Читать книгу "Одиночное плавание к острову Крым"

– Только, давайте хоть на кухню что ли…

– Да, давайте на кухню! – Взяла инициативу в свои руки мама. – Мариш! Там в холодильнике борщ, сметанка! Обедать будем! Я сейчас картошечки поджарю, салатик сообразим.

Мама, как всегда, как перпетуум мобиле, не остановить!

Я вытащила крымские помидоры, настрогали крупно, укропчиком посыпали, лучком зеленым. Бутылка вина крымского – Мускат белый Красного камня…

– Ох, хорошее какое вино! – приговаривала мама, отпивая из рюмки мелкими глоточками. Она смотрела на нас с Андреем, ждала, когда рассказывать начнем. А я боялась всех этих рассказов. Боялась, что мама рыдать начнет. А ведь начнет! Знаю я ее! А потом у нее сердце прихватит.

Мама слушала внимательно, и не плакала, чем удивила меня».

А потом пришел Егор. В тесной прихожей он подхватил Марину, закружил ее:

– Уррра! Вернулась наша лягушка-путешественница! А то бабанька все причитала: «Заблудится! Не вернется!» Как будто она не знает нашу маму! Ну, рассказывай, как ты, как море, дядя с тетей как?

Егор прошел в кухню, к столу, сцапал самое большое яблоко и вкусно укусил. Андрею кивнул:

– Здрасссьте!

А он ответил так, что все вопросы, – кто это, да что за гость, – отпали сами по себе:

– Здравствуй, сын…

Егор не дожевал кусок яблока, закашлялся, чуть не подавился, и вопросительно посмотрел на мать.

– Это твой отец, Егор. Мама, пойдем в комнату, пусть они тут сами…

И подумала: «Он же хотел этого – признания своего отцовства! Вот пусть сам и объясняется!»

В комнате Светлана Юрьевна присела на диван, а Марина принялась мерить жилплощадь ногами.

– Мариш! Что ж теперь, а?

– А ничего, мам! Нет, я рада, что Егор знает теперь, что его отец – вот он, и на этом все. Андрея я не виню ни в чем. Что случилось – то случилось…

– Мариш! А это что? – Любопытная мама обнаружила на столике бархатную коробочку.

– А это, мам, Андрей мне предложение делал, с кольцом!

– А ты?

– А я отказала.

– Мариночка, может быть, ты погорячилась, может быть, имеет смысл подумать…

– Мама, не ты ли учила меня тому, что женщина в первые пять минут видит, «да» или «нет» по отношению к любому мужчине?! Вот я и вижу – «нет»! Да, было время, когда я готова была жить с ним в палатке, лишь бы вместе. А сегодня – «нет»!

– Ты ему не веришь?

– Почему не верю?! Верю. Я просто его больше не люблю…

– Ну да, ну да, дочка, ты права… – Светлана Юрьевна хлюпнула носом. – Но ведь живут люди и без любви, особенно, когда у них общие дети, особенно, если любовь была…

– Мама, вот ты сама и сказала – «была». В другой жизни. И ее я никогда не забуду. А сегодня нет ее, и вот тут, – Марина постучала себя в грудь, – пусто.

– Ну да, ну да…

Поздно вечером Марина провожала Андрея в гостиницу.

– Давай, все-таки я отвезу тебя, чтоб не заплутал!

– Не надо, Мариш! Я возьму такси, доеду до отеля, заберу вещи и в аэропорт. Ночью есть рейс на Симферополь. А вот с Егором я еще хочу поговорить. Ты не против, если он проводит меня до остановки?

– Ну, о чем ты говоришь?! Егор взрослый человек, и он сам решает, что ему делать.

– Спасибо. Мы договорились, он ждет меня во дворе. И еще… Марина, ты возьми кольцо, ладно? Просто, как подарок, за сына.

– Но это очень дорого, и покупал ты его по другому поводу.

– Да, по другому. Я старый дурак, Марина! Я решил, что все можно! А сейчас вижу – не все. Но я очень счастлив, поверь! У меня теперь сын есть. Возьми кольцо. Это подарок. Не думай о деньгах. Есть вещи, которые деньгами не меряют.

Он помолчал.

«Мне кажется, он понял, что не меня сегодняшнюю любит, а ту, что была в прошлом. Меня сегодняшнюю он совсем не знает, и любить не может. А той, что была тогда, сегодня уже нет. Я же это поняла! Думаю, что и он поймет!»

Андрей переминался с ноги на ногу. Пора было уходить. И оставалось сказать лишь последние слова, которые принято говорить на прощанье.

– Я еще тебе хочу кое-что сказать. Послушай меня. Ты – лучшая. И единственная. И только действительно влюбленный в тебя мог придумать тебе такое имя – песочная принцесса…

– Да, я его всегда помнила. Спасибо тебе.

…Марина погасила свет и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном бесновался безумный балтийский ветер. Он срывал одежду с кленов и тополей – красные и желтые листья крутились над землей, и никак не могли упасть. Сильный ветер. Того гляди, и надует на Неве волну, которая приведет за собой наводнение.

Осень.

Из подворотни вышли двое: один – высокий и широкоплечий, другой – хрупкий, среднего роста. Отец и сын. Они шли к автобусной остановке, сопротивляясь сильному ветру, что швырял им в лицо охапки листьев. Им было одинаково трудно идти против ветра. А кто говорил, что будет легко?!

– Маринка! Колечко – просто блеск! Вот это мужик! Вот это подарок! – Сашка примерила кольцо на каждый пальчик, любовалась им, отводя руку в сторону и поднося к свету, заставляла камни пускать по стене зайчики-радуги. – Мариш, может, имело смысл попробовать хотя бы…?

– Ну, ты еще поучи меня! – Марина сердито одернула подругу. – Саш, давай не будем, ладно? Все хорошо именно в том варианте, который есть. У Егора есть отец, и они нашли общий язык.

– Но колечко приняла-а-а-а-а! – Пропела Сашка, и, увидев недовольный взгляд подруги, закончила, – молчу-молчу! И все понимаю!

– Саша, глупо было отказываться. Или ты думаешь, что последовал бы красивый жест – колечко в мусоропровод? Ну, не будем глупости говорить. Так только в книжках бывает. А на деле… Ну, отказалась бы я наотрез, и поставила бы его в неловкое положение. Он же мужчина, негоже ему с цацками разбираться. К тому же, я сначала отказалась, и взяла кольцо, как подарок, уже при повторном предложении.

– Ну-ну, Мариш, извини, я не хотела обидеть тебя. Да и нормально все! Ты ему нравишься, а женщинам, которые нравятся, мужчины с мозгами иногда дарят подарки. И даже очень дорогие.

– Саш, закрыли тему уже, а?

– Молчу-молчу! Ну, а как вообще-то?

– Ну, что ты допрашиваешь? Все сама знаешь: Егор счастлив, как мне кажется, Андрей, по-моему, тоже очень рад. А больше и сказать нечего…

К тому же обо всем на свете они уже переговорили. Как Егор и его друзья говорят – «перетерли»! И сколько можно еще перетирать?! Черное море с его странными приливными волнами, полосатый тигровый мыс на юге Гераклейского полуострова и странное стечение обстоятельств открыли тайну, которую хранили почти четверть века. А можно сказать «двадцать с лишним лет». По сути одно и то же. Но двадцать с лишним – это все-таки некоторое количество «лет», а четверть века – это целая эпоха. И она закончилась.

VII

Незадолго до Нового года Марина тащилась из супермаркета с тремя пакетами продуктов. Вот же удивительное дело: живет она одна, мама к ней на обед вообще не ходит, предпочитая молочные супы и каши собственного производства, Егор заскакивает поесть крайне редко, а продуктов она покупает, как на большую семью. И ведь куда-то все уходит!

Сколько раз себе говорила – без особой нужды в супермаркет не заезжать! Это ведь бездонная яма. Зайдешь купить хлеб и молоко, но окажется, что нужно еще купить мясо, рыбу, полуфабрикаты, колбасу, сыр, стиральный порошок, шампунь и бальзам для волос, пену для ванны, салфетки и фильтры для кофеварки, новый фен, симпатичные чашки, пять штук миленьких прихваток, весы напольные и новый пылесос. В итоге: денежки – тю-тю, зато куча новых, милых сердцу, вещей.

Вот только лифт, черт бы его побрал, в этот день сломался! Видимо, не выдержал нагрузки – не только Марина тащила на себе три пакета с покупками. Все жильцы, как вьючные лошади перли из супермаркетов все, что в хозяйстве нужно и не нужно. Некоторые вообще мебель новую покупали, и все, что влезало в кабину лифта, на нем и везли. Вот чей-то диван и доконал хлипкое сооружение, в котором даже четыре человека без груза могли зависнуть между этажами.

Лифт стоял на первом этаже, створки кабины были открыты, внутреннее пространство плотно уставлено запчастями от разобранного дивана веселенькой расцветки, а хозяин этой обновки бегал по двору в поисках техника.

Марина тяжко вздохнула, и двинула вверх по лестнице со своим неподъемным грузом. Три ступеньки – остановка, еще три – и перекур. Она кляла все на свете: сумасшедших соседей, которые и по прошествии пяти лет проживания в доме никак не угомонятся и не прекратят это великое заселение с покупкой диванов, жадность, что когда-нибудь всех доведет до цугундера, техника, которого черти носят неизвестно где, свой четырнадцатый этаж и даже праздник, который виной всему.

Она уже миновала третий этаж, который так люб был когда-то ее женскому нежному сердцу, как стукнула дверь на этаже, и она узнала его по шагам – того, кого она назвала «Мужчиной Моей Мечты» по имени Михал Иваныч. Глаз у нее на спине, конечно, не было, но была интуиция, и она просто почувствовала, что из четырех квартир на площадке стукнула дверь именно его квартиры.

Ну, не везет, так не везет, и бороться с этим невезением просто невозможно! Так хочется с предметом своего обожания встречаться вроде бы и случайно, но очень подготовлено, чтоб и прическа была на месте, а не сбоку, и шпильки на ножках, а не ботики-дутики. Про пакеты уродливые вообще лучше умолчать! Умная, вроде, женщина она, Марина Валерьевна Андреева, в зоопарке кенгуром работает, стройная для своего возраста «с хвостиком», а прет три сумки барахла, как последняя барахольщица, как мать многодетная, доведенная до отчаяния ежедневным сочинением обеда с подсчетом калорий для своих киндеров.

«Ну, и что теперь делать? Ну, и пусть смотрит, как я упираюсь, словно самосвал в гору! Смотреть, как бабы работают – вот этому наши мужики хорошо научились! А вот чтобы помочь …. Тут их днем с огнем…» – додумать свою гневную обличительную мысль про никчемный мужской род она не успела. Руки вдруг перестали у нее вытягиваться до пола, так как раздутые пакеты подхватил кто-то сильный.

– Давайте, помогу! А то лифт сегодня не ходит…

Он! Батюшки светы! Он! Михал Иваныч!

– Здрасссьте! – Кивнула ему Марина.

– День добрый! – Ответил сосед более чем приветливо. – Что ж вы так нагрузились-то?

– Дык… я ж на машине! А кто ж… подумать-то мог, что тут… такая вот напасть?! Да еще и Новый год… Что-то он зачастил! – Марина пыталась не отстать от помощника, и по этой причине дышала, как рыба, которую вытащили из воды и бросили на берегу. Еще один этаж, и у нее глаза будут, как у этой рыбы! Или как у рака! У него они, говорят, на палочках – выставляются из глазниц и шевелятся. Ужас!

– Вы не могли бы чуть-чуть помедленнее! – Взмолилась Марина. – Я не успеваю, и задыхаюсь!

– Помедленнее – значит помедленнее! – Сосед сбавил темп. – Этаж у нас который?

– У нас – четыр… четырнадцатый! – Выговорила она лишь со второго раза.

– Как же вы высоко забрались!

– Да. Я, знаете ли, специально последний этаж выбирала: не выношу, когда над головой кто-то топчется! Нажилась я уже в таких условиях, хватит! Тут у меня только какой кот заблудший иногда пробежит над головой. Ну, или сантехник иногда, Витя, из соседней парадной, тихий, как мышь, походит по своим сантехническим делам. И все!

– Да, тут я вас понимаю и искренне завидую. У меня сумасшедший дом: снизу музыка с утра и до вечера, за стенкой – ругаются, как дикие, муж с женой, а сверху… Сверху у меня самое страшное – жуткая итальянская семья! Орут все – от грудного младенца до престарелой умирающей бабушки, и никогда не спят!

– Что вы говорите – итальянцы?! Надо же! Откуда же у нас тут итальянцы-то?! Потомки каких-нибудь Растрелли или Росси?!

– Нет, это я образно. Просто, такие же шумные, как итальянцы, горластые и неуемные. И очень многочисленные, да… Пытался затыкать на ночь уши, но это ужасно неудобно, вот и мучаюсь.

Ей хотелось сказать что-нибудь в шутку с намеком, типа, ну, переселяйтесь на мой четырнадцатый, в мою тишину. Но! Какой-то гад придумал, что в таких вопросах мужчина должен делать первый шаг, и даже в шутку у нее не повернулся язык сказать то, что на нем вертелось.

И тут они пришли на ее четырнадцатый этаж. И в самый последний момент она поняла, что такой классный повод затащить его в гости она проворонила. И тогда она сказала, как с камня в море нырнула, с головой:

– Я должна как-то вас поблагодарить за помощь, но я не могу придумать ничего умнее, как пригласить вас на чай.

– А вы знаете… Пожалуй, соглашусь!

К счастью, у нее был убран дом, не было в раковине ни одной невымытой чашки, за которые пришлось бы краснеть перед гостем.

– Вы в комнату проходите! Я сейчас…

Обычно она чаи даже с гостями распивала в кухне, но это был особый гость, которого ей принимать хотелось в комнате, где уютно мерцала огнями елка, и домашний кинотеатр с набором любимых новогодних фильмов тоже был.

Она щелкнула кнопкой, экран вздрогнул, явив миру новогоднюю историю про Женю Лукашина – скучное продолжение той, что Марина так любила.

– У вас диск с этим фильмом? – Спросил сосед, пристраиваясь на диване. – А я так и не посмотрел еще…

– Смотрите. Но… Я не прониклась. Реклама майонеза и оператора сотовой связи! Впрочем, не навязываю свое мнение. Смотрите. А я пока чай заварю!

Потом она крутилась по кухне, выкладывая в конфетницу мармелад и заваривая по-особому чай. И при этом думала о том, как же он кино-то будет досматривать?! Это ведь долго! Это две серии! А столько он вряд ли будет у нее сидеть. Нет, конечно, она очень рада была бы, если б он просидел у нее целых два часа. Он, вроде, совсем не утомительный и не нудный, хоть и мрачный немного. И потом, разве не этого она сама хотела? Не об этом ли мечтала, как девочка? Не об этом ли грезила, когда писала ему свое письмо в начале сентября?!

Письмо! Она и забыла про это письмо! Вот, черт возьми! А, интересно, как он отреагировал на него? Может взять да спросить?! «Возьму да и спрошу!» – решила Марина, устраивая на подносе чашки, сахарницу с конфетницей, розетки под варенье, ложечки.

Балансируя с подносом, как заправская официантка, Марина вплыла в комнату, где постаревшие актеры скучно играли в новую иронию любви. Вот уж и правда – ирония. Тоска грибная.

Такой тоски даже ее мрачный сосед не вынес – Михал Иваныч крепко спал, запрокинув голову на спинку дивана.

Марина аккуратно, чтоб не звякнули чашки, поставила поднос на низкий столик, и села в кресло, напротив спящего мужчины. «Видать, и в самом деле итальянские соседи довели! – подумала Марина. – Спит, как слон индийский!»

А менту Мурашову – Марина пока не знала его фамилии, а она была у него вот такая – Мурашов, – ему снился хороший сон. И совсем не про то, что можно подумать! Не, ну, что за примитив?! Как мент, так обязательно такая хрень ему должна сниться?!

Менту Мурашову снилось, что он попал в тот, старый и добрый фильм, про то, как пьяный доктор улетел из Москвы в Ленинград, и он, Мурашов, в этом фильме играл не последнюю роль, а именно того самого доктора. Только почему-то, как и в жизни, в этом кино он был ментом. И приперся в дом к совсем не знакомой женщине, под Новый год, и устроил у нее раскардаш, разыскивая соперника Ипполита. И он так нравился сам себе в этой роли, что его даже в кино распирало от гордости.

А Марина смотрела на него, спящего, по-русски, по-бабьи, с жалостью, которая в наших широтах всегда соседствует с любовью. И ей почему-то безумно жалко было его. Она понимала, что эта его трехдневная щетина – не признак неухоженности, а как раз наоборот – модная деталь современного мужчины. И крохотная дырочка на черном носке, на большом пальце левой ноги, – тоже не от неустроенности, а скорее от небрежности.

А еще она отметила, что он даже во сне собран, как лев перед прыжком. Руки сцеплены в замок и закинуты за голову, нога за ногу – крестиком, ресницы вздрагивают, уголок губ слева все пытается уползти вверх, и возвращается на место, чтобы снова повторять эту смешную полуулыбку.

И вообще он ей безумно нравился. И никакой он не бирюк, как ей казалось раньше. Он вообще был похож на президента, на того, который был до настоящего, последнего. Не красавец, но обаятельный. Очччень!

Наконец, он вздрогнул всем телом, приоткрыл один глаз, и тут же встретился взглядом с Мариной, которая, как бабка, жалостливо смотрела на него, подперев кулачком щеку.

– Я что, уснул? – Встрепенулся Мурашов. – Уснул. Вот до чего довели …итальянцы сверху!

Он вспоминал сон, который ему приснился. Ну, черт возьми, так не бывает!

– А знаете, мне сейчас снилось вот все это! – Он обвел рукой пространство небольшой квартирки. – Чужая квартира, вечер перед самым Новым годом, незнакомка, и я в главной роли… Жени Лукашина… Только он в моем сне не доктор, а …мент!

– Хороший сон! – Марина потрогала рукой бок прозрачной чашки с чаем. – Чай остыл совсем…

– Я долго спал? – Мурашов виновато посмотрел на нее. – Вы не переживайте, я не люблю горячий!

– Вы спали минут десять.

– Как Штирлиц! И мне хватило. Ну, если вы не передумали поить меня чаем, я готов.

Мурашов пил чай вкусно, нисколько не стесняясь, как бывает с людьми, когда они впервые делают это вместе. «И никакой он не мрачный, и совсем не молчун», – думала Марина, разглядывая его, и слушая историю про кино.

Он подобрал с подноса крошки от печенья и отправил их в рот, и уголок губ слева тут же уполз у него вверх.

– Давайте уже хоть познакомимся, а? – Спросил он, отодвигая чашку и поднимаясь с дивана. – Я – Михаил Иванович Мурашов, как вы успели понять из рассказа про сон – мент. А вы?

– А я – Марина. Марина Валерьевна Андреева, работаю плюшевым кенгуру в зоопарке.

– Кем? – Поперхнулся Мурашов.

– Организатором досуга, праздников всяких детских! – Улыбнулась Марина. – Но у меня на всех этих праздниках главная роль – кенгуру.

– Кенгуру – это здорово! У меня была кошка, была собака. Даже черепашка была. А кенгуру у меня никогда не было. И если бы я не спешил на работу, вы бы рассказали мне, как это – жить в шкуре кенгуру.

«Вот мне бы в этот момент взять и сказать что-нибудь типа того, что, мол, за чем же дело стало? Закончится работа – милости прошу! Я буду поить тебя чаем, и рассказывать про свою работу…

Но я опять, как дура, промолчала и не сказала того, что хотела! А не часто ли я стала вот так вот… помалкивать?! Мне ведь уже… А сколько мне уже?! Ну, подумаешь! Двадцать пять «с хвостиком»!!! И у меня еще все впереди.

И тут он…

Нет, все-таки то, чего очень-очень хочется, происходит. Просто, хотеть надо только того, что ничейное, чтобы не отбирать ничего ни у кого, не делать никому больно своими действиями.

И тут он сказал мне:

– Марина! А можно у вас телефон попросить. В смысле – номер мобильного! Я не знаю, как сложится у меня день, в котором часу я освобожусь, но если будет не очень поздно, то можно я позвоню?

– Можно и нужно!

– Правда?

– Чистая правда!

– Тогда я спрошу еще вот что: где вы празднуете Новый год?

– Я?! А я и не знаю пока! У меня нет никаких планов…

– Тогда можно вас пригласить отпраздновать его со мной?

– Можно! А где?

– А вот все вопросы потом. Пишите телефон!»

Марина достала визитку и отделила от толстенькой пачки один картонный квадратик с картинкой симпатичного кенгуренка на обороте. Мурашов посмотрел на визитку, потом на Марину, и снова у него левый уголок губ пополз вверх.

И ей бы в этот момент попросить у него его номер телефона! Пусть бы она и не позвонила ему, но у нее была бы возможность в любой момент ему позвонить. Это так важно – иметь такую возможность. Это как ниточка между двумя людьми. А если у одного такой возможности нет, то это уже не ниточка. Вернее, ниточка, но, одинарная, или, как говорила бабушка, «в однорядь», а для полноты счастья должно быть «в двурядь».

Но ей опять почему-то было не удобно!

И за это свое «не удобно» она хорошо поплатилась!

В этот вечер Мурашов к ней не пришел, и не позвонил. И дома его, видимо, не было. Во всяком случае, в его квартире на третьем этаже не горел свет. Марина гуляла под его окнами, ждала, а свет все не загорался. Она замерзла и ушла домой.

А дома промаялась без сна до утра, считая слонов и баранов по очереди. Ей было жарко под зимним одеялом, и еще кот Вася заваливался ей под бок, словно большая шерстяная грелка.

Она положила мобильный телефон возле самого уха, хотя звонок у него был такой, что мертвого можно было поднять. Но он не звонил, и эсэмэсок не слал. А ведь такое классное изобретение – мобильный телефон и его возможности, все эти эсэмэски и эмэмэски! А он не звонил, как будто для него ничего не произошло. Как будто он и не спал в ее доме, а она не смотрела на него, жалея по-бабьи его за его неустроенность. А неустроенности-то никакой и нет! Где-то он, наверное, хорошо устроен, раз домой ночевать не приходит.

Три следующих дня у нее были сплошные праздники. Но что это были за праздники! «Со слезами на глазах», хоть и не день Победы!

Каждые два часа у них было представление на главной площадке зоопарка, и ей надо было веселить детей, которых было много, и которые радостно орали, и требовали у родителей сфотографировать их вместе с кенгуру. И ей надо было позировать! А она была буквально привязана к телефону. Она каждые пять минут проверяла, не было ли звонка, или сообщения. А он, – это лучшее из изобретений двадцатого века, – молчал, как партизан! И кенгуру был грустным, и нагонял тоску на детишек. Это не осталось незамеченным, и директор зоопарка пообещал ей «вставить леща», на что Марина огрызнулась, и пообещала уволиться.

– Андреева! Ты завязывай с этим, – сказал ей директор, а потом почти приказал:

– Иди за мной!

В директорском кабинете он усадил Марину в костюме кенгуру на диван, а сам скрылся в закутке за шкафом, где набулькал в стакан коньяку и отрезал кружок лимона.

– Вот, прими, и полегчает, – протянул ей народное лекарство от всех невзгод.

– Мне столько не выпить, – промычала она из-под маски.

– А я что, одной тебе, что ль, налил? Это на двоих. Да много-то не пей, а то завалишься еще. Слышишь, Андреева, я тебя после Нового года в командировку отправлю. В Берлин! – Директор поднял палец вверх, желая показать значимость мероприятия. – Посмотришь Берлинский зоопарк. О-о-о, это такой зоопарк! Будешь у немцев учиться, опыт перенимать. Хочешь?

– Хочу. Но лучше – у итальянцев, – Марина сделала глоток и закашлялась.

Директор постучал ей по спине.

– Какие итальянцы? Андреева, ты о чем думаешь-то?

– «О чем»… Не о чем, а о ком!

– Ну, я догадался, – директор тоже сделал из стакана большой глоток и крякнул. – Ты, Андреева, в голову не бери. Тут все просто: если твое – твоим будет. А если нет сверху такого распоряжения – то хоть убейся. Так что, смотри проще. Сама себе дай распоряжение.

И она дала сама себе распоряжение. Разум, конечно, плохо слушался, и подчиняться не хотел, но она нашла в себе силы не дергаться. А на смену ее раскисшему настроению пришла праведная злость, и она легко отработала два дня. И даже телефон забросила в сумку. И делала вид, что ее мало интересует, будет ей кто-то звонить или нет. Но, как оказалось, это она перед самой собой выделывалась, и по вечерам лихорадочно просматривала список пропущенных звонков. А сама ждала, что в нем окажется не известный номер. И она наберет его, и как овечка наивная скажет в трубку:

– Алло! Вы звонили мне. Это Марина Андреева, а вы кто?

И тот, кто ответит, будет, конечно, он. И с волнением в голосе он скажет, что очень переживал из-за ее молчания.

Но не было в памяти ее телефона неизвестных вызовов, и сообщений от известного ей мента тоже не было. И она уже стала привыкать к мысли, что все себе придумала, и ей даже уже не больно было думать о нем, как он позвонил.

А она не узнала его голос. И переспросила:

– Кто это?

– Марина, вы меня не узнали? Это Мурашов – ваш сосед. Можно я к вам зайду?

Она себе придумывала, как скажет ему, что он себе что-то такое нафантазировал, а они просто соседи – не более. А всего и смогла-то сказать – «Заходи… те…»

Он поднялся на лифте, который со скрипом приполз на последний этаж, и позвонил в ее дверь. И она, как не заставляла себя быть холодной и равнодушной, открыла слишком поспешно. А он в такой ранний час был с белыми хризантемами и с пакетом из супермаркета, из которого выпирала углами большая коробка конфет, какие-то банки и круглые мячики – апельсины.

– Вот, – сказал Мурашов, подавая ей через порог цветы и пакет с продуктами. – К праздничному столу.

– Но вы, вроде, хотели меня пригласить куда-то? – Спросила Марина, а внутри вся похолодела – вот возьмет сейчас и скажет, что все изменилось, и никуда он ее не приглашает, и пришел специально с утра ее поздравить, так как вечером не сможет, так как уезжает, далеко и без нее.

– Ну, это само собой разумеется, и не отменяется. Но праздник уже наступил, и мы можем с вами пить праздничный чай. И даже на брудершафт что-то кроме чая. Там есть, я захватил, – кивнул Мурашов на пакет с продуктами, и покраснел, как мальчик. – Если честно, так «выкать» надоело. Мы ведь не в начальной школе, и возраст у нас почти одинаковый.

И без перехода спросил:

– Марина, а Егор Андреев – это твой брат?

– Нет, – Марина удивленно на него посмотрела. – Это – мой сын. А ты откуда про него знаешь?

– Знаешь, ты, когда дала мне визитку, я не посмотрел номер телефона. Ну, номер и номер! А дома показалось что-то знакомое в нем, и я сравнил его с номерком, который получил в письме по осени. Письмо от одной женщины…

Марина вспыхнула, но посмотрела Мурашову в глаза и улыбнулась.

– Так вот, – продолжил он. – Я письмо не сразу получил, денька через три. Позвонил. А мне говорят, мол, абонент находится вне зоны действия сети. Ну, вне зоны так вне зоны. Звонил я по этому номеру регулярно, но глухо было, как в танке. А меня уже трясло, так знать хотелось, что ж это за смелая женщина живет где-то рядом, которая решила со мной познакомиться таким оригинальным способом. Ну, мне не составило труда выяснить, что номер зарегистрирован на Андреева Егора Андреевича. Адрес тоже легко определили – на соседней улице. Я решил, что тут какая-то шутка. А когда нашел этого самого Андреева Егора, он мне популярно объяснил, что никаких писем мне не писал. Ну, это и хорошо. Не хватало бы, чтоб это он писал мне! В общем, тогда я так и не понял, кто адресат. А три дня назад сверил номера, и …Вот он, адресат-то мой – Марина Валерьевна Андреева собственной персоной.

– И…? – Спросила Марина строго.

– И обрадовался! Мало того, что женщина смелая и решительная, так я, оказывается, ей еще и нравлюсь. Ура, товарищи! Тем более что и она мне очень нравится!

– А что ж не позвонил? – Спросила Марина, сдерживая радость.

– Сначала некогда было – дел навалилось не мало. А потом…

Мурашов помолчал. Потом присел на табурет в прихожей, расстегнул молнии на ботинках и спихнул их с ног. Марина машинально посмотрела на большой палец его левой ноги: дырочки на носке не было.

– А потом я, Марина, подчищал концы. Вы… Ты умная женщина, и понимаешь, что иногда у мужчин бывают отношения с женщинами. Не очень обязательные, не очень обременительные, но отношения, которые мешают заводить новые. Чтобы ответить на твое письмо, мне нужно было завершить эти отношения. Три дня до этого я думал. И понял, что хочу отношений с женщиной, которой я нравлюсь так, что она даже поступила против правил, написав мне. И если эта Татьяна Ларина не передумала, – все-таки обычный мент – это не невесть какой вариант! – то я готов пригласить ее вместе отметить Новый год.

– Она не передумала, – Марина понюхала пахнущие зимой и снегом хризантемы.

* * *

Мурашов немного поднаврал Марине, сказав, что он мент обыкновенный. Был когда-то обыкновенным, но замучили его не всегда умные приказы руководства, которое пеклось главным образом о своей пятой точке – чтоб она в тепле была, и чтоб мухи ее не кусали. И за свои промахи начальство брило нещадно тех, кто пахал без продыху. Сделать с этим было ничего нельзя, так как все это называется одним не очень понятным словом – «система». Система – и все тут! Хоть лопни! Хоть кол на голове теши, как говаривала мурашовская матушка. Тесать кол на голове – это сильно! Это ж какой организм надо иметь?! И в какой-то момент Мурашов понял, что еще один кол на его несчастную голову, и он не выдержит.

Себя Мурашов считал хорошим следаком, и раскрываемость у него была приличная. Не хуже, чем у других. Даже лучше. И по таким результатам положены были Мурашову и звание очередное, и должность. Ну, надо было только дружить с кем надо, где-то на что-то глаза закрыть, а где-то наоборот – открыть пошире. А он был из тех, кто не умел и не хотел. Не то чтобы из принципа какого-то, нет. Просто он… не высовывался. На радость другим, более проворным. И его не раздражало, что кто-то, а не он, обмывал новые звездочки и обживал новый кабинет. Ему и своего кабинета хватало, и должности, и звездочек – с лихвой. Звездочек у него на погонах было много. Мурашов смеялся, говоря, что у него их целых восемь! Это с двух сторон. Ну, помельче они, чем полковничьи, но зато их больше!

Ему его дело нравилось, а не звездочки на погонах. В это можно было поверить безоговорочно, если быть с ним, Мурашовым на одной стороне, а можно было ухмыльнуться с сомнением, мол, хитрит капитан Мурашов, просто не показывает, что его это задевает. Мурашов не пытался никому ничего доказывать. Просто работал. И если бы не самодурство тех, у кого звездочки толще, то работал бы и дальше. Но достало это самодурство по самое «не могу»!

Два года назад Мурашов, будучи в отпуске, взялся помочь своему приятелю Стасу Погорелову, который давным-давно оторвался от официальной милиции и с удовольствием и полным материальным благополучием трудился в частном сыскном агентстве.

– Мишаня, не в службу, а в дружбу – сгоняй в Беларусь! – Попросил при встрече Погорелов. – Оплата достойная.

– В Беларусь! – Присвистнул Мурашов. – Ну, в принципе, не так далеко.

– Да какое «далеко»! Миш, бери машину – не надо будет от капризов железной дороги и аэрофлота зависеть. Да и нужно туда именно на машине. Дело сделаешь – можешь там остаться отдохнуть. Там сейчас санатории, пансионаты втрое дешевле, чем у нас.

– А что за дело?

– А дело плевое. Тут у нас один архитектор есть, руководитель крупной проектной организации, Данилов Павел Григорьевич. Он наш клиент. Жена у него – женщина больная. Как принято в таких случаях говорить – на всю голову. Внешне не скажешь, а вот справочки медицинские серьезные. Из-за этого заболевания жена Данилова прав родительских лишена и Данилов у нас отец-одиночка. Документы – решение суда, и прочие необходимые решения, – это все в полном порядке. И этот Данилов – отец хороший. Девочка ни в чем не нуждалась. Жили вдвоем три года. А жену даниловскую ее родители в Беларусь увезли, она оттуда родом как раз.