Читать книгу "Невротический характер"

Чаще всего эта усиленная черта характера нужна еще для того, чтобы невротик мог войти в соприкосновение с «врагом», чтобы назрели такие ситуации, в которых он вступит в конфликт с окружающими, после чего выдвинет им «справедливые» упреки. Одновременно эти вечные упреки служат для того, чтобы он мог держать настороже свои чувства, свое внимание и доказать себе, что им пренебрегают, с ним не считаются. Эту черту у некоторых невротиков находят уже в детстве, когда она помогает вменить что-нибудь кому-нибудь в обязанность. Например, мать в течение длительного времени должна каждый вечер складывать одежду строго определенным образом, она должна всегда присутствовать, соблюдать паритет в обращении с детьми и т. д. В этом случае невротическая акция часто выливается в такую форму, что пациент идет по жизни как живой укор, обнаруживая и свои пороки, и одновременно несправедливость других людей.

Подобным образом часто буквально во всем проявляются страх и робость, и тут я, в противоположность всем другим объяснениям, вынужден настаивать, что психический феномен страха возникает при любой угрозе физического ущерба из галлюцинаторного возбуждения некоей готовности, которая в детстве развивается соматически из маленьких зачатков. Но позднее, особенно в неврозе, этот феномен обусловлен конечной целью: избежать принижения личностного чувства, подчинить себе других людей и позволить себе избавиться от требований жизни, проникнувшись тревожным настроением. Страх – абсолютно разумная функция, которая, в какой-то части, как и вся жизнедеятельность, представляет собой стремление перейти из фазы чувства неполноценности к превосходству.

Легко понять, что все притязания могут достигать чудовищной степени и что достигнутое редко приносит удовлетворение. Можно смело предположить, что каждый невротик «хочет иметь все». Это жажда совпадает с его руководящей фикцией – быть самым сильным. Ему требуются только самые убедительные доказательства его превосходства. Если он не рискует ввязываться в какое-то предприятие, обещающее прибыль, а тем более пойти на преступление и совершить аморальный поступок, то это потому, что он опасается за свое личностное чувство. По этой же причине он часто боится лгать, но, чтобы чувствовать себя уверенно и не сбиться на ложный путь, может подпитывать в себе опасение, что способен на великий порок и великое преступление[59]59
  Что облегчается недостаточным социальным чувством, безразличием или ненавистью к ближним. – Прим. автора.


[Закрыть]. Присоединяющееся чувство вины в неврозе всегда направлено на все ту же конечную цель превосходства, как и чрезмерная религиозность. «У меня же есть совесть!» Либо же оно служит, чтобы уклониться от решения предстоящей задачи. «Угрызения совести неприличны», – писал Ницше[60]60
  Ницше Ф. Сумерки идолов, или Как философствуют молотом.


[Закрыть]. Похоже, он знал, о чем говорит.

Совершенно очевидно, что столь жесткое следование фикции означает ущерб для общества. Оно приводит к неспособности работать, к отстраненности из-за тенденциозных преувеличений и софистических измышлений.

Такие черты нервозных людей, как эгоизм, зависть, скупость, зачастую осознанная, их тенденция обесценивать людей и обстоятельства, проистекают из их чувства незащищенности и предназначены для того, чтобы защищать, направлять, подстегивать, превозноситься. А поскольку эти люди погружены в фантазии и живут будущим, то неудивительна и их рассеянность.

Настроение у них меняется в зависимости от игры воображения, которое то перебирает мучительные воспоминания, то взмывает в небеса в предвкушении триумфа, аналогично колебаниям и сомнениям, которые служат лучшим средством уклониться от принятия решения. Исключительную роль при этом играют чувствительность и пессимизм. Кроме того, отдельные черты характера, не чуждые человеческой психике вообще, под гипнотическим влиянием конечной цели тенденциозно усиливаются.

Раннее сексуальное созревание и влюбчивость – это формы выражения повышенной тенденции завоевывать. Мастурбация, импотенция и извращенные влечения лежат на направляющей линии страха перед партнером, страха принятия решения, при этом садизм представляет собой попытку сыграть мужчину-дикаря, чтобы заглушить чувство неполноценности, и, как и любая перверзия, это попытка робкого человека считать дурные привычки нормой. Гомосексуальность, которая в наши дни встречается все чаще и чаще, тоже можно понимать как бессознательное уклонение от ситуации, в которой тщеславию невротика угрожает опасность. Это положение индивидуальной психологии пока еще находится в противоречии с гипотезами других исследователей[61]61
  См.: Adler A. Das Problem der Homosexualitaet. München, 1917; см. также «О гомосексуальности» в: 1) Adler A. Praxis und Theorie der Individualpsychologie, 3. Aufl. München, 1927; 2) Adler A. Handbuch der normalen und pathologischen Physiologie. 1926. – Прим. автора.


[Закрыть].

До сих пор в качестве направляющей силы и конечной цели невроза, выросшего из чувства неполноценности, мы рассматривали возвышение личностного чувства, которое всегда пытается осуществиться с особенной мощью. При этом мы не упускали из виду, что это всего лишь форма выражения стремления и желания, истоки которых глубоко заложены в человеческой природе. Сама форма выражения и углубление этой руководящей идеи, которую можно было бы назвать «волей к власти» (Ницше), показывают нам, что компенсаторно здесь вступает в игру некая особая сила, которая стремится положить конец внутренней неуверенности, так свойственной человеку вообще. Жесткая формулировка, которая обычно проникает на поверхность сознания, помогает невротику обрести опорную точку, чтобы перевернуть все вверх дном. Не имеет большого значения, в какой мере невротик осознает эту движущую силу. Механизма он все равно не знает и к тому же не способен в одиночку объяснить и сломать свои поведение и восприятие, аналогичные детским. Это удается сделать только методом индивидуальной психологии, который позволяет нам разгадать и понять детскую аналогию с помощью таких средств, как абстракция, редукция и симплификация (упрощение), фиксируя почти бессодержательные душевные движения. При этом, как правило, оказывается, что невротик всегда воспринимает мир по принципу какой-нибудь противоположности, более того, в большинстве случаев он распознает и допускает только антагонистические отношения. Такое примитивное ориентирование в мире, в соответствии с антитезами Аристотеля или пифагорейскими антагонистическими таблицами, тоже происходит из чувства незащищенности и представляет собой простой логический трюк. К этому способу апперцепции, работающему по принципу антагонизма, сводится то, что я описывал как полярные, гермафродитические противоположности[62]62
  См.: Adler A. Der psychische Hermaphroditismus // Heilen und Bilden. – Прим. автора.


[Закрыть], Ломброзо – как биполярность, Блейлер – как амбивалентность. В этом нельзя усматривать, как это часто происходит, некую сущность вещей, это всего лишь примитивный метод работы, такая форма мировоззрения, при которой любой предмет, любая сила, любое событие соразмеряются с их аранжированными противоположностями.

Часто чем дальше продвигается анализ, тем отчетливее становится одна из пар противоположностей, первичную форму которой мы определили так: чувство неполноценности – возвышение личностного чувства. Ребенок делает примитивные попытки ориентироваться в этом мире и тем самым обезопасить себя, постигая все более ощутимые пары противоположностей. Среди таковых я регулярно находил две: верх – низ (первая), мужское – женское (вторая). И тогда, как правило, можно найти воспоминания, влечения и поступки, сгруппированные – с точки зрения пациента, а не в смысле универсальности такой группировки – следующим образом: неполноценность = низ = женское; мощь = верх = мужское. Такая группировка очень важна, ведь она, будучи сфальсифицированной и протежированной, позволяет создавать искаженную картину мира, в результате чего невротик всегда может придерживаться позиции «обойденного», произвольно расставляя акценты и аранжируя все, что для этого нужно. Естественно, здесь ему приходят на помощь переживания, связанные с его конституциональной неполноценностью, как и постоянно возрастающая агрессия со стороны окружения, беспрестанно подогреваемая нервическим поведением самого пациента.

Иногда у невротика отсутствует полное осознание его мнимого или реального поражения. Тогда обнаруживается, что признать поражение ему не дают его гордость и личностное чувство. Тем не менее он ведет себя так, как если бы принял к сведению это новое унижение, и можно объяснить его загадочный нервный припадок, только вникнув в этот факт. Извлечение таких «вытесненных» ощущений из бессознательного мало чем поможет исцелению, разве что в том случае, если пациент поймет детский механизм этой готовности к припадкам. Иногда происходит даже кажущееся ухудшение, причина которого в том, что пациент направляет свои готовности против врача, поскольку тот задел его личностное чувство и пытается раскрыть ему глаза.

Следует ответить на еще один важный вопрос: с чем связывает невротик свое чувство неполноценности? Так как пациент может уловить некоторую связь только при таких неполноценностях органов, которые навязчиво создают болезненные готовности, он постоянно строит догадки. Он не столько будет искать причину своей неполноценности, скажем, в нарушении секреции желез, сколько станет обвинять в этом свою слабость в целом: маленький рост, некрасивость, небольшие размеры или аномалии гениталий, недостаток совершенной мужественности, принадлежность к женскому полу, женские черты физического или психического свойства, родителей, наследственность, а иногда просто отсутствие любви, плохое воспитание, какие-то лишения в детстве и т. д. И как только пациент испугается принижения в какой-то ситуации или испытает его и обратится в бегство, его невроз манифестирует, что в нашем понимании означает обострение его готовностей на аналогичной, детской основе: его ставшие символическими мысли, готовности к ощущениям и к успеху будут вступать в действие как выразительные средства. Он, так сказать, получил прививку чувством неполноценности и анафилактически реагирует на любое уменьшение своего личностного чувства; в промедлении, колебании, сомнении и принижении других людей, женщин, всего человечества, так же как и во вспышке невроза или психоза, он находит убежище и защиту от огромного чувства неудовольствия, которое мог бы испытать, и от подтверждения отчетливо ощущаемой им неполноценности. Таким образом, нетрудно выделить и доказать типичные поводы для вспышки неврозов и психозов:

I. Поиски половых различий, неясное понимание собственной половой роли, сомнение в своей мужественности – все это возбуждает чувство неполноценности. Ощущение в себе черт, которые считаются женскими, и их группировка, гермафродитическая апперцепция, полная колебаний и сомнений, и гермафродитическая готовность. Готовность к женской роли и соответствующие психические жесты сообщают пациенту все бо́льшую пассивность, боязливое ожидание и т. д., но вызывают мужской протест, более сильную эмоциональность (Хейманнс).

II. Начало менструаций.

III. Дни менструации.

IV. Половой акт, мастурбация.

V. Наступление брачного возраста и заключение брака.

VI. Беременность.

VII. Послеродовый период и период лактации.

VIII. Климакс, снижение потенции, старение.

IX. Экзамены, выбор профессии.

Х. Смертельная опасность[63]63
  Здесь нужно упомянуть понимание военного невроза и военного психоза. Милитаристическая установка в военной неврологии должна была привести к трагическому результату – электрическим пыткам. – Прим. автора.
  Ф. Кауфманн, психиатр клиники Людвигсхафена, первым применил в конце 1915 г. электроток для лечения «военных невротиков». После заседания германских психиатров в Мюнхене 21–22 сентября 1916 г. «лечение по Кауфманну» получило признание в военных клиниках Центральных держав, в том числе и в Австро-Венгрии.


[Закрыть] и утрата кого-то из близких.

Все эти периоды и события усиливают или изменяют предварительные жизненные установки. Они связаны общим ожиданием новых, обязательно социальных, явлений, к которым невротик не вполне готов из-за недостаточно сформированного социального чувства, и потому они всегда означают для него новую борьбу, новую опасность поражения. Он тут же включает интенсивные защитные механизмы, крайний предел которых – самоубийство. Вспышки психозов и неврозов представляют собой усиление невротической готовности, в которой, как правило, присутствуют также защитные, «заградительные» черты характера: сверхчувствительность, повышенная осторожность, вспыльчивость, педантичность, упрямство, бережливость, неудовлетворенность, нетерпение и др. Поскольку эти черты легко обнаружить, они особенно подходят также для того, чтобы установить наличие какого-либо психогенного заболевания. Отстранение от предстоящих требований жизни, откладывание на потом решения какой-то жизненной проблемы или поиск смягчающих обстоятельств становятся вторичной, идеальной целью, к которой пациента толкают также его эгоизм и отсутствующий интерес к другим.

Выше мы пришли к заключению, что чувство незащищенности есть то, что вынуждает невротика все больше придерживаться фикций, направляющих линий, идеалов, принципов. Эти направляющие линии видятся и здоровому человеку. Но для него они modus dicendi, некий искусный прием, нужный для того, чтобы различать верх и низ, левое и правое, хорошее и плохое, и у него хватает объективности в момент принятия решения освободиться от этих абстрактных построений и считаться с реальностью. Для него явления мира не настолько распадаются на жесткие противоположности, напротив, он всегда стремится отделить свои мысли и поступки от ирреальной направляющей линии и привести их в соответствие с действительностью. Тот факт, что он вообще использует фикции как средство достижения цели, объясняется пригодностью фикции для решения жизненных задач. Иначе обстоит дело с невротиком, который подобно беспомощному ребенку, еще не приспособившемуся к миру, или примитивному разуму первобытного человека хватается за фикцию, как за соломинку, гипостазирует ее, произвольно придает ей ту же цену, что и реальности, и пытается осуществить ее в мире. Но она для этого не пригодна, и бывает еще хуже, если ее, как, например, в психозе, возводят в догму, антроморфизируют. «Поступай так, как будто ты совсем пропащий, как будто ты величайший, как будто ты окружен врагами». Символ, как modus dicendi, господствует в нашем языке и мышлении. Невротик воспринимает его буквально, а в психозе этот символ пытаются воплотить в жизнь. В своих работах по теории неврозов я всегда придерживаюсь этой точки зрения и подчеркиваю ее. По счастливой случайности я познакомился с гениальным трудом Файхингера «Философия „Как если бы“»[64]64
  Philosophie des Als Ob, Berlin, 1911. – Прим. автора.


[Закрыть] (Берлин, 1911), и оказалось, что так хорошо знакомый мне ход рассуждений невротика общепринят в научном мышлении.

Установив, что главная фиктивная задача невротика – это безграничное возвышение личностного чувства и что она буквально вырождается в эгоистическую «волю к видимости» (Ницше), мы можем сделать следующий шаг и концептуально рассмотреть эту жизненную проблему. Поскольку при поиске половых различий почти всегда отдается предпочтение роли мужчины, то уже очень рано мышление преобразуется в соответствии с противопоставлением «мужчина – женщина», что выливается для невротика в конкретную формулу: я должен поступать так, как будто я полноценный мужчина (или хотел бы им стать). Чувство неполноценности и его следствия идентифицируются с чувством «женственности», компенсаторно возникает навязчивое стремление удержаться в мужской роли, для чего в психической надстройке включаются соответствующие защитные механизмы, и смысл невроза зачастую выражается в двух противоположных основных мыслях: я женщина (или я как женщина), а хочу быть мужчиной. Эта руководящая конечная задача создает необходимые психические жесты и готовности, что отражается в манере держаться и поступках, но также и в физическом облике и мимике. И с этими подготовленными жестами, авангардом которых следует считать невротические черты характера – честолюбие, чувствительность, недоверчивость, враждебность, себялюбие, воинственность и т. д., – невротик противостоит жизни и людям, с явно повышенным напряжением выжидая момент, когда он покажет себя мужчиной. Большую роль играют «демонстрационные бои»: невротик проводит их, чтобы поупражняться, извлечь урок из других или подобных обстоятельств, стать осторожнее и на каком-то примере получить в руки обманчивые, как в сновидении, аргументы за то, что он может и не рисковать ввязываться в главную битву, а перенести арену борьбы. Сколько он при этом аранжирует, преувеличивает и обесценивает (в определенном смысле творя произвол), как он при этом подтасовывает факты и работает на осуществление своей фикции – это предмет особого разговора, и я изложил это в соответствующей части книги и в «Практике и теории индивидуальной психологии»[65]65
  Adler A. Praxis und Theorie der Individualpsychologie, 3. Aufl. München, 1927. – Прим. автора.


[Закрыть]. Но то, что в мужском протесте невротика изначально скрыта компенсирующая воля к власти, которая даже иначе оценивает ощущения и может превратить удовольствие в неудовольствие, видно по тем нередким случаям, когда прямолинейная попытка вести себя по-мужски наталкивается на большое сопротивление и приходится использовать обходной путь: выше ценится роль женщины, усиливается склонность к пассивности, проявляются мазохистские, пассивно гомосексуальные черты, с помощью которых пациент надеется приобрести власть над мужчинами и женщинами. Коротко говоря, мужской протест пользуется женскими средствами. А то, что этот искусный трюк продиктован волей к власти, видно по остальным невротическим чертам, которыми невротик добивается доминирования и превосходства в самой сильной форме. Но подобная апперцепция по шаблону «мужское – женское» привносит в невроз сексуальный жаргон, который нужно понимать символически и анализировать, который оттесняет эротику в направлении, соответствующем ядру личности.

Параллельным или доминирующим способом апперцепции у невротиков является пространственное противопоставление «верх – низ». Этой примитивной попытке ориентации, которую невротик обостряет и акцентирует, также находятся аналогии у примитивных народов. Но если мужской принцип легко идентифицировать с полноценностью, то по поводу тождественной идентификации понятия «верх» мы можем только догадываться. Существует некоторая вероятность, что тут имеется в виду ценность и значимость головы в противопоставлении к ногам. Еще более важным кажется мне то, что высокая оценка понятия «верх» и его тождественность с полноценностью происходят из страстного желания людей возвыситься, взлететь, то есть совершить невозможное. Универсальные мечты человечества о полете и все стремления в этом направлении, пожалуй, подтверждают такое предположение. И несомненно, имеет также значение то, что при половом акте позиция «сверху» ассоциируется с мужским принципом[66]66
  Это последнее скромное замечание, правильность которого любой психолог легко может проверить, Фрейд использует как повод, чтобы привязать к нему, как к некоему, может быть, устному высказыванию, несколько малозначимых критических слов. Господин Фрейд все время цепляется к моим устным высказываниям. О моих известных всем социалистических взглядах он говорит с трудно понятной полемичной целью. А мой мягкий отказ – мол, «не хотелось бы стоять в его тени», то есть из-за совместной работы в нейропсихологии разделять с ним вину за все несуразности фрейдизма – он с лету истолковывает как проявление моего взбунтовавшегося тщеславия и так и преподносит это ничего не подозревающим читателям. Поскольку никто из специалистов не допускал возможности неудачи своего – но не моего, как это часто ошибочно утверждают, – учителя, я вынужден сам разрушить эту легенду. – Прим. автора.


[Закрыть].

Укрепление фикции в неврозе обусловливает концентрацию внимания на тех аспектах, которые невротик считает важными. Из-за этого сужается поле зрения, что является моторной и психической готовностью. Одновременно вступает в действие подкрепленный невротический характер, который осуществляет защиту, входит в соприкосновение с враждебными силами и, распространяясь далеко за границы личности во времени и пространстве, будучи вторичной направляющей линией осторожности, дает толчок воле к власти. Наконец, невротический припадок, сравнимый с борьбой за власть, имеет своей задачей не допустить умаления личностного чувства и отложить решение о личной значимости, отодвинуть его в область недостижимого.

У невротика, будь он в позиции нападающего или подвергшегося нападению, складывается впечатление, что жизнь к нему особенно враждебна. Отныне его включение в социум затруднено – профессия, общество, любовь не стоят того, чтобы за них бороться, обычно он застенчиво обходит все это, либо в лучшем случае они становятся для него ареной для честолюбивого упоения собственной властью. Глубоко пессимистичное мировоззрение и человеконенавистничество лишают его всех радостей полноправного партнера. Настрой «хочу и возьму» овладевает им полностью, отравляет его неудовлетворенностью и заставляет думать всегда только о себе и никогда – о других.

Таким образом, из конституциональной неполноценности и действующих подобно ей обстоятельств детства вырастает чувство неполноценности, которое требует компенсации в смысле возвышения личностного чувства. При этом фиктивная конечная цель стремления к власти приобретает огромное влияние и оттягивает на себя все психические силы. Порожденная предохранительной тенденцией, эта цель организует психические готовности с целью обезопаситься, и среди них невротический характер, как и функциональный невроз, выделяются как примечательные искусные трюки. Руководящая фикция имеет простую, инфантильную схему и оказывает влияние на апперцепцию и механизм памяти. В мире, который кажется враждебным, у невротика усиливается интерес к собственной персоне и убывает интерес к другим людям.

II. Психическая компенсация и подготовка к ней

Наше рассмотрение привело нас к пониманию того, как из абсолютной неполноценности ребенка, в особенности отягощенного конституционально, развивается самооценка, которая вызывает чувство неполноценности. Следуя принципу δός που στϖ[67]67
  Δός µοι ποῦ στῶ, καὶ τὴν γὴν κινήσω. – «Дай мне точку опоры, и я переверну землю» (др. – греч.). Изречение знаменитого древнегреческого ученого и инженера Архимеда (287–212 гг. до н. э.).


[Закрыть], ребенок пытается найти такую опорную точку, с которой можно оценить расстояния, отделяющие его от жизненных проблем. Из этой опорной точки низкой самооценки, которая воспринимается как неподвижный полюс, детская психика протягивает нить мыслей к целям своего страстного стремления. Эти цели благодаря абстрагирующей форме созерцания, свойственной человеческому разуму, тоже понимаются как фиксированные точки и интерпретируются весьма конкретно. Цель – быть большим, сильным, быть мужчиной, быть «наверху» – символизируется в личностях отца, матери, учителя, кучера, машиниста локомотива и т. д., а поведение, поза, идентифицирующие жесты детей, их игры и желания, мечты и любимые сказки, мысли о выборе будущей профессии[68]68
  См.: Adler A., Furtmüller C., Wexberg E. (Hrsg,). Heilen und Bilden. 2. Aufl. München, 1922. Этот труд охватывает большую часть педагогических вопросов и выводов индивидуальной психологии. – Прим. автора.


[Закрыть] показывают нам, что тенденция к компенсации работает и обеспечивает подготовку к будущей роли. Таким образом, чувство собственной неполноценности и непригодности, ощущение слабости, малости, незащищенности становится подходящей операционной базой, на которой из присоединившихся чувств неудовольствия и неудовлетворенности возникают внутренние импульсы, побуждающие приблизиться к фиктивной конечной цели. Схема, которой ребенок пользуется, чтобы иметь возможность действовать и ориентироваться, – универсальна, она соответствует настоятельной потребности человеческого разума: с помощью нереальных гипотез и фикций вогнать все хаотичное, изменчивое, трудно постигаемое в жесткие формы, чтобы просчитывать его. Точно так же мы поступаем, нанося параллели и меридианы на глобус, ибо только так мы получаем фиксированные точки, которые можем соотносить друг с другом. При всех подобных бесчисленных попытках человеческой психики речь идет о внесении в реальную жизнь нереальной абстрактной схемы, и главной задачей данного сочинения я считаю продвижение этого понимания, которое я приобрел в результате рассмотрения неврозов и психозов и которое, как доказал Файхингер, обнаруживается во всех научных воззрениях. С какой бы точки зрения мы ни изучали психическое развитие здорового или нервнобольного человека, всегда оказывается, что он находится в путах своей схемы – и невротик, не стремящийся вернуться к реальности и верящий в свою фикцию, и здоровый, использующий ее для достижения реальной цели.

У первенцев я часто обнаруживал в качестве основной посылки и руководящей фикции неистовое желание ребенка, чтобы его признали большим и могущественным, как это было в прошлом, у вторых детей сильнее выступает потребность уничтожить другие властные влияния в будущем, для единственного же ребенка поиски какой-то центральной позиции зачастую превращаются в неразрешимую задачу. Но что дает главный повод для использования схемы и чрезмерного ее акцентирования, так это постоянная незащищенность в детстве, большая дистанция, отделяющая ребенка от взрослого мужчины, обладающего властью, с его преимуществами и привилегиями, по поводу которых ребенок не сомневается. То, что вынуждает всех нас, и прежде всего ребенка и невротика, покинуть ясный и простой путь индукции и дедукции и использовать такие трюки, как схематическая фикция, – есть предохранительная тенденция, вырастающая из чувства незащищенности и в конечном итоге нацеленная на то, чтобы упразднить чувство неполноценности и поднять личностное чувство на максимальную высоту, достичь совершенной мужественности, идеала «нахождения наверху». Чем больше дистанция, отделяющая нас от идеала, тем резче проявляется руководящая фикция, так что решающее значение могут иметь равным образом и чувство «нахождения внизу», и почти сказочный образ сильного отца или сильной матери.

Здесь мы видим такое напряжение, которое выходит далеко за рамки того, что можно было бы ожидать при самой интенсивной работе физических инстинктов, при сильнейшей жажде получить органическое удовольствие. Среди прочего Гёте указывает на то, что хотя восприятие связано большей частью с удовлетворением практических потребностей, но человек сверх этого живет чувствами и силой воображения. Гёте превосходно выразил непреодолимое стремление к возвышению личностного чувства, что также видно из его письма Лафатеру: «Это страстное желание вознести как можно выше в небеса пирамиду моего бытия, чей фундамент мне задан и установлен, перевешивает все остальное и едва ли позволяет забыться хоть на мгновение».

Легко понять, что в такой напряженной психической ситуации – а каждый художник, каждый гений ведет ту же борьбу со своим чувством неуверенности, только используя при этом полноценные культурные средства, – усиливается и выдвигается на передний план целый ряд черт характера, которые помогают формировать невроз. Прежде всего назовем честолюбие. Пожалуй, это самая сильная из вторичных направляющих линий, которые устремлены к фиктивной конечной цели. И это качество создает некую сумму психических готовностей, которые должны обеспечить невротику преимущество во всех жизненных ситуациях, но благодаря которым его агрессия, его аффективность всегда кажутся раздраженными. Поэтому невротик всегда представляется гордым, неуступчивым, завистливым и скупым, он везде хочет произвести впечатление, во всем хочет быть первым, но постоянно дрожит за успех и охотно отсрочивает принятие решения. Отсюда и его нерешительность, осторожность в манере поведения, недоверчивость, колебания и сомнения. Словно упражняясь, будто к чему-то готовясь, он прорабатывает эти психические готовности на мелочах, чтобы приобрести отправные точки и дальнейшие надежные ориентиры для достижения великих целей, которые держат его в напряжении. Предохранительная тенденция вынуждает больного для пробы, in corpore vili[69]69
  На малоценном организме (лат.), здесь в смысле – на малоценных вещах.


[Закрыть] собирать доказательства, которые снова и снова должны оправдывать его нерешительное психическое поведение в целом. Как правило, в результате следует вывод: я должен быть осторожен, если хочу добиться своей цели! И не так уж редко случается, что пациент совершает дерзкие неосторожные поступки, чтобы обезопасить себя в главном пункте своего идеала мужественности, упреждающе подчеркнув свою безоглядность. Очень часто галлюцинации и сны у невротиков и психотиков выполняют функцию этого предупреждающего голоса, красочно расписывая, как это уже было однажды, как это было у других или как могло бы быть, – чтобы удержать пациента на надежной направляющей линии, создавая соответствующий ложный настрой. Все его действия поэтому слишком рано обрываются или «мельчают».

С виду иначе протекает этот процесс у тех невротиков, которые впадают в депрессию только в спокойной обстановке, когда все хорошо и они чувствуют себя комфортно, сидя на концерте или в театре. Часто это люди, которым повезло в жизни, и теперь по примеру Поликрата[70]70
  Поликрат (574–522 гг. до н. э.), тиран греческого города-острова Самос, был удачлив во всем. По легенде, его друг и союзник египетский царь Амасис посоветовал ему пожертвовать чем-нибудь ценным, чтобы не раздражать своим абсолютным счастьем переменчивую фортуну. Поликрат бросил в море свой драгоценный перстень, который, правда, затем вернулся к нему чудесным образом. В конце жизни удача отвернулась от Поликрата – он был обманут и казнен персами. В психоанализе комплексом Поликрата называют опасения грядущей беды на фоне жизненных удач.


[Закрыть] они хотят пожертвовать какую-то часть своего благополучия. Поверхностный анализ в таких случаях ограничивается установлением у пациента склонности к жертвенности или чувства вины. Если же следовать воззрениям индивидуальной психологии, то вскоре выясняется, что в подобных «жертвенности» и «чувстве вины» чувство триумфа слаще, чем иная победа, чем зависть противников или их поражение.

В других случаях «вознести как можно выше в небеса пирамиду бытия» помогают такие усиленно подчеркнутые черты, как воинственность, упрямство и активность, многократно подкрепленные или обостренные педантизмом – последний нужен, чтобы выделиться и держаться определенного направления. И конечно, неудивительно, что чрезвычайно обостряется любознательность – всесильная покровительница высоких целей. Равным образом отчетливо проявляются нетерпение, страх опоздать, страх ничего не добиться, и это становится особенно сильным стимулом к тому, чтобы не упустить из виду выгоду и сделать лучше слишком много, чем слишком мало для достижения фиктивной конечной цели. И все эти черты лежат уже в сфере развитого невроза, где предохранительная тенденция все больше выступает на передний план и толкает к опасным трюкам: углубить чувство неполноценности, вести себя так, будто тебя урезают, перекрывают путь к успеху, лишают всех надежд, – или же погрузиться в пассивность, накручивать в себе женские черты, демонстрировать манеры, как у мазохиста или извращенца, наконец, сильно ограничить свой круг, чтобы сильнее потрясти его симптомами болезни и овладеть им. Подобным образом складывается композиция таких черт, как инертность, лень, усталость, импотенция любого рода, потому что они дают предлог уклониться от принятия решений, могущих задеть гордость невротика, – решений по поводу учебы, профессии, брака. Иногда – при отвращении ко всему (как в меланхолии[71]71
  Меланхолия – термин, использовавшийся до начала ХХ в. для обозначения психического расстройства, которое в современной терминологии соответствует тяжелой эндогенной депрессии.


[Закрыть]) – этот этап развития заканчивается самоубийством, которое во всех случаях заранее воспринимается как удавшаяся месть судьбе, родным, миру.

Также набирает обороты и чувство вины. Здесь мы подходим к одному из самых трудных моментов понимания неврозов и психозов. Чувство вины и совесть – это фиктивные направляющие линии осторожности, подобно религиозности, и служат они предохранительной тенденции[72]72
  См.: Furtmüller C. Psychoanalyse und Ethik. Müenchen, 1912. – Прим. автора.


[Закрыть]. Их задача – предотвратить понижение личностного чувства, когда раздраженная агрессия неистово толкает на своекорыстные поступки, и это, как хор эвменид[73]73
  См. трагедию древнегреческого драматурга Эсхила «Эвмениды».


[Закрыть], угрожает задеть социальное чувство. Чувство вины заставляет обращать взгляд назад, совесть действует через предвидение; то и другое бесплодно в неврозе, то и другое препятствует действиям. И любовь к истине тоже поддерживается предохранительной тенденцией, по своей сути она укладывается в рамки нашего личностного идеала, в то время как невротическая ложь представляет собой слабую попытку сохранить видимость и таким образом оказать компенсирующее действие. Невротическая любовь к истине дает множество поводов для бесплодных конфликтов, что приводит к пустой трате времени и принижению других.

Все эти попытки возвыситься, осуществить волю к власти надо понимать как некую форму стремления к превосходству, частый специфический случай которого – мужской протест, предковая форма жажды признания, вокруг которой группируются все опыты, все восприятия и волевые направленности. Апперцепция следует этой очевиднейшей схеме: конечная задача, особенно у невротика, – формирование мужского протеста против низкой самооценки, и на это же направлены внимание, осторожность, сомнение, а равно и все остальные черты характера и все психические и физические готовности, и прежде всего и в самой полной мере – оценка всего пережитого применительно к мужской конечной цели. Соответственно, все эти явления обнаруживают определенную динамику, которая хорошо видна исследователю: снизу вверх, от женского к мужскому. Срабатывание всех этих силовых линий, фиксация на далеко отстоящей конечной цели, подчеркивание, а при случае продуцирование неполноценных, женских качеств в чем-то второстепенном ради преодоления их в главном – путем мужского протеста – происходит благодаря тому же фактору, что создает и органические компенсации, – стремлению сохранить равновесие[74]74
  У Фрейда это положение проявляется теперь в форме «желания смерти», что, очевидно, отражает лишь одну из многих возможностей установить равновесие, создать паритет. Это часто подчеркивалось здесь и в других работах по психологии самоубийства. И все же жажда мести, тенденция к обесцениванию жизни здесь очевидны. – Прим. автора.


[Закрыть], неуклонным попыткам скомпенсировать неполноценную, причиняющую вред деятельность дополнительной работой. И это отражается на психическом уровне в предохранительной тенденции, которая устанавливает в качестве направляющей линии стремление к власти, к мужественности, дабы избавиться от чувства незащищенности. Это воззрение позднее было введено в психоанализ как «комплекс кастрации».