоры.
Грустил об Ольге и не прятал слёз.
В ломбард однажды после пьяной ссоры
Пиджак с высоким орденом отнёс.
Всё снился голос предрассветно-ломкий,
И в двери стук, и револьверный ствол.
Он всё собрал и, завязав тесёмки,
Две пухлых папки положил на стол.
В одной – «Стихи», в другой – «Стихи для этих»;
По толщине одна другой равна.
И знал, что будет жить в тысячелетьях,
В них вывалился, прыгнул из окна.
Ираклий Абашидзе (1909–1992) – грузинский поэт.
[Закрыть]
«Привык я пить вино…»
В мой сон через метель утрат
И декорации спектаклей
Пришёл поэт-лауреат,
Герой труда и друг Ираклий.
Ну, да, при нём я не тужил
В безумстве жизни, шедшей кругом,
И переводчиком служил,
И был советчиком и другом.
Он едок был и так угрюм,
Но широка была натура,
Любил я этот хищный ум,
Меня угадывавший хмуро.
Вот входит через много лет,
Такой суровый и бывалый.
Ещё с лица не стёрся след
Времён террора и опалы.
И вспыхнули в душе моей
Года его карьеры ранней —
И разрушение церквей
И неуклонность покаяний…
И в сердце – юный непокой,
Как будто жизнь ещё в начале,
И долгий разговор такой
С тем, кто на звездной Ортачале[22]22
Ортачала – старинный район Тбилиси.
[Закрыть].
«Там были души женские поглубже…»
Привык я пить вино,
Внимая их рассказам.
От бывшего давно
Ум заходил за разум.
Бурлили в той дали
Пиры всё изобильней,
А судьбы протекли,
Как виноград в давильне.
За семинарский бред
И матери побои
Им всем держать ответ
Пришлось перед тобою.
И уточнялся счёт,
Как схимника минея,
А время всё течёт
И всё поёт, пьянея.
Всё заплатил сполна
Тот город под горою,
И полная луна
Стояла над Курою.
Местный колорит
Там были души женские поглубже,
Они гостей прочитывали тут же
И знали, кто и для чего пришёл.
Покуда муж звал за накрытый стол
И в тостах изощрялся балагуря,
Ломилась в дом невидимая буря.
Глаза спешили (хоть чужому – пусть!)
Свою тревогу высказать и грусть,
Не выразив ни тени своеволья…
И длился разговор среди застолья
С хозяином – горячий и живой,
И молчаливо-искренний – с женой.
Звиад
Цветы, верёвки бельевые,
Детей крикливая игра
И связки перца огневые,
Всё это – в тесноте двора.
Судьба, лишившая простора,
В кругу соседского тепла
Завмага, опера и вора,
И живописца собрала.
Обед. Несут вино, закуску
На общий стол со всех сторон…
А там девчонка гладит блузку,
И солнцем высвечен балкон.
И к ней-то, нежной и воздушной,
Летит над смесью голосов,
Над перебранкой добродушной,
Влюблённого призывный зов.
И вот сбегает по ступеням
Она, желанна и легка,
Овеянная нетерпеньем
Автомобильного гудка.
«Изнурённый ненужной интригой…»
И по лицу большие слёзы
Размазывавший кулаком,
С экрана он, лишённый дозы,
Вещал, что с истиной знаком.
Вопил, что лучше этой власти
Не будет в мире ничего,
Был даже искренен отчасти,
И время вынесло его.
И на одном из первых сборищ,
Суливших голод и отстрел,
Шептался с дамою, злословящ,
И зорко в сторону глядел.
А мы в толпе стояли рядом,
Он быстро головой повёл,
Меня обдал скользящим взглядом,
И этот помнится укол.
«Кузнечики во мраке стрекотали…»
Изнурённый ненужной интригой
Уходил я в иные круги,
Где кричали попутчики: «Прыгай!»
И велел провожатый: «Беги!»
Я, изведав отвагу и негу,
Над провалом бежал по бревну,
И, скатившись по вечному снегу,
Прожил жизнь за минуту одну.
Пусть в долины пришлось возвратиться,
Но уже до скончания дней
Этих горцев гранитные лица
Над дорогой склонились моей.
И ничто эти страсти и страхи
Перед ведьмой, во мраке ночном
Освещенной коптилкою пряхи
И с проклятием рвущейся в дом.
Рукопись
Кузнечики во мраке стрекотали,
Жемчужные мерцали светляки,
И в темноту вошла богиня Дали
С победоносным рокотом реки.
И то была Диана и Пленира,
Белым-бела и вся обнажена,
Одним рывком обнявшая полмира,
Полнеба охватившая Луна.
И ты испил неведомой отравы,
И всё припоминаешь вдалеке,
Что этой ночью нашептали травы
На сокровенном древнем языке.
И, может быть, с крутого переката
В последнем сне, предсмертном, колдовском
Еще туда вернёшься, как когда-то
По леднику скатившись кувырком.
А. Ц.
Гомбори
Он руку опустил в дупло
И вынул рукопись оттуда.
Её трухою занесло,
Но буквы целы, это чудо!
Счастливый случай. Но ведь нет
Случайного в чаду сансары.
И повесть эта столько лет
Ждала, суля судьбы удары.
И, может быть, к нему воззвав,
Тысячелетья год от года
В ней Варлааму Иосаф
Твердил о радости ухода.
Верхняя Хевсуретия
По обе стороны хребта
Лесов осенних густота.
О, как они гормя горят!
А воздух напоён вином,
В долинах давят виноград,
И горы в мареве хмельном.
О, как тогда бушует, пьян,
Листвы багряный ураган!
И по дороге мчится вслед,
И нагоняет столько лет.
«В ущелье дарят бурку…»
Вернуться ль путем небывалым
В расселину между мирами,
Туда, где прикованный к скалам
Страдал Прометей-Амирани?
Цвели эдельвейсы на кручах
И ржавые цепи свисали.
В разрывах туманов текучих
Виднелись дороги спирали.
Пролёг по высотам Кавказа
Путь демонов и скалолазов.
Ночами текли многоглазо
Над Грузией груды алмазов.
Страна под громадной Селеной,
Богиней охотников Дали,
Казалась особой вселенной,
Земных в ней властей не видали.
«И Маяковский, бормотавший что-то…»
В ущелье дарят бурку
И наливают эль,
И девочку-хевсурку
Кладут тебе в постель.
Смеющиеся лица
Благословляют дочь.
Пытаясь отстраниться,
Ты выбегаешь в ночь.
И длится гул… О ком он
Гласит в годах былых?
В нём горных духов гомон
И говор водяных.
И входят в сон оттуда
Разгневанная речь,
Напиток Робин Гуда
И крестоносца меч.
Галактион Табидзе
И Маяковский, бормотавший что-то,
Когда его зарезав без ножа,
В любви соединялись два сексота
И хаяли, на привязи держа.
Кляли его, и становился тише,
Пока совсем в стенаниях ни стих
Теперь пригодный только для афиши
Тонический имеретинский стих.
Он жалок был, но в недрах сокровенных
Его души, во мгле его тоски
Вращались очертания вселенных,
Пылающих миров материки.
«Грузинскую отроковицу…»
Арест жены припоминая,
Он, пьяный, шёл, куда вела,
Петляя, бабочка ночная,
Туда, где чуть светлела мгла.
Вбегая в чью-нибудь квартиру,
Кричал: «Пришел Галактион!»
И горько жаловался миру…
Несли вино со всех сторон.
Порой, решив коллег обидеть,
Льстецов презревши волчью сыть,
Любил с расстрельщиком он выпить
И с прокурором пошутить.
Тифлисское
Грузинскую отроковицу
По скалам пронесли в аул,
И этот облик нежнолицый
В чертах абрека промелькнул.
Во исполнение заказа
Немало выкрали невест.
Роднились стороны Кавказа,
Перенимая взгляд и жест.
Теперь терпи и брань, и ласки,
Наречье чуждое учи
И помню, как в заздравной пляске
Стучали франкские мечи.
… Пришедший к позднему застолью,
Ты здесь минувшее нашёл
Присыпанное сванской солью
И прахом выселенных сёл.
Д. Кондахсазовой
Старо-грузинское
И там корзины с виноградом
Кинто[23]23
Кинто – мелкие торговцы, занятые продажей овощей и фруктов в разнос.
[Закрыть] в руках носили на дом,
Взвалив на плечи бурдюки…
Сион и кирха были рядом.
Затем, от них недалеки,
Армянский храм и синагога,
Мечеть суннитов… Выбирай!
Различные жилища Бога,
А здесь земной тифлисский рай.
Жаль, Сталин невзлюбил шиитов,
Он их узорную мечеть
Из бирюзы и лазуритов
С лица земли велел стереть.
Потом сатрап, опившись чачей,
Разрушил славный мост Ишачий.
А ведь когда-то – не совру! —
Там Лермонтов, с ревнивым князем
Борясь, его швырял то наземь,
То прямо в буйную Куру.
Застал в прощальном запустенье
Я этот город, но зато
В мой сон еще врывались тени
Вдогонку мчавшихся кинто.
«Красавица мелькнувшая тревожит…»
И две грузинские красавицы —
Одна брала подругу под руку —
Прогуливались, где понравится,
И снились старику и отроку.
При Николае и при Берии
Тянулись шествия державные,
Но оттеняли гнёт империи
Прогулки эти своенравные.
И, отлетая в холод Севера,
Смущая сон Великороссии,
Звучали шелестенье веера
И пения многоголосие.
«Улицы эти – подъёмы и спуски…»
Красавица мелькнувшая тревожит
И жизнь спустя… Такую красоту
Завоевать случается, быть может,
Да только не удержишь на лету.
Но пируэт запомнишь стрекозиный,
Потом отлёт… Когда-нибудь пойму,
Что красота, как говорят грузины,
Принадлежать не может одному.
«Снится клёкот в тех теснинах…»
Улицы эти – подъёмы и спуски,
В тучах луна,
В этих дворах разговор не по-русски,
Запах вина.
Хоры, танцоры, горластые дети,
В дымке холмы.
Припоминанье о пламенном лете
В буднях зимы.
Бедность и бред старика-живописца,
Прелесть швеи,
Праведник, с властью решивший погрызться,
Ветра струи.
Скука сатрапа, блаженство гуляки,
Споры, пиры
И ожиданье подруги во мраке
После игры.
Гул декламации в недрах подвала,
Эти года
Жизни в легенде… Как это пропало?
Скрылось куда?
«Уж не взойти на перевал…»
Снится клёкот в тех теснинах,
Где когда-то в гору шёл,
Где над мглой руин старинных
Бодрый носится орёл.
Башен рушащихся – выше,
На поток бросая тень,
Над скалой, где в тесной нише
Замер розовый олень.
Над молчанием суровым
Громоздящихся высот,
Над твоим имперским словом,
Что теченьем унесёт.
«Поездки в октябре к долинам…»
Уж не взойти на перевал
И не увидеть с крутизны
Мир, где когда-то побывал,
Куда порой уносят сны.
Внизу одно селенье есть,
Чей камень вихрями продут.
Там кровную лелеют месть
И кровника полвека ждут.
Там он кому-то в грудь вонзил
Неистовую сталь свою,
И осыпается кизил,
Роняя красную струю.
«Покуда шла торговля праной…»
Поездки в октябре к долинам,
Где толпы топчут виноград
И переполнен духом винным,
И долог хоров звукоряд.
Так, созревая в общем гаме,
Растёт гармония, она
Босыми создана ногами,
От Диониса рождена.
И неизбывен воздух пьяный
В том заколдованном краю,
Где я бродил, торгуя праной.
Теперь остаток отдаю.
Март-апрель
Покуда шла торговля праной,
Легко усваивались там
От яств и зрелищ привкус пряный,
И воли не было мечтам.
Ведь приняли тебя всецело
И угощали так тепло,
Но превращалось то и дело
Твоё искусство в ремесло.
И старый лагерник, встречая
Тебя подобьем чифиря,
Той незабвенной чашкой чая,
Гневился, стало быть, не зря.
Лишь он испытывал досаду
И всё же верил, зоркий страж,
Что сочинишь ты «Илиаду»,
Под вечер «Сумерки»[24]24
Название сборника стихов Евгения Боратынского.
[Закрыть] создашь.
Лоза
Вновь вино в грузинской грузной бочке
Забурлило пенною волной
Оттого, что новые росточки
Показались на лозе родной.
Старенькое деревце лимона,
Что зимой томилось взаперти,
Несколько помедлив церемонно,
Всё-таки решилось зацвести.
Арагва
Лоза крепка и плодовита,
И мускулиста, и сильна.
Кистями спелыми покрыта,
Рожала много раз она.
Ещё возникнут эти грозди
И за столом сойдутся гости,
Так будет до скончанья дней…
А под землёй в тяжелых, длинных,
Давно закопанных кувшинах
Неистовствует мысль о ней.
Гомбори[26]26
Казалось, не забыть всего,
Что видели в горах вы,
Но вот уж спуск и торжество —
Звенящий гул Арагвы.
Она бежит меж берегов,
Взрываясь от досады,
И в тесном русле – жемчугов
Ворочает громады.
Раскатом грома станет гуд,
Прервётся рокот струнный,
За белой пеной побегут
Ревнивые буруны.
И эта встряска, этот пляс
Под бубны и диплипит[25]25
Грузинские керамические литавры.
[Закрыть],
Весь долгий путь, томивший вас,
Забвением засыпет.
Гомбори – перевал на пути из Картли в Кахетию.
[Закрыть]
В странах кунжута и риса
Всё-таки не позабудь
Осень в краю Диониса,
Красный в Кахетию путь.
К сёлам, что радостным винам
Дарят свои имена
И, проходя по долинам,
Воздух поит допьяна.
Путь оборвётся, и вскоре,
Но посылаются вслед
Красные листья Гомбори
Из убегающих лет.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?