Читать книгу "Невротический характер"

Апперципирующая память, столь сильно влияющая на нашу картину мира, работает, таким образом, как бы со схемой, со схематической фикцией, и этой фикции соответствуют также выбор и моделирование наших ощущений, восприятия и представления нашего опыта и памяти, а равно и тренировка всех наших врожденных влечений и способностей, пока они не превратятся в пригодные для нас психические и технические навыки, автоматизмы и готовности. Способ работы нашей сознательной и бессознательной памяти и ее индивидуальная структура подчиняются личностному идеалу и его меркам. Отсюда мы смогли показать, что, будучи руководящей фикцией, он предназначен для решения жизненных проблем, как только чувства неполноценности и незащищенности требуют компенсации. Этот фиксированный ориентир наших устремлений, ни в какой мере не относящийся к реальности, является, безусловно, решающим для психического развития, поскольку он дает нам возможность передвигаться в хаосе мира, как это делает ребенок, когда учится ходить и при этом крепко удерживает взглядом какую-то конечную точку, которую необязательно достигнет. Еще более крепко невротик держится за своего бога, своего идола, свой личностный идеал и цепляется за свою направляющую линию, при этом намеренно упуская из виду действительность, тогда как здоровый человек всегда готов отказаться от этого вспомогательного средства, этого костыля, и непредвзято считаться с реальностью. Невротик в этом случае похож на человека, который взирает снизу вверх на Бога, дает ему советы, а потом с верой уповает на то, что Господь будет направлять его; он распят на кресте своей фикции. Здоровый человек тоже может и будет создавать свое божество, и он тоже чувствует, что его тянет вверх, но он никогда не теряет из поля зрения действительность и соотносит с ней свои расчеты, когда дело доходит до какой-то деятельности и творчества. Невротик же находится под гипнотическим воздействием своего фиктивного жизненного плана.

Но в любом случае установленный за пределами реальности личностный идеал (от замены этого понятия понятием «Я-идеал», как предлагает Фрейд, предпочтительно отказаться по нескольким причинам) остается действенным, и это ясно из направленности внимания, интереса, из тенденции каждый раз выбирать точки зрения, заданные изначально. Целевая установка в нашем психическом поведении и созданные ею готовности обусловливают то, что начатые действия обрываются на определенной дистанции от цели, что произвольные и непроизвольные импульсы, как подчеркивает Циен[89]89
  Циен, Теодор (1862–1950) – немецкий психиатр, психолог, философ.


[Закрыть], всегда нацелены только на достижение определенного эффекта, и мы, по выражению И. П. Павлова, вынуждены принять, что органы функционируют разумно. Создается такое впечатление, что то, что всегда понималось философами и психологами как принцип телеологии[90]90
  Телеология – учение о цели и целесообразности. Противопоставляется детерминизму – учению о причинной обусловленности явлений. – Прим. Э. Соколова.


[Закрыть], есть расчетливая попытка ориентироваться на какую-то точку, принятую за фиксированную.

Естественным отбором невозможно объяснить все эти результаты, заново и по-другому проявляющие себя при любой случайности. Наш опыт неизбежно заставляет признать все эти явления зависимыми от бессознательно действующей фикции; в пределах ее ослабленной сознательно иррадиации мы находим конкретные конечные цели, по которым в итоге ориентируемся для понимания наших переживаний и действий.

Легче показать детали этой руководящей фикции, чем назвать саму эту фикцию, фиктивную конечную цель. Предыдущие психологические исследования выявляли разные конечные цели. Для нашего рассмотрения будет достаточно критически обсудить две из них. Большинство авторов полагали, что всеми человеческими поступками и волевыми побуждениями правят чувства удовольствия и неудовольствия. Поверхностный анализ вроде бы подтверждает их правоту, так как человеческая психика действительно склонна к поиску удовольствия и избеганию неудовольствия. Но основа у этой теории шаткая. Нет меры для ощущений, доставляющих удовольствие, да и для ощущений вообще. Не бывает такого восприятия, такого действия, которые, не различаясь по времени и месту, не могли бы у одного человека возбудить удовольствие, а у другого – неудовольствие. И даже примитивные ощущения физического удовлетворения градуированы и сами по себе, и по степени насыщения, и в связи с культурными направляющими линиями, так что лишь большие лишения могут сделать удовлетворение целевой точкой. Если же такие лишения наступают, то должна ли психика терять свои направляющие линии? Психика нуждается в ориентировании и обретении безопасности, а для достижения этого требуются более твердая опора (чем шаткий принцип удовольствия) и более фиксированный центр внимания, чем такая цель, как получение удовольствия. Невозможность ориентироваться на них и вымерять по ним свое поведение заставляет даже ребенка прекратить подобные попытки. Наконец, это злоупотребление некоей абстракцией, когда из разнообразно скомбинированных психических движений поиск удовольствия извлекается посредством petitio principii[91]91
  Предвосхищение основания (лат.) – логическая ошибка, состоящая в принятии недоказанной предпосылки, из которой «строго» выводится следствие. – Прим. Э. Соколова.


[Закрыть] в качестве ведущего мотива только потому, что уже до этого каждое влечение объявлялось либидинозным, то есть направленным на поиски удовольствия.

Шиллер, изучавший философию Канта, прозорливо допускал, что по крайней мере в будущем житейскими делами будет править «философия», при том что пока еще мир управляется «голодом и любовью»[92]92
  См. стихотворение Ф. Шиллера «Мудрецы» (Weltweisen – дословно «мировые пути»): …Und daß der Reif nie springet. / Einstweilen, bis den Bau der Welt / Philosophie zusammenhält, / Erhält sie das Getriebe / Durch Hunger und durch Liebe. Природа неотступно / Сама крепит взаимосвязь, / На мудрецов не положась. / И чтобы мир был молод, / Царят любовь и голод! – Пер. Л. Гинзбурга.


[Закрыть]. Но правление сексуальности, по Фрейду, или, что для него одно и то же, либидо, обобщенно приписываемого любви, – это насилие над логическим мышлением и само по себе фикция дурного свойства. Возведенная в догму, она должна привести к слишком большим противоречиям и искажению понятий, потому что чересчур контрастирует с действительностью. Наконец, понятие «любовь» сегодня еще слишком мало дифференцированно. Оно используется для многих побуждений социального чувства, и они существенно отличаются друг от друга. Но при некритическом употреблении к нему легко примешиваются обертоны, которые имитируют исключительную связь с сексуальностью. Из этой языковой неточности (родительская любовь, детская любовь, супружеская любовь, любовь к себе, любовь к отечеству и т. д.) и возникло ошибочное воззрение Фрейда. Он просто нашел во всех этих отношениях то, что уже до этого бессознательно вложил эротическими обертонами в понятие «любовь», – либидо.

Труднее, кажется, развенчать примат «инстинкта самосохранения», тем более что этот принцип наделен, с одной стороны, дополнительными телеологическими вспомогательными конструкциями, а с другой – мощью дарвиновской теории естественного отбора. Однако в любой момент сплошь и рядом происходит так, что мы совершаем поступки, которые нарушают как принцип самосохранения, так и принцип сохранения вида, что нам дозволен некоторый произвол оценивать выше или ниже значение как удовольствия, так и самосохранения, что мы зачастую даже отказываемся, полностью или частично, от самосохранения вплоть до желания умереть, как только в игру включается удовольствие или неудовольствие; что мы, с другой стороны, часто воздерживаемся от получения удовольствия, как только нам самим или нашему чувству самости угрожает какой-то ущерб. Каким же образом оба этих, безусловно действенных, стимула подчиняются главной линии, ведущей к повышению личностного чувства? Два разных взгляда на это соответствуют двум типам людей (и этот ряд можно продолжить): один из них не может обходиться для своего личностного чувства без какой-то доли удовольствия, а для другого важнее всего сама жизнь, и он помышляет о бессмертии. Отсюда происходят модифицированные способы апперцепции, обусловливающие антагонистическое мышление по схемам: «удовольствие – неудовольствие» или «жизнь – смерть». Одни не могут обесценить удовольствие, другие – жизнь. В идее зачатия, которая опять же обдумывается антагонистически, по схеме «мужское – женское», оба этих типа сближаются и ищут свое выражение в направлении «мужского протеста». Что же касается невротиков, то один тип старается компенсировать свое чувство неудовольствия из-за неполноценности органов, а другой вырос в страхе перед гибелью, перед преждевременной смертью. Тому и другому мировоззрение предоставляет только фрагменты целостной картины, у того и другого душа отчасти страдает дальтонизмом, но при этом часто бывает более прозорливой, подобно дальтоникам с их представлением о цвете.

В заключение этого критического обзора укажем на безусловный примат воли к власти, руководящей фикции, которая включается тем резче и формируется тем раньше, часто на скорую руку, чем острее выступает на передний план чувство неполноценности у органически неполноценного ребенка. Личностный идеал создается предохранительной тенденцией как ориентир и фиктивно несет в себе все достижения и дарования, в которых предрасположенный ребенок полагает себя обделенным. Эта усиленная, по сравнению с нормой, фикция регулирует сообразно себе память, а также черты характера и готовности. Невротическая апперцепция следует образной схеме, работающей с сильными противоположностями, группировка впечатлений и ощущений происходит в соответствии с ложными и надуманными оценками, и всегда присутствует стремление к некоему идеальному паритету.

В самой сущности невротической фикции, возвеличенного личностного идеала заложено то, что ее видят то как «абстрактный механизм», то как «конкретный образ», как фантазию, как идею. В первом случае нельзя упускать из виду символичность представления и его связь с компенсированным чувством неполноценности, а во втором прежде всего нужно разглядеть главную составляющую психической динамики – движение «наверх». Пока мы не примем во внимание при анализе психогенного заболевания это главное стремление «наверх», сущность болезни останется для нас не ясна; какими бы полными ни были знания психотерапевта, без отнесения к личностному идеалу вторичных направляющих линий – получение удовольствия, самосохранение, аффективность (Блейлер), а также тех ориентиров, которые произрастают из органической неполноценности (Адлер), наше понимание несовершенно: «И видит их, да жаль: духовная их связь / Тем временем исчезла, унеслась!»[93]93
  Гёте И. Фауст. Сцена 4. – Пер. Н. Холодковского.


[Закрыть]

Неудивительно также, что руководящему личностному идеалу в разных случаях принадлежат одновременно разные, чаще всего сразу несколько, акцентуаций, поскольку они происходят из неполноценностей разных (обычно многих) органов. Предварительная, безусловно, несовершенная схема, пока без поправок на социальное чувство и больше соответствующая абстрактной психике нервнобольных, нежели структуре здоровой души, могла бы выглядеть следующим образом:

В этой схеме необходимо продумать самые разнообразные связи, чтобы она соответствовала своему назначению и ее можно было применять для поверхностной ориентировки. Вместо этих связей и большого количества записей мы хотим обсудить некоторые характерные феномены и то, как они завуалированы социальным чувством, феномены, представляющиеся важными для понимания неврозов и невротического характера.

Любая из абстрактных направляющих линий невроза и лежащий в ее основе психический механизм могут быть доступны сознанию в каком-то образе воспоминаний. Такой образ может возникнуть из остатков детских переживаний, или это может быть продукт фантазии, какой-то формы проявления предохранительной тенденции. Иногда он представляет собой символ, как бы ярлык для обозначения способа реагирования и порой образуется или преобразуется лишь со временем, зачастую уже в развитом неврозе. Этот символ, очевидно, является эффектом экономности мышления – по принципу наименьшего расхода сил (Авенариус[94]94
  Авенариус, Рихард (1843–1896) – швейцарский философ, основатель нового учения, которое он назвал эмпириокритизмом.


[Закрыть]) – и никогда не бывает значим как содержание, а только как абстрактная схема или остаток какого-то психического события, в котором однажды осуществилась судьба воли к власти. Никогда не следует истолковывать эту схематичную фикцию иначе чем аллегорически, какой бы конкретной она ни казалась. В ней отражается реальный составной элемент переживания вместе с некоей «моралью», и оба удерживаются воспоминанием ради безопасности действий – либо как напоминание, чтобы лучше держаться направляющей линии, либо как предубеждение, чтобы не отклоняться от нее. Никакой из этих образов воспоминаний, ни одна из этих детских фантазий никогда не являются патогенными, как, скажем, психическая травма, а начинают действовать лишь тогда, когда возникает невроз, когда чувство сильного умаления личностного чувства приводит к мужскому протесту и тем самым к более тесному смыканию с давно образовавшимися компенсаторными направляющими линиями, которые можно обнаружить уже в этом воспоминании. Лишь тогда подходящие образы воспоминаний извлекаются из давнего прошлого и становятся значимыми из-за их применимости для того, чтобы отчасти делать возможным, а отчасти интерпретировать невротическое поведение.

Сюда относятся прежде всего готовности к боли, страху и аффекту, в основе которых лежат такого рода воспоминания и которые могут исполняться галлюцинаторно и уподобляться как оптическим, так и акустическим галлюцинациям. Понятно, что чаще всего это будут типичные воспоминания, по возможности родственные направляющей линии, приблизившиеся к ней, потому что для придерживающегося этой линии невротика они представляют или активируют малые или большие обходные пути, которые он должен выбрать, чтобы вознести свое личностное чувство[95]95
  Поэтому индивидуальная психология придает большое значение пониманию самых ранних детских воспоминаний и доказывает, что они представляют собой предательские знаки из того времени, когда выстраивался жизненный стиль. – Прим. автора.


[Закрыть]. Невротическая психика характеризуется лишь более сильным прикреплением к направляющей линии, более сильным вчувствованием в нее. А противоречия с реальностью, произрастающие из этого конфликты и необходимость добиться социальной значимости и власти способствуют появлению симптомов. Еще отчетливее это становится видно в психозе, где направляющая линия проступает очень резко и где только, так сказать, ради доказательства собственной неспособности к чему бы то ни было предпринимается переистолкование действительности и происходят демонстрации. В обоих случаях больной ведет себя так, как будто всегда имеет перед глазами конечную цель. В случае невроза он преувеличивает и пытается преодолеть реальные препятствия, мешающие возвышению его личностного чувства, либо обходит их под каким-нибудь предлогом. Психотик же, накрепко привязанный к своей идее (идее фикс), пытается изменить действительность или не замечать ее в угоду своей ирреальной точке зрения. Фрейд, почитаемый во многом за раскрытие символики в неврозе и психозе, обращал внимание на обилие таких символов. К сожалению, он ограничился лишь вскрытием имеющейся в них или возможной сексуальной формулы либо измыслил ее, но не проследил более важное ее разрешение в динамическое событие мужского протеста, в страстное устремление «наверх». Для него смысл невроза исчерпывался превращением либидинозных влечений, тогда как на самом деле за этой символикой следует искать видимость повышения личностного чувства или навязчивое желание повысить его.

Мы описали руководящий личностный идеал как фикцию, отвергнув тем самым его реальную значимость, но все-таки вынуждены признать, что он, пусть и нереальный, тем не менее имеет огромное значение для жизни и психического развития. Это кажущееся противоречие с блеском разрешил Файхингер в своем произведении «Философия „как если бы“» и признал, что фикция хотя и противоречит реальности, однако она необходима для развития науки. В психологии неврозов я указывал на эту странную взаимосвязь, нашел существенное подтверждение ей у Файхингера и укрепился в своих взглядах. Теперь я могу еще кое-что сказать о фикции личностного чувства, что прольет свет на ее сущность и значение, а также на форму ее проявления в психике. Прежде всего она есть абстракция и сама по себе уже может считаться признаком антиципации[96]96
  Антиципация – предвосхищение, предугадывание событий, заранее составленное о чем-то представление.


[Закрыть]. Она, так сказать, маршальский жезл в ранце маленького солдата[97]97
  Для психологов с острым чутьем замечу, что сравнения из военной жизни я привел здесь намеренно. При армейском воспитании отправная точка и фиктивная цель сближены, их легче обозреть, и каждое движение тренирующегося солдата становится готовностью, чтобы превратить первичное чувство слабости в чувство превосходства. – Прим. автора.


[Закрыть] и, таким образом, как бы предварительный взнос, которого требует примитивное чувство безопасности. Фикция образуется при одновременном мысленном устранении разрушительных неполноценностей и препятствующих реалий, как это происходит каждый раз, когда психика, будучи в бедственном положении, ищет выход и безопасность. Мучительно ощущаемая неуверенность редуцируется до самой малой своей степени и превращается в свою полную противоположность, в свою антитезу, которая, опять же будучи фиктивной целью, становится ориентиром для всех желаний, фантазий и устремлений. Потом эта цель для наглядности должна быть конкретизирована. Реальные лишения, скажем ограничения в питании в детстве, ощущаются как абстрактное «ничего», как нехватка, в противовес которой ребенок хочет добиться «всего», изобилия, пока не приблизит мысленно эту цель в лице отца, в образе сказочного богача, облеченного властью монарха. Чем интенсивнее и дольше ощущалась эта нехватка, тем сильнее становится фиктивный абстрактный идеал и тем выше он помещается, и исходя из него начинается формирование и расстановка имеющихся психических сил на предварительные позиции для оформления готовностей и черт характера. А затем личность несет в себе требуемые ее фиктивной целью черты характера; так характерная маска античного актера должна была соответствовать финалу трагедии.

Если мальчик сомневается в собственной мужественности – потому что любой конституционально неполноценный ребенок чувствует свое сродство с девочкой, – то он выбирает себе такую цель, которая обещает ему власть над всеми женщинами (а обычно и над всеми мужчинами). Этим уже очень рано определяется его отношение к женщинам. Он всегда будет склонен реализовывать свое превосходство над женщиной, недооценивать и принижать женский пол, он постарается, образно говоря, наложить руку на мать, что часто проявляется у невротически предрасположенного ребенка в каком-то физическом или психическом жесте; он будет в игровой форме имитировать мать, чтобы по контрасту с этим вчувствоваться в мужскую роль. Это уже невротическая черта, когда эти детские установки застывают, когда становится явным педантичное, принципиальное поведение и когда раздраженное властолюбие ребенка ищет похожего отклика, такой же защищенности для своего личностного чувства, какие он находил у матери. Именно к этой невротической ригидности неуверенного человека относится известное высказывание Ницше: «Каждый носит в себе образ женщины, воспринятый от матери; этим определяется, будет ли человек почитать женщин вообще, или презирать их, или в общем относиться к ним равнодушно». И нужно признать, что к этому типу принадлежит большинство людей. Среди них много таких, кто даже был отвергнут своей матерью и с тех пор опасается такого же унижения со стороны любой женщины и требует чрезмерной преданности. То, что Фрейд называет «комплексом инцеста», есть искусственный продукт. Появление реальных инцестуозных влечений связано с невротическим социальным страхом, они представляют собой последнюю попытку «подорвать» человеческое общество, которое ради себя самого объявило инцест вне закона, так же как и мастурбацию.

В жизни и развитии человека нет ничего, что вводилось бы в действие с такой же скрытностью, как сооружение личностного идеала. И самая главная причина этой скрытности заключается в воинственном, чтобы не сказать злонамеренном, характере данной фикции. Она возникла при беспрестанном соизмерении и взвешивании преимуществ других людей и поэтому, в соответствии с принципом противоположности, лежащим в ее основе, вынуждена иметь своей целью дискредитацию других. Психологический анализ нервнобольных всегда вскрывает присутствие тенденции к обесцениванию, направленной суммарно против всех. Воинственные наклонности[98]98
  См.: Adler A. Der Aggressionstrieb im Leben und in der Neurose // Heilen und Bilden. – Прим. автора.


[Закрыть] регулярно проявляются в корыстолюбии, зависти, страстном желании превосходства.

Но фикцию торжества над другими можно использовать и принимать в расчет, только если она не мешает с самого начала завязывать отношения. Поэтому она уже очень рано должна стать неузнаваемой, маскироваться, поскольку в противном случае упразднит сама себя. Эта маскировка происходит путем создания контрфикции, которая управляет в первую очередь видимым поведением, но под ее воздействием можно приблизиться к реальности и признать действенную силу последней. Эта контрфикция, будучи постоянной корректирующей инстанцией, преобразует форму руководящей фикции, заставляя считаться с собой, придавая реальный вес будущим социальным и этическим требованиям и тем самым обеспечивая здравомыслие, то есть общепринятые мышление и поведение. Контрфикция – это своего рода страховка для направляющей линии к власти, и гармония между обеими фикциями, их взаимная совместимость – признак психического здоровья. В контрфикции «работают» опыт и обучение, социальные и культурные формулы, традиции общества. В периоды подъема, безопасности, нормы, мира контрфикция является формообразующей силой, которая блокирует воинственные и аффективные готовности и выравнивает черты характера с учетом окружающей обстановки. Когда же растет неуверенность, когда возникает чувство неполноценности, то эта контрфикция становится все более абстрактной и обесценивается реальностью, мобилизуются определенные готовности, все больше проступает невротический, принципиальный характер и вместе с ним чрезмерно повышенное личностное чувство. Это, несомненно, триумф человеческого остроумия: помочь прорыву руководящей идеи власти, приспособив ее к контрфикции социального чувства, блистать скромностью, победить смирением и подчинением, смирить других собственной добродетелью, атаковать других собственной пассивностью, причинить другим боль собственным страданием, добиваться мужской цели женскими средствами, сделаться маленьким, чтобы казаться большим, обеспечить собственную выгоду, ссылаясь на социальное чувство. Но именно таковы искусные трюки невротиков.

Не могу не сказать несколько слов о значении самого первого восприятия и ощущения неполноценности и незащищенности как абстракции. Столь же абстрактным является установление некоего фиктивного ориентира и сотканного затем между этими двумя точками жизненного плана. Мы нередко отмечали применительно к нервозной психике, что уже одна только сильно ощущаемая незащищенность принуждает выносить целевую точку все дальше за пределы реальности, ставить ее выше, требовать все более сильных доказательств полноценности и сверхзначимости. К этому добавляется еще и то, что неполноценные органы чувств посылают качественно и количественно измененные сигналы, исполнительные органы тоже функционируют иначе, в основном в смысле ограничения, и в результате самооценка, идеальный образ, картина мира и жизненный план неизбежно формируются в направлении более сильной, по сравнению с нормой, абстракции, более сильного отказа от идентичности с реальностью. При этом, однако, компенсация и сверхкомпенсация могут иногда приблизить картину мира к реальности, как это бывает с великими достижениями художественной натуры[99]99
  См.: Freschl R. Zur Psychologie des Künstler // Der Friede. Wien, 1918. – Прим. автора.


[Закрыть]. Но завышенный личностный идеал, в сильной фиксации приближенный к богоподобию, так часто придающий сущности и поведению невротиков и психотиков легкий или выраженный гипоманиакальный оттенок – если еще не обозначились идеи собственной малости, идеи преследования, – вызывает некую внутреннюю уверенность, без каковой было бы невозможно установить целевую точку и как следствие чувство своего предназначения. В фазе возрастания незащищенности это чувство заметно усиливается, и тогда отчетливо проступает его значение: как предвосхищение руководящей фикции, своего рода предоплата.

Густав Фрейтаг[100]100
  Фрейтаг, Густав (1816–1895) – немецкий писатель.


[Закрыть] в «Воспоминаниях моей жизни» так описывает этот важный компонент работы этих двух тенденций, компенсаторной и предохранительной:

«Но мне стало трудно попадать по мишени. На занятии я сказал Оэлсу, что очень близорук. Когда я на каникулах пожаловался на это отцу, он посоветовал мне все-таки обходиться без очков и рассказал о беспомощности одного теолога, который как-то утром, лежа в кровати, умолял моего отца поискать его очки, потому что без них не мог найти свои штаны. Я послушался совета и пользовался очками только в театре и в музеях, рассматривая картины. Я старался преодолеть те затруднения, которые этот недостаток причинял мне в обществе, и простодушно проходил мимо того, что могло бы взволновать более зоркого наблюдателя. Часто я был лишен радости созерцать великолепие цветов и нарядов, примечательные лица и женскую красоту, лучистый взгляд, милое приветствие издалека, в то время как другие наслаждались всем этим. Но поскольку душа ловко приспосабливается при недостатках органов чувств, я очень рано научился хорошо понимать такие проявления жизни, которые попадали в поле моего зрения, и догадываться о многом[101]101
  Это ли не один из путей в искусство? – Прим. автора.


[Закрыть], что видел неотчетливо; ограниченность зрения позволяла мне обрабатывать воспринимаемое спокойнее и, может быть, глубже. В любом случае потеря была больше, чем выигрыш. Но отец мой оказался в чем-то прав: мои глаза всю жизнь неизменно сохраняли остроту взгляда вблизи».

Подстрекаемые предохранительной тенденцией, подобного рода визуальные фантазии в конечном итоге значительно абстрагируются от действительности, и тогда, с той же целью, что и в приведенном выше примере, формируется визуально-галлюцинаторная способность, которая, если речь идет о создании какого-то предохраняющего напоминания или самопоощрения, может проявляться и вне состояния сна. Тогда абстракция, как и антиципация, прогрессирует, и у телепатов, спиритов или натур типа Кассандры это может привести к известным, поразительным патологическим проявлениям. Как и всегда, мощный стимул к такому выходу за установленные для людей пределы задается мучительным чувством неполноценности, которое приписывает другим людям более острое зрение, вплоть до такой степени, как будто они могут видеть нечто сокрытое, исследовать самое нутро. Предохранительная тенденция ребенка с его скрытностью может очень рано использовать именно этот момент и действовать исходя из предпосылки, будто другие проникают ему «в сердце», способны разгадать его сокровенные мысли; эта предпосылка зачастую выступает в неврозе и психозе как трюк и сто́ит столько же, как и чрезмерное чувство вины и невротическая добросовестность, предназначенные для того, чтобы предупредить возможное умаление личностного чувства, позор, наказание, насмешки, унижение, женскую роль, и все это заходит так далеко, что всякая активность может быть утрачена.

Более сильная способность невротика к абстракции, вчувствованию и предвосхищению лежит в основе не только его галлюцинаций, симптомообразования и сновидений, но и кажущегося перенапряжения органических функций, которое он путем тенденциозной переоценки превращает в воинственную готовность. Кроме того, невроз усугубляют абстрактное предвидение и «думание наперед», из которых развивается регулярно встречающаяся у пациентов невротическая осторожность, благодаря чему невротик постоянно держит под контролем все возможности переживаний, группируя их по принципиальной, резко антагонистической схеме «триумф – поражение». Или же он завораживает окружающих демонстрацией своей повышенной чувствительности, граничащей с галлюцинациями, – к запахам, шуму, прикосновениям, температуре, вкусовой и болевой чувствительности, брезгливости и постоянно согласовывает все свои начинания с фиктивной мужской направляющей линией, давая понять, что он хочет, чтобы его мерили другой меркой. Сумасбродства и суеверия, аранжированная убежденность в фатальности рока, прочно укоренившаяся вера в собственную неудачливость служат все той же предохранительной тенденции, которая конструирует доказательства того, что личность никогда ни за что не отвечает и что во всем необходима осторожность. В этом же направлении действует галлюцинаторное пробуждение страха, которое невротик сплошь и рядом использует в качестве оружия и защиты.

Доказательства того, что черты характера, равно как и аффективные готовности обслуживают руководящую фикцию, представлены в данной книге в самом широком объеме. Ведущая круто вверх направляющая линия невротика форсирует использование как раз таких особенных средств и жизненных форм, которые и описываются весьма расплывчатым понятием «невротический симптом». Мы найдем среди них предохранительные устройства на отдаленных местах, приводящие в движение невротическую систему отношений, блокировочные устройства и «бои прикрытия», обеспечивающие победу главного импульса – воли к власти, а также вновь – часто малопонятные – обходные пути, сравнимые с тайными тропами, не позволяющие потерять направляющую линию, если прямолинейный путь к мужскому триумфу представляется невозможным. Часто наблюдается чередование невротических проявлений, похожих на отбор проб, предваряющих более тяжелый симптом, который будет гарантировать созвучие с руководящей идеей. Эти проявления и их психогенез я тоже предполагаю представить в настоящей работе достаточно широко со всеми их взаимосвязями. Все эти феномены основаны на давно проработанных и подготовленных способностях, сверхценность которых подкрепляется невротической апперцепцией и обосновывается их пригодностью для борьбы за идеальное личностное чувство. Сами эти приготовления имеют место в начале невроза, сопровождают построение личностной идеи и подгоняются под нее. Яснее всего они видны в сохраненных воспоминаниях детства, в часто возвращающихся сновидениях, в мимике и внешнем облике, в играх детей и их фантазиях о будущей профессии и о будущем вообще.

Суть высоко вознесенной руководящей идеи заключается в том, что она отчуждает своих носителей, невротиков, от действительности. Нередко это состояние проявляется в «чувстве чуждости», которое, однако, опять же переоценивается и тенденциозно применяется, чтобы в небезопасной ситуации можно было осторожно отступить. Казалось бы, в противоречие этому «Назад!», иногда в какой-то ситуации возникает неоправданное чувство, что она уже случалась раньше, чувство «дежавю», часто для того, чтобы предостеречь или поощрить к чему-то в якобы аналогичных обстоятельствах[102]102
  Чувство чуждости и чувство «знания ситуации» в неврозе аналогичны предостережению и одобрению внутреннего голоса в сновидении, в галлюцинации и в психозе. Первое демонстративно указывает на то, что пациент не «стоит ногами на земле», что он чувствует себя почти уже высшим существом, которому жизнь ничего не предлагает. Смежными являются похожие, также происходящие от высокомерия, обыденные ощущения, такие как: быть как во сне, быть словно оглушенным, быть «другим» и т. д. Родство этого состояния с замыканием в себе, с сумеречным помрачением сознания, с делирием, но также и с экстазом нельзя не признать. Эта способность избежать включения в социум, «деперсонализации», связана с почти полным подавлением социального чувства. Высокомерие, гонор берут на себя почти исключительное руководство. При этом утрачиваются логика, способность к созиданию и узы человеческой души. – Прим. автора.


[Закрыть]. У невротических школьников я порой наблюдал, как они, под влиянием чувства своего предназначения, вызывались отвечать на совершенно неизвестный им вопрос и терпели полную неудачу.

Подобные переживания заставляют невротика воспринимать это временами возникающее чувство «знания ситуации» как крайне подозрительное, как будто оно имеет долгое «кислое» послевкусие. Сохранение себя посредством преувеличенной личностной идеи и застревание на ней обусловливают ощущение или даже реальный факт некоторой отчужденности от мира, которая, правда, обычно тенденциозно преувеличивается. Боязнь всего нового, малоподвижность, неловкость, застенчивость и замкнутость сопровождают невротика, отторгающего действительность и общество, и всегда демонстрируют его стремление истолковать реальность на свой лад, переделать, переконструировать ее, воспринимать ее как враждебную и ничтожную, одновременно обнаруживая недостаток у него социального чувства. Этот недостаток тоже требует компенсации и в более или менее легких случаях находит ее в контрфикции, которая в абстрактной, чаще всего в навязчивой форме старается переоценить значение реальности, чтобы из преувеличенной боязни ошибок и поражения создать готовности на все случаи жизни. Колебание между идеалом и действительностью утрированно выражается в невротической психике, причем скептицизм, как парадигма некоего тормозного устройства, подготавливает невротика к поиску «единственной истины», его конечной цели. Либо он педантично держится за внешние формы, как за фетиш, и переоценивает их, как будто они являются гарантией его безопасности. Думаю, следующий отрывок из писем Ф. Хеббеля[103]103
  Хеббель, Фридрих Кристиан (1813–1863) – один из крупнейших немецких драматургов.


[Закрыть] указывает на эту черту[104]104
  Werner R. M. Aus Hebbels Früezeit // Österreichische Rundschau, 1911. – Прим. автора.


[Закрыть]: