Читать книгу "Невротический характер"

Самую большую трудность для понимания невроза представляет бросающееся в глаза продуцирование неполноценных, женских качеств и их признание пациентом. Сюда относится проявление болезненных симптомов вообще, а также пассивные, мазохистские черты, женственный характер, гомосексуальность, импотенция, внушаемость, подверженность гипнозу или, наконец, внешнее выражение женской сущности в поведении и манерах. Конечной целью всегда остается одно: доминировать над другими, что воспринимается и оценивается как мужской триумф, либо же бездействовать.

Описанные выше черты характера присутствуют у таких пациентов всегда, как и следует ожидать у людей, которые в качестве операционного базиса берут чувство обделенности и потом любым способом стараются найти замену тому, чего им недостает для возвышения личностного чувства. В этой психологической ситуации особое значение в качестве символа приобретает сексуальная сфера – такие пациенты часто воспринимают все происходящее по следующей схеме: как будто их сексуальность нарушена, и поэтому они вынуждены беспрестанно искать какую-то замену. И такую замену они находят в принижении, оженствлении[75]75
  Позднее в упрощенной форме это было описано в психоанализе Фрейда как комплекс кастрации. – Прим. автора.


[Закрыть] всех других людей. Эта тенденция к обесцениванию обусловливает значительное усиление определенных черт характера, представляющих собой развитые готовности и предназначенных для того, чтобы навредить другим: это садизм, ненависть, неуступчивость, нетерпимость, зависть и т. д. Из тенденции к обесцениванию – силу, которой даже трудно себе представить, происходят и активный гомосексуализм, как и все перверзии, унижающие партнера, и убийство ради удовольствия. Все это представляет собой символику подчинения, обретшую плоть, по схеме: сексуальное превосходство мужчины. В общем и целом невротик может повысить свое личностное чувство еще и за счет принижения других, а в самом серьезном случае он становится властителем жизни и смерти, жизни своей или чужой.

Выше мы говорили о продуцировании женских качеств в неврозе с целью лучшего преодоления собственной неприемлемой склонности к самоотдаче и ради лучшего самоконтроля. Эти акценты, при отчетливой тенденции подчеркнуть волю к мужественности, создают видимость некоего зияния в психике невротика, которое разные авторы называют double vie или диссоциация. Это проявляется в переменчивости настроения, а также в чередовании депрессии и мании, бреда преследования и бреда величия в психозе. Я всегда находил в качестве внутренней связи между этими противоположными состояниями тенденцию повысить личностное чувство, причем «нижняя» ситуация привязана к какому-то принижению, но очерчена и организована как операционный базис. Затем включается мужской протест, который часто доходит до стремления к богоподобию или этакой интимной связи с богом. Этот процесс наиболее очевиден в мании, которая всегда вспыхивает вследствие чувства какого-то унижения у пациента. Цикличная мания, вероятно, возникает как привычное повторение этого механизма, как только пациент почувствовал, что его принизили. Кроме того, для этого кажущегося «расщепления сознания» характерен строго схематичный и сильно абстрагирующий способ апперцепции, присущий человеку, предрасположенному к неврозу, так как он группирует и внутренние, и внешние события по строго антагонистической схеме, примерно как дебет-кредит в бухгалтерии, и не допускает никаких переходных состояний. Этот изъян невротического мышления, идентичный слишком далеко зашедшей абстракции, тоже обусловлен невротической предохранительной тенденцией: чтобы выбирать, предвидеть и действовать, ей необходимы четко прописанные директивы, идолы, кумиры, пугало, в которых невротик верит. В результате человек отчуждается от конкретной реальности. Ибо, чтобы ориентироваться в ней, требуется эластичность, а не закостенелость психики, абстракцией можно пользоваться, но не поклоняться ей, не превращать ее в цель и не обожествлять ее. Нет такого жизненного принципа, который годился бы всегда и во всем. Самые правильные решения, если они слишком сильно выдвигаются на передний план, нарушают течение жизни. И даже чистота, порядочность, справедливость и т. д. не должны становиться целями всех устремлений.

Соответственно, в душевной жизни невротика, совсем как в примитивном мышлении, мифах, легендах, космогонии, теогонии, в примитивном искусстве, в «достижениях» психоза и в началах философии, мы будем находить исключительно сильно выраженную склонность стилизовать себя, свои переживания, лиц своего окружения. При этом не связанные друг с другом явления должны быть четко разграничены посредством абстрагирующей фикции. К этому принуждает настоятельная потребность ориентироваться в мире, и это принуждение обусловлено предохранительной тенденцией. Часто оно настолько сильное, что требует искусственного разложения единства, категории, целостного «Я» на две или больше противоположных частей.

Между описанной выше самооценкой ребенка, который из-за неполноценности органов и причиняемого ею недуга вынужден прибегать к особым защитным механизмам, и полным развитием невротической техники мышления и ее вспомогательной линии, невротического характера, располагается ряд психических феноменов, понимаемых Карлом Гроосом[76]76
  См.: Groos K. 1. Die Spiele der Tiere. Jena, 1896; 2. Die Spiele der Menschen. Jena, 1899. – Прим. автора.


[Закрыть] как отработка навыков, тренировка, а нами – как подготовительная работа для фиктивной конечной цели. Эти феномены обнаруживаются довольно рано, едва намечаясь уже в младенческом возрасте, и постоянно находятся под воздействием сознательного и бессознательного воспитания. Весь процесс развития ребенка показывает, что ребенок ориентируется на какую-то идею, чаще всего, правда, весьма примитивную и, как правило, конкретизируемую в образе некоей персоны. Под этим принуждением, психический механизм которого по большей части действует бессознательно и лишь кое в чем – сознательно, формирующаяся душа проявляется все более отчетливо, и духовную, как и физическую, жизнь человека в каждый конкретный момент развития следует понимать как часть ответа, который он дает на вызовы жизни.

Этот ответ, по сути, специфический способ восприятия жизни, судя по всему нашему опыту, идентичен попытке справиться с неопределенностью жизни, хаосом впечатлений и ощущений и выработать приемы преодоления трудностей. Уже как таковые размышление, наблюдение, мышление и «думание наперед», восхищение, память, внимание, суждение и оценка определяются предохранительной тенденцией. А поскольку чувство собственной неполноценности задает некую абстрактную меру неравенства по сравнению с другими людьми, то за фиктивную конечную цель принимается тот, кто больше и сильнее, и, соответственно, его мера, потому что так можно спастись от неопределенности, от «жути». В результате в душе ребенка образуется направляющая линия, нацеленная на возвышение личностного чувства, то есть на то, чтобы избежать незащищенности, и эта направленность будет тем резче выражена, чем острее невротик ощущал свою неполноценность. Мифы, фольклор, поэты, философы и основатели религий на материале, взятом из своего времени, преобразовывали эти направляющие линии таким образом, что в качестве конечных целей предлагались физическая или духовная сила, бессмертие, добродетель, благочестие, богатство, знания, мужская мораль, социальные интересы или самоволие, и в зависимости от особенностей восприятия человек, жаждущий достичь полноценности, хватался за то или другое. Даже смерть может предоставить такое чувство безопасности.

На этом этапе живая энергия ребенка перенаправляется в созданный им самим круг его субъективного мира, который отныне, будучи руководящей фикцией, фальсифицирует и переоценивает в свою пользу все ощущения и влечения, любое удовольствие и неудовольствие, даже инстинкт самосохранения, чтобы наверняка достичь цели, в котором невротик особым образом применяет весь свой опыт, все, что он пережил, чтобы создать готовности, необходимые для триумфа. Но из своего личного восприятия и опыта ребенок получает впечатления о реальных условиях человеческого сосуществования, и первым источником этих впечатлений является мать, так что ребенок в определенной степени учитывает их при формировании своих идеалов и направляющих линий.

Эти подготовительные акты с переоценкой ценностей отчетливее всего можно наблюдать в играх нервозного ребенка, в его рассуждениях о будущей профессии, в его позах, его физических и психических реакциях. Необходимо еще сказать, что все эти явления обусловлены доминирующей предохранительной тенденцией. Что касается невротического габитуса, то он, как правило, очень рано бросается в глаза, пантомимически представляя какую-то черту характера, будь то пугливость, выжидательность, недоверчивость, неуверенность, осторожность, застенчивость или же враждебность, упрямство, самоуверенность, самовлюбленность, дерзость. Иногда это склонность краснеть чуть что или своеобразный взгляд – ищущий, скрытный либо враждебный. Всегда легко обнаружить определенный образец для подражания, к которому сводятся какой-то из этих жестов и манер, какая-то мимическая черта. Часто нервозные дети имитируют мужской принцип, то есть отца; пример матери выдвигается на передний план только в случае изменения формы руководящей фикции или если с самого начала моральный перевес матери был бесспорным. В основном речь идет о мелочах, которые обычно остаются незамеченными врачом: скрещивание ног и рук, особая походка, предпочтение определенной пищи, заимствование каких-то характерных черт и т. д. или – при сильно выраженном упрямстве – внешние проявления, противоположные «образцу». Стойкие детские дефекты, такие как энурез, привычка грызть ногти, сосание пальца, заикание, подмигивание, мастурбация и т. п., как правило, можно объяснить именно этой установкой упрямства. Все это – средства, которыми пользуется слабый, чтобы сократить чудовищную дистанцию, отделяющую его от сильного, но тем самым и избавиться от чувства собственной неполноценности, и в конечном итоге их цель – преодоление чьего-то авторитета, но одновременно – приобретение предлога для того, чтобы уклониться от принятия решения, отсрочить его. На языке этих симптомов ребенок говорит нам что-то вроде: «Я еще ребенок!»

Все значительные проявления подобного рода – это уже черты характера как таковые, либо они проистекают из невротического характера и, как и он сам, являются формой выражения предохранительной тенденции, подготовкой и готовностью компенсирующей силы, которая запускается чувством неполноценности.

III. Усиленная фикция как руководящая идея в неврозе

Самая важная задача мышления – это прежде всего предварять действия и события, определять путь и цель и, насколько это возможно, оказывать влияние на них. Благодаря такому предугадыванию, «думанию наперед», мы можем в некоторой степени влиять на время и пространство. Соответственно, наша психика – это в первую очередь оборонительный и наступательный орган, порожденный тем досадным обстоятельством, что мы вынуждены существовать в слишком тесных границах, изначально затрудняющих удовлетворение инстинктов. Чисто физиологическая форма удовлетворения инстинктов сохраняется лишь до тех пор, пока не будет найден подходящий способ устоять против слишком больших искушений. К концу младенческого возраста, когда ребенок совершает самостоятельные целенаправленные действия, направленные уже не только на удовлетворение инстинктов, когда он занимает свое место в семье и приспосабливается к своему окружению, он уже обладает какими-то навыками, психическими жестами и готовностями. Все его поведение становится последовательным, и можно видеть, что он старается завоевать свое место в мире. Такого рода последовательное поведение можно понять, только если представить, что ребенок нашел некую фиксированную точку вне себя самого, к которой он устремляется со всей своей душевной энергией. Таким образом, ребенок должен сформировать какую-то направляющую линию, какой-то идеал, образец для подражания, чтобы благодаря этому наилучшим образом ориентироваться в своем окружении и добиться удовлетворения потребностей, избежать неудовольствия, получить удовольствие[77]77
  См.: Adler A. Trotz und Gehorsam // Heilen und Bilden… – Прим. автора.


[Закрыть]. Сначала на первый план выдвигается потребность в ласке как часть врожденного стремления к обществу, что способствует развитию «обучаемости» ребенка (Паульсен[78]78
  Паульсен, Фридрих (1846–1908) – немецкий философ, автор работ по истории философии, этике и педагогике.


[Закрыть]). Вскоре к этой установке – стремлению найти благосклонность, помощь и любовь родителей – присоединяются побуждения к самостоятельности, упрямству и бунту. Ребенок нашел «смысл жизни», к которому он стремится, очертания которого он пока только формирует и исходя из которого у него включается «думание наперед», направляющее его поступки и порывы чувств и помогающее их оценивать. Неловкость, беспомощность и незащищенность вынуждают ребенка прощупывать любые возможности, накапливать опыт и развивать память, потому что так можно навести мосты в будущее – туда, где сила, власть и исполнение всех желаний. Навести эти мосты – важнейшее дело для ребенка, ведь в противном случае он растеряется под грузом нахлынувших впечатлений – без совета, без руководства, без утешения.

Едва ли можно правильно очертить или выразить словами эту первую стадию пробуждающегося субъективного мира, становления «Я». И все же можно сказать, что образец для подражания должен быть таким, чтобы он мог дать ребенку бо́льшую безопасность, помогал ему лучше ориентироваться, влияя на направленность его желаний. Но безопасность ребенок может обрести только в том случае, если будет нацелен на некую фиксированную точку, в которой он видит себя большим, сильным, свободным от ограничений раннего детства. Образный способ нашего мышления, основанный на аналогии, предполагает, что этот будущий, изменившийся образ собственной персоны представляется в облике отца, матери, старшего брата или сестры, учителя, какого-то профессионала, героя либо же в облике животного или божества. Все эти влиятельные фигуры обладают силой, властью, знанием и умением, и каждый из них является символом для фиктивной абстракции. И точно так же, как вылепленный из глины идол, они наделяются силой и жизнью благодаря человеческому воображению и в свою очередь воздействуют на психику, которая их породила.

Этот мыслительный трюк имел бы отпечаток паранойи и dementia praecox[79]79
  Раннее слабоумие (лат.) – один из терминов, употреблявшихся для обозначения шизофрении. В научный оборот введен Крепелином.


[Закрыть], при которых из жизненных трудностей создаются, ради сохранения личностного чувства, «злонамеренные силы», если бы ребенку не была дана возможность в любой момент ускользнуть из-под чар своей фикции, не брать в расчет свои проекции (Кант) и использовать только вытекающий из этой вспомогательной линии импульс. Чувствуя неуверенность, он устанавливает для себя фантастические цели, чтобы ориентироваться в мире, но она все же не настолько велика, чтобы недооценивать реальность и превратить образец в догму, как это происходит в психозе. И все-таки нельзя не отметить, что и неуверенность, и такой трюк мышления, как фикция, имеют схожее значение у здорового человека, нервнобольного и сумасшедшего.

Общечеловеческое в этом процессе то, что апперципирующая память попадает под власть руководящей фикции. Тем самым для всех людей целостное мировоззрение дается в определенных границах. Ребенок из-за своей малости и ничтожности всегда будет стремиться расширить свои границы и затем помечать их по образцу самого сильного в его окружении. А затем в ходе психического развития оказывается: то, что изначально было искусным приемом воображения, важным и ценным лишь в определенном контексте, средством для того, чтобы занять определенную позицию, найти направление, установить контроль, – постепенно становится целью, очевидно потому, что ребенок только таким способом, а не прямым удовлетворением инстинктов может добиться уверенности в поведении[80]80
  Как можно увидеть в книге Карла Грооса «Игры зверей», понимание психики животного также основано на том, что его поведение представляется нам таким, как если бы животное следовало фиктивной направляющей линии. – Прим. автора.


[Закрыть].

Таким образом, за пределами физической сферы появляется значимая точка, на которую ориентируется психика, – центр тяжести человеческих мыслей, чувств и желаний. И механизм апперципирующей памяти со всем ее громадным опытом превращается из объективно действующей системы в субъективно работающую схему, модифицированную фикцией будущей личности. Теперь ее задача – установить такие связи с внешним миром, которые послужат возвышению личностного чувства, дать директивы и подсказки подготовительным действиям и мыслям и накрепко связать их с уже доработанными прежними готовностями. Вспомним здесь меткое высказывание Шарко[81]81
  Шарко, Жан Мартен (1825–1893) – французский психиатр, учитель З. Фрейда.


[Закрыть] о научных исследованиях: ученые всегда находят только то, что знают. Если это наблюдение справедливо применительно к практическому опыту, то тогда весь круг нашего восприятия ограничен некоторым числом выработанных психических механизмов и готовностей, как это видно из учения Канта о формах нашего созерцания[82]82
  Укажу здесь также на фундаментальное учение А. Бергсона. – Прим. автора.


[Закрыть]. Таким же образом детерминированы и наши действия – содержанием этого опыта, определенным и оцененным исходя из руководящей фикции. Как таковые наши оценочные суждения соответствуют масштабу фиктивной цели, а не каким-то «реальным» ощущениям и не чувству удовольствия. А конкретное действие предпринимается, по выражению У. Джеймса[83]83
  Джеймс, Уильям (1842–1910) – американский философ и психолог.


[Закрыть], по типу апробации – по чьему-то призыву, приказу или позволению.

Руководящая фикция, таким образом, изначально есть средство, искусный прием, посредством которого ребенок пытается освободиться от чувства неполноценности. Она запускает процесс компенсации и служит предохранительной тенденцией[84]84
  В. Штерн (см. Stern W. Individualitäet, 1918) пришел к таким же взглядам независимо от меня. Подобную независимость я не могу, к сожалению, признать за некоторыми неврологами, например М. Левандовским, который в работах о военных неврозах описал в качестве их патогенного механизма цель предохранения, превосходства, не ссылаясь на меня. – Прим. автора.


[Закрыть]. Чем больше чувство неполноценности, тем настоятельнее и сильнее потребность в надежной направляющей линии, тем резче она проступает. Эффективность психической компенсации, так же как и соматической, связана с мощностью дополнительной работы, и она приводит к поразительным, часто многозначным и оригинальным явлениям в душевной жизни. Одна из форм такой компенсации, предназначенная для сохранения личностного чувства, – это невроз и психоз.

Конституционально неполноценный, избалованный и ненавидимый ребенок со своими многочисленными недугами, с чувством незащищенности будет более четко разрабатывать свою фиксированную точку и ставить ее выше, более отчетливо обозначать направляющие линии и более пугливо или принципиально придерживаться их. На самом деле главное впечатление при наблюдении за невротически предрасположенным ребенком – это то, что он гораздо осторожнее принимается за дело и считается с любыми предрассудками и что ему не хватает непосредственности в отношениях с действительностью, далее – что его агрессивная позиция разжигается тем, что он хочет выровнять какую-то ситуацию – либо враждебностью, либо подчинением. Чаще всего в выборе средств борьбы он руководствуется своей органической неполноценностью и использует ее против родных или фиксируется на ней из упрямства. Нередко, чтобы укрепить свою позицию, он поначалу симулирует или преувеличивает недуг, который перенял у кого-то из своего окружения. Там, где такого рода средства не действуют на близких, он пытается устранить недуг повышенной затратой сил, причем часто добивается больших художественных успехов, если сверхкомпенсация направлена на функциональные аномалии зрения, слуха, речи, мускулатуры. С этим связаны и сильные побуждения к самостоятельности. Или же ребенок будет искать спасения в усиленной поддержке, каковую могут обеспечить страх, чувство собственной малости, слабость, неловкость, неумелость, чувство вины, раскаяние, пессимизм. Ту же направленность имеют закрепление детских дефектов и фиксация психического инфантилизма, который порой может проявляться как диссоциация или дебильность, если только то и другое не происходит исключительно из упрямства или наряду с ним и не является, по сути, детским негативизмом.

Некоторые из этих недугов – только субъективные ощущения и целиком или наполовину обусловлены ошибочным суждением, которое возникает у детей при попытках обосновать или понять их чувство неполноценности. Часто уже в эти логические интерпретации примешивается компенсирующее честолюбие ребенка или его агрессия против родителей. «Виноваты родители, судьба», «это потому, что я самый младший, слишком поздно родился», «это потому, что я неряха», «потому, что я, наверно, неродной ребенок, у меня неродной отец, неродная мать», «потому, что я слишком маленький, слишком слабый, у меня голова маленькая, я слишком уродливый», «потому, что я плохо говорю, плохо слышу, у меня косоглазие, близорукость», «потому, что у меня половые органы неправильно устроены», «потому, что я не мужественный, потому, что я девочка», «потому, что я от природы злой, глупый, неуклюжий», «потому, что я мастурбировал, я слишком чувственный, слишком сладострастный», «потому, что я извращенный от природы», «потому, что я легко подчиняюсь, я несамостоятельный, всех слушаюсь», «потому, что я слишком жалостливый, у меня глаза на мокром месте», «потому, что я преступник, вор, поджигатель, я мог бы кого-нибудь убить», «во всем виновато мое происхождение, воспитание, обрезание», «потому, что у меня длинный нос, я слишком волосатый, у меня слишком мало волос», «потому, что я калека», «потому, что меня балуют, потому, что меня обижают»… Такими или подобными объяснениями ребенок, ссылаясь на фатум, совсем как в греческой драме или трагедии, пытается снять с себя груз, спасти чувство собственного достоинства и переложить вину на других.

Такие попытки регулярно можно наблюдать при лечении невроза, и они всегда имеют отношение к чувству неполноценности и конкретному идеалу. Ценность и значение подобных мыслей, как жало застрявших в душе невротика, заключаются в том, что они используются: 1) для разжигания невротического стремления в направлении к идеалу (тип – идеи величия), 2) в качестве убежища или отговорки, когда необходимо уклониться от принятия решения по поводу личностного чувства (тип – идеи малости). Этот второй случай при неврозе естественным образом выступает на первый план, потому что со временем невротическая цель кажется поставленной слишком высоко, чтобы добиваться ее прямым путем. Но в примеси агрессии, в обвинении судьбы или наследственности заключена возможность извлечения выгоды. Так невротик приобретает прочный операционный базис, на котором он с тем же враждебным умыслом развивает, продвигает и стабилизирует определенные черты характера, такие как упрямство, властолюбие, мелочность, педантичность, потому что это дает ему возможность всегда доминировать в его окружении, в узком семейном кругу, что легче, чем бороться с целым миром, и чаще всего он апеллирует к своему тяжкому страданию. Все эти затаенные обиды и сконструированные готовности, к которым добавляются еще стойкие, часто прогрессирующие детские дефекты и болезненные симптомы, подсмотренные или самостоятельно созданные, состоят в тесной взаимосвязи, неотторжимы друг от друга и уже поэтому обнаруживают свою зависимость от внешнего по отношению к ним фактора – руководящей фикции честолюбия, которая создана предохранительной тенденцией, и от страстного желания повысить личностное чувство. И в фиктивной основе для такого чувства неполноценности, которое из соображений безопасности всегда представляется или ощущается усиленным, но на деле никогда не бывает непреодолимым, я вижу главный шанс исцеления. Причем вопрос о том, осознается чувство неполноценности или нет, – второстепенен. Порой гордость доводит человека до того, что «память уступает» (Ницше)[85]85
  Отсылка к книге Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра»: «„Я это сделал“, – говорит моя память. „Я не мог этого сделать“, – говорит моя гордость и остается непреклонной. В конце концов память уступает».


[Закрыть]. Описанная связь, разумеется, неизвестна пациенту. И поэтому до тех пор, пока этот механизм не будет раскрыт и исправлен, пока его готовности и невротический жизненный план не будут разрушены, он остается игрушкой своих ощущений и аффектов, согласованные действия которых еще больше усложняются, потому что вследствие целенаправленного разжигания этого невротического стремления в дело регулярно вмешиваются те готовности и такие черты характера, которые отрицают чувство неполноценности – гордость, зависть, скупость, жестокость, храбрость, мстительность, вспыльчивость и др. И так до тех пор, пока решающую, парализующую роль не возьмут на себя честолюбие, амбиции, которые встают перед пациентом и заставляют его отступить назад.

Подчеркивание своей неполноценности и настоятельная потребность ярко изображать ее играют в психологии неврозов большую роль. В основном именно такие выступления создают видимость слабости, страдания, неспособности и непригодности ни к чему, потому что невротик, следуя этой потребности, вынужден вести и чувствовать себя так, как будто он больной, женоподобный, неполноценный, обиженный, обделенный, сексуально озабоченный, импотент или извращенец. Осторожность в жизни, всегда сопровождающая эти побуждения, усиленное стремление «наверх», страстное желание тем или иным способом изобразить из себя мужчину, превзойти всех и использовать фатальные трудности только для маскировки чувства неполноценности, убежденность невротика, что так он сможет уклониться от принятия решения и от унижений в главном и предотвратить умаление личностного чувства, – все это позволяет нам понять истинное положение вещей: низкая самооценка невротика со временем становится только искусным трюком, чтобы надежнее выстроить направляющую линию, которая приведет его к возвышению личностного чувства. Если он действует даже под девизом «пятьдесят на пятьдесят», сдавая определенные боевые позиции и открывая побочный театр военных действий, то есть сферу невроза, то тем самым он защищает себя от всепоглощающего чувства неполноценности и может лучше использовать в своих целях других людей.

Поэтому всегда обнаруживается, что невротик, а зачастую также и врач, и окружающие, смотрит «не туда», мимо единственно важного момента – изначального чувства неполноценности, ибо пациент оперирует своими симптомами так, как будто речь здесь идет исключительно о его личном страдании. Вот только «очень кстати» вся его система отношений попутно приходит в движение и препятствует его честному сотрудничеству.

Из-за этой враждебной позиции по отношению к жизни невротик регулярно впадает в настроение ожидания, которое правильно распознал Крепелин. Взгляд его направлен почти исключительно на собственную персону, и он практически не думает о других. Лишь с трудом можно воспитать в нем осознание того факта, что давать доставляет бо́льшую радость, чем брать[86]86
  Невротик не чувствует радости жизни из-за беспрестанного желания брать. Никогда не покидают его недовольство и чувство, что его обделили. Совсем другое настроение у того, кто дает, кто больше думает о других и имеет уравновешенный нрав. – Прим. автора.


[Закрыть].

Таким образом, сексуальная акцентуация в психологии неврозов, которую Фрейд сделал стержнем своего учения, объясняется действием фикции. Не существует объективной меры «либидо». Его повышение и понижение всегда обусловлены фиктивной конечной целью. Любому невротику легко удается симулировать повышенное сексуальное возбуждение более или менее целесообразными способами, прежде всего благодаря соответствующей направленности внимания, если он выискивает доказательства того, что сексуальность сильно вредит его безопасности, что опасность с этой стороны угрожает его личностному чувству. Ослабление либидинозных влечений вплоть до психогенной импотенции следует понимать как целенаправленное подавление агрессии, как нарушение естественных готовностей, как конструкцию «как если бы», служащие для того, чтобы защититься от брака, отклонений, деградирования относительно партнера, от погружения в нищету и возможных правонарушений. Вытесненные или сознательные склонности к перверзиям всегда надо понимать как сворачивание в сторону или зарождающееся намерение такового, а поллюции и навязчивую склонность к мастурбации – как символы фиктивного, охраняющего жизненного плана. Они навязываются руководящей фикцией, как только чувство неполноценности выразится в страхе перед половым партнером, как это регулярно происходит при аномалиях сексуальности[87]87
  См. Adler A. Das Problem der Homosexualitaet. München, 1917. – Прим. автора.


[Закрыть]. Фикция героизма тоже может вытеснить извращенное влечение в бессознательное или изменить до неузнаваемости страх перед партнером: превратить трусость в бесплодную агрессию либо в заносчивость, так что страх станет очевидным только исходя из конкретной ситуации. Эти достижения фикция припишет гордости, а также сделает из нужды добродетель, обесценив партнера.

Также и возникающие при случае инцестуозные влечения, которым Фрейд приписывает столь важное значение для развития неврозов и психозов, в нейропсихологии оказываются на поверку целесообразными вторичными конструкциями и символами, созданными пациентом или психоаналитиком, история же детства предоставляет для этого чаще всего вполне безобидный предварительный материал. Например, анализ установленного «эдипова комплекса» показывает, что он представляет образное, чаще всего облаченное в сексуальные одежды осознание мужской силы, превосходство над отцом и матерью, но одновременно это повод для демонстрации: будто бы мать – единственная женщина, которую можно подчинить, на которую можно рассчитывать, или будто бы сексуальное вожделение (уже в детстве!) безгранично, следовательно, оно представляет угрозу и может быть удовлетворено только в борьбе с кем-то (или чем-то) более сильным (отец, смертельная опасность).

Как видно из этого толкования, рассмотрение сексуального невроза все снова и снова приводит нас к руководящей фикции, которая представляется сексуальной – или же терапевт представляет ее таковой, – и в этой связи мы обнаруживаем способ апперцепции, действующий по сексуальной схеме: невротик, а часто и «нормальный», пытается постичь и понять мир и его явления в каком-то сексуальном образе. Наши дальнейшие исследования позволяют обнаружить, что эта сексуальная схема, осуществляющаяся также в языке, нравах и обычаях, лишь представляет собой в видоизмененном виде более глубокую и универсальную схему более древнего происхождения – антагонистический способ апперцепции «мужское – женское», «верх – низ»[88]88
  См. сон Гиппия, описанный Геродотом (Геродот. История. Книга VI. Эрато, с. 107): «…Гиппий, сын Писистрата… вел варваров к Марафону. В минувшую ночь Гиппий видел такой сон: ему приснилось, будто он спал со своей собственной матерью. Сон этот он истолковал так, что он вернется в Афины, отвоюет себе власть и затем окончит свои дни в старости на родной земле». Таким образом, «эдипов комплекс» – это символ желания господства. У римлян тоже обнаруживается, что «половой акт» – символ завоевания, победы. – Прим. автора.


[Закрыть].

Извращенные влечения, позже закрепившиеся психически, берут свой материал и направление из безобидных физических ощущений – и ошибочных суждений в детстве, – которые пациенты, в случае надобности, особенно высоко ценят и воспринимают наподобие сексуальных из-за возможного удовольствия, доставляемого ими. Психологу не подобает вставать на такую же позицию, следовать такому же способу апперцепции в качестве основного или использовать в своих построениях вместо некой фикции реальные сексуальные компоненты, как это делает пациент. Задача психолога, напротив, состоит в том, чтобы разоблачить эту попытку невротика ориентироваться как поверхностную, разрушить ее как фиктивную и ослабить чувство неполноценности, которое судорожно толкает человека по направлению к тому, чтобы он осуществил мужской протест окольным путем. Извращение – всегда знак того, что человек отклоняется от нормы из страха быть задетым в своем тщеславии. Похожие структуры обнаруживаются при навязчивой склонности к мастурбации, при чрезмерной привязанности к близким или дальним кровным родственникам, при педофилии и геронтофилии, при импотенции, отсутствии эякуляции и фригидности, последняя, по сути, представляет собой неспособность к слаженным действиям.