Читать книгу "Одиночное плавание к острову Крым"

– Подъем! – скомандовала себе Марина и вылезла из-под махровой простынки.

Из-за закрытой двери в кухню было слышно, как Наталья напевает себе под нос, шкворчит на сковороде что-то жареное – по запаху не картошка!

– Натуль! Что жаришь?

– Оладушки. С кабачком! Вкуснятина! Умывайся, и пить чай!

В голубой ванной, украшенной рыбками и ракушками, с синими полотенцами на крючках, Марина быстренько поплескала себе в лицо, почистила зубы. Волосы забрала в хвост, который закрепила резинкой. Лихо подкрасила глаза: в три мазка – левый, в три мазка – правый, огрызком коричневого карандашика подвела брови, покусала зубами губы – чтобы кровь прилила. Все! Пять минут на все про все.

Увидев ее, такую уже не домашнюю, готовую в дорогу, Наташка пустила слезу.

– Ну, вот… Ты уже и не со мной! Марин, ну, когда у нас будет время – спокойно встретиться, посидеть, вспомнить все?!

– Вот собирайся в Питер – там и посидим. Да не на день-два, а на неделю, как минимум.

– Хорошо! Я соберусь… – грустно сказала Наташка, и Марина поняла, что никуда она пока не соберется, как не собралась бы и она сама, если б не мечта ее, если б пришлось ей ехать в Крым поездом. Это ж крюк-то какой! На машине и то лишних четыре сотни километров, а поездом без пересадки не доехать – не ходит сюда прямой поезд из Питера.

Наташка проехала с Мариной до какой-то хитрой улочки, которая уже через пять минут езды вывела на самую окраину города. Далее по карте нужно было налево, но левого поворота не было, и навигатор показывал направо, хоть безмозглая электронная Маша, которая совсем не умела читать латиницей «глобус Украины», предлагала поехать налево.

Марина притормозила, включила аварийку.

– Ну, все, Нат, тебе дальше не надо. Я сейчас допилю до поворота, развернусь, и – в Мариуполь! А там берегом моря в Крым. Была б ты свободна, рванули бы сейчас вместе, повалялись бы на пляже, но… Какие-то мы деловые стали. Ты не можешь сейчас со мной поехать, я не могу сейчас у тебя остаться, а было время, когда и вопрос такой не стоял перед нами. Мы ж одной семьей были…

– Были… – эхом ответила ей Наталья.

– Вот. Большие девочки мы стали, да? Деловые, занятЫе. Почти на четверть века повзрослевшие…

Они помолчали. Потом посмотрели друг на друга, и одно временно сказали:

– Все! Долгие проводы…

– И никаких слез! – закончила Марина.

– Я люблю тебя, – Наташка открыла дверцу. – И никаких слез!

– Бай! – Махнула ей на прощанье Марина, поддала под хвост Мотьке и сорвалась с места.

Уже через полчасика ее грустное настроение улетучилось без следа. Что грустить, когда все так хорошо?! Вот и встретилась она со своей любимой Наташкой Стрелковой, наболталась от души, и мчится к югу. И все теплее и теплее с каждой минутой, и впереди маячит отпуск, и очень скоро вдоль дороги на пыльных базарчиках местные жители будут продавать переспелые груши и виноград. Как грибы под Псковом.

Грибы в зеленом ведерке под тарелкой с камнем, кстати, солились себе потихоньку. Рассол крутой не давал им «загулять» – Марина попробовала их перед самой дорогой. Хороши грибочки! Дядька рад будет!

В мечтах о скором отдыхе и с лихими песнями она проморгала поворот на Херсон и Одессу, и прямиком влетела в Мариуполь. Над городом нещадно палило южное солнце, которое не в силах были закрыть иссиня-фиолетовые шлейфы дыма, выползавшие из заводских труб.

«Город Мариуполь, скажу я вам, место весьма загадочное. Он развалился у моря, словно многогорбый верблюд, кожаная спина которого растрескалась от солнца. Это дороги такие в Мариуполе: вверх-вниз, вверх-вниз, и все это по рытвинам и колдо… ох! как хочется это слово по-русски написать! Короче, колдобина на колдобине и выбоина на выбоине. И простите, если я тут понаделала грамматических ошибок. Грех не наделать!

Но самое страшное было в том, что электронная моя Маша в Мариуполе вообще работать отказывалась. То снесет какую ересь несуразную типа левого поворота, которого вообще нет в природе, то навигатор тупик покажет, а то и вообще экран погаснет у него. Часа два я колесила по этому чудному городу в поисках указателя на одесскую трассу и все тщетно. Проголодалась. Пообедала быстро в какой-то рабочей столовке. Потом пошаталась по улице, поспрашивала прохожих, как из города выехать.

Никто не знал! Никто! Ни один из тех горожан, которых я попыталась спросить про дорогу, не мог мне объяснить, в какую сторону поехать, чтобы выбраться из этого заколдованного города, в котором электронная Маша врала, как последняя врушка, а навигатор капризничал, как девица.

– Так они у нас тут ни у кого не показывают! – Хохотнул один водитель, который остановился, увидев, как я отчаянно семафорю на обочине. – Тут место такое не удачное – сигнала спутников нет. А ехать вам все прямо, выедете на дорогу у комбината, повернете направо, и не сворачивая никуда поезжайте – прямо на одесскую и выскочите. А вы с Питера что ли? – Спросил без всякого перехода.

– Ага, оттуда!

– Ну, ни фига себе! Одна?

– Одна!

– Ну, ни фига себе! На машине?

– На ней!

– Ну, ни фига себе!

Тут мужик почесал лысину, сфотографировал моего Мотьку на свой мобильный телефон, еще раз сказал «Ну, ни фига себе!», попрощался и уехал. А я, поплутав еще с полчаса, выбралась, наконец, на трассу. И навигатор тут же ожил – дрогнула зеленая стрелка, показывая только вперед, и электронная Маша бодрым голосом выдала:

– Изменение маршрута!»

А совсем скоро справа показалось море, синее-синее вдалеке, с белыми гребешками волн у берега. И сразу же в окно ворвался соленый ветер с той, морской стороны. Йодистый, синий и сильный, он пьянил и сводил с ума. Хотелось петь от радости, что Марина и сделала немедленно: завернула на всю громкость магнитолу и проорала от души, вместе с Валерием Леонтьевым:

– Э-э-э-э-э-той ярмарки краски-и-и-и-и! Разноцветные пля-я-я-я-я-ски! Деревянные качели! Расписные карусели!

А дорога была почти пустая, как будто в Крым никто не ехал. И из Крыма никто не возвращался. Такая вот трасса свободная. Ну, правильно! В Россию и из России едут другой дорогой, прямой. Это она, Марина Андреева, крюки по Украине заворачивает. Вот уж, правду говорят, что кое для кого и сто километров не крюк!

Но какой бы долгой не была дорога, рано или поздно и она заканчивается. В Мелитополе она выехала на трассу Е-105, и впереди замаячил остров Крым.

Не остров, конечно. Полуостров. Каждый знает – в школе все географию учили. Узкий перешеек на западе длиной каких-то десять километров, который лишь по нелепой случайности не был перерезан каналом между заливом Сиваш и Черным морем, делал Крым не островом, а полуостровом. Разлейся Сиваш пошире, и вот вам новая география.

На мосту над Чонгарским проливом она догнала поезд «Москва – Симферополь». Окна в вагонах опущены, и в каждом – две головы. Жуют все без устали: кто кукурузу, кто арбуз, кто яблоко. С самого Запорожья жуют москвичи. Соскучились по южным вкусностям, настоящим, не похожим на те, что в столичных супермаркетах продают. Вот и поедают все, что купили на станции, где поезд стоял долго, и пассажиры успели нагуляться по платформе, размять затекшие ноги, прицениться к фруктам, которые продают ведрами. Но это им сейчас ни к чему. Ведрами груши, орехи и крымские яблоки они будут покупать на обратном пути, чтобы привезти в Москву отголоски бархатного сезона, для тех, кто с ними не ездил в Крым.

Публика в это время едет особенная. Бабушки с внуками исключительно дошкольного возраста – внуки школьного возраста уже сидят за партами. Влюбленные пары и парочки разных возрастов. Веселые компании с гитарами и рюкзаками. И одинокие барышни. Такие, как Марина Андреева.

Вот так и она когда-то ездила отдыхать в бархатный сезон в свой любимый Крым, и лежа на верхней полке пыльного вагона, жевала то грушу, то кукурузу, или обливалась соком переспелой дыньки-колхозницы. И с завистью смотрела на мчащиеся по шоссе через Чонгарский пролив машины, в которых ехали в Крым счастливчики-автолюбители. И мечтала о том дне, когда она вот так же будет ехать на красивом автомобиле, и отстающие от нее пассажиры поезда будут махать ей из окон.

Все, о чем мечтаешь, – если мечтаешь очень-очень! – когда-нибудь непременно сбывается. Вот, пожалуйста! Наверняка сейчас кто-то из тех, кого Марина легко обогнала на своем шустром Мотьке, глядя на нее, сказал себе то же самое, что когда-то говорила она: «Будет день, когда я сяду утром в свой автомобиль, и помчусь к морю!» Ну, или примерно так. И как знать, не разольется ли тогда на западе залив Сиваш, воды которого встретятся с Черным морем, и придется спешно переделывать географические карты, и писать на них: «Остров Крым».

После Мелитополя движение на трассе стало плотным. Две полосы и две сплошных по центру. Не обогнать медленно ползущих впереди ни по встречке, ни по обочине справа, и вся колонна вынуждена тянуться со скоростью сорок километров в час. Периодически кто-то из смельчаков терял терпение, вырывался из колонны и заполошно сигналя, рисковал и нарушал. Наконец, Марина осталась одна. Вернее, третья в ряду никуда не спешащих. Она-то спешила! Да еще и как! А вот два водовоза впереди явно никуда не торопились.

– Братцы! Ну, что ж вы так пасетесь-то, а?! – Она чуть не плакала, а две рыжие бочки, здоровенные и неповоротливые, едва тащились друг за другом. Нарушать ПДД – выскакивать на встречную полосу через две сплошных Марина, ну, никак не хотела. Боялась. А вдруг нарвется на местных гаишников?! Потом не отдых будет, а сплошная нервотрепка. Если еще права не отнимут. «Не-е-е-е-е-т! Другие пусть рискуют, если хотят, а я лучше время потеряю!» – думала Марина.

И потеряла. Час точно она тащилась за бочками, которые невыносимо воняли, тарахтели и заслоняли весь обзор. Но если терпеливо сидеть на берегу реки, то по ней точно проплывет труп твоего врага. От громкого щелчка, раздавшегося впереди, Марина вздрогнула. Бочка стала тормозить, и остановилась, потом поднатужилась, и, как утка, переваливаясь с боку на бок, съехала на обочину.

Водитель первой водовозки, увидев, что с напарником что-то произошло, тоже стал притормаживать и пристраиваться на обочине.

– Ур-р-р-р-а! – взревела путешественница, и, весело помигав водовозам, умчалась вперед.

Как же это здорово, ломая сопротивление плотного воздуха, лететь вперед, захлебываясь от встречного ветра и восторга! Особенно, если до этого целый час ты, словно на похоронах, полз вдоль унылой лесополосы, в которой в тени пыльных тополей то тут, то там торчали крестики, столбики и пирамидки с веночками.

«Ну, что за люди! – Думала Марина о тех, кто возводит в память о погибших на дороге памятники на трассе. – И в самом деле, как по кладбищу едешь! Нет, чувства близких понятны. Их тянет на место происшествия, им хочется это место обозначить, чтобы приходить сюда с цветочками. Вот только зачем?! Погибший похоронен где-то на кладбище, там место его последнего упокоения, туда и несите цветочки! Ну, зачем тут-то настроение портить тем, кто например, как я на юг едет, с хорошими мыслями, между прочим! А если свадьба? Застрянет вот так же за этими гов… водовозами, и не убежишь никуда, и любуйся в окна на придорожные погосты! А людям при этом веселья хочется, частушки какие-нибудь спеть!»

Эти не веселые картинки при дороге, да еще животные, попавшие под колеса, очень портили Марине настроение. Сама она всегда внимательно смотрела на дорогу, и притормаживала, если видела впереди собак или кошек. Лучше опоздать, чем невинное животное загубить.

Из-за всех этих задержек в пути в Симферополь она въехала, отставая от собственного плана, часов на пять. Закатное солнце нижней кромкой уже коснулось линии горизонта, и с каждой минутой оно, словно монета в копилку, проваливалось все глубже и глубже в сиреневые южные сумерки. И тут, – как назло! – Марина снова заблудилась.

Она оказалась на какой-то узкой улочке, которая лезла вверх в гору, никуда не сворачивая. Вроде, навигатор не врал. Если ему верить, то ехала она правильно, но эта улочка, зажатая с двух сторон смешными старыми домиками, заросшими виноградом, никак не была похожа на трассу, ведущую в Севастополь.

– Та ни! – Объяснил ей местный житель. – То не вона! Та, шо на Севастополь, та попердекулярно идЭть! Ось так вот идЫте, потом попердекулярно! А там о та трасса и е!

Ну, хоть бы что-нибудь понять! Ничего, кроме «попердикулярно». Это явно «перпендикулярно». Она еще час болталась по узким улочкам, пытаясь по «попердикулярной» улочке выехать на параллельную. Наконец, у нее получилось, и она с облегчением вздохнула. Но при этом стемнело уже так, что Марина с трудом представляла, как будет ехать дальше. А ведь именно на последнем участке дорога самая сложная: перевал не перевал, но горушки перед Севастополем серьезные, и какая там дорога – Марина совсем не знала.

Местами тьма была такая непроглядная, что можно было не ехать, а только тихо красться, прижимаясь к обочине, рискуя ободрать колпаки на колесах, и уступая дорогу всем подряд. Не верилось, что еще совсем недавно было светло, как не верилось в то, что завтра будет рассвет. Если дорога устремлялась под уклон, то было полное ощущение провала в преисподнюю.

Потом в темноте показался дорожный знак, который указывал на то, что впереди круглая площадь, и одна из дорог, выходящих из круга, это как раз дорога на Севастополь. По счету она была третьей, и Марина аккуратно сосчитала два поворота из круга и въехала в третий. Но когда она доехала до первого знака, стало понятно, что едет она совсем не в Севастополь, а куда-то в сторону от него. Развернувшись там, где разворачиваться было нельзя, Марина поплелась в обратном направлении. Снова доехала до круглой площади, и теперь поворот на Севастополь был пятым по счету…

«Стоит ли рассказывать, что я побывала на разведке в каждом повороте, и тот, который нужен был мне, оказался, конечно же, последним! А все из-за тупой информации! Третий, пятый, десятый поворот! А нельзя ли сразу на повороте поставить указатель – в Севастополь или нет?!

Я просто изводилась от мысли о том, что творится у дяди дома, где меня ждали в лучшем случае – к обеду, а в худшем – к ужину! Но не позже. О том, что у меня в Питере, я даже думать боялась. Мама и так-то у меня заполошно-суматошная особа, а уж сейчас, когда она наверняка уже пять раз позвонила родственникам в Севастополь, и узнала, что я еще не приехала, она, должно быть, места себе не находит. Останавливаться же где-то и искать телефон, чтобы всем позвонить, значит потерять время. Нет уж, семь бед – один ответ!..»

Навигатор врал, как неверный муж! Видать, и в Севастополе с этим делом все не просто. А может быть, ночью с ним какая неприятность приключилась, так как на следующий день он работал, как часики.

В качестве водителя Марина в Севастополе была впервые, но сориентировалась на местности быстро, хоть и темно было – хоть глаз коли! В одном месте нагло нарушила правила – развернулась там, где было нельзя, применив правило «а потому что надо!». Два раза свернула налево, и …издалека увидела дом своего любимого дяди!

Пока целовались и обнимались с родственником, тетя Бася рысью наяривала по телефону в Петербург, и, дозвонившись, сунула Марине трубку к уху:

– На! Говори скорей матери, что жива-здорова, а то, она уже пять раз звонила, говорит, на нервной почве у нее болезнь приключилась не хорошая, медвежья!

Тетя хихикнула. В это время в трубке телефона Марина услышала взволнованный маманин голос:

– Мариш! Это ты? Слава тебе Господи! А я уже вся издергалась! Спать – не могу, есть – не могу, даже поплакала!

– Мама, ты в своем репертуаре! Плакать-то зачем?! Я же предупреждала: на дороге нельзя все учесть и все посчитать точно! Ну, все, теперь уже успокойся и баиньки ложись! И не переживай ты за меня, мама! Вспомни сколько мне лет, и какая я умная и осторожная! И ребенку привет! Не переживайте за меня!

«Первый день на любом курорте я лично посвящаю адаптации. Никакого моря, никакого дикого солнца! Ну, разве что погулять и посмотреть. Просто, все уже сто раз пройдено: сэкономишь этот адаптационный день и потеряешь больше, потому что первый день на море для такой белокожей, как я, заканчивается ожогами. И хорошо, если не очень сильными. Как правило, после первого дня, проведенного на солнце, я болею по-страшному, с пузырями и волдырями. А как-то в Турции я сгорела полностью. С утра была веселая и задорная, в обед на пляже пряталась под зонтиком. Но, видимо, пряталась плохо, так как к вечеру я была похожа на рака, которого сварили заживо, но по какой-то невероятной случайности, клещеногий остался жив и даже ползал по тесному номеру отеля.

Вечером рак слег и стал тихо умирать. Подружка Сашка, которая увидела эту картинку, испугалась, и понеслась на рецепшн, где нашла нашего гида Игоря. Он в этих вопросах оказался специалистом: быстро вызвал врача, и кинулся сам оказывать первую помощь. Он осмотрел мою обгоревшую тушку, и выкатил на стол бутылку виски. В своем репертуаре! Тельце, можно сказать, умирает, а он «за тесное знакомство» разлил на троих по стаканам, и подмигнул Сашке. В другое бы время подруга может и рада была бы этому «тесному знакомству», но не в этот трагический момент, когда тетка с косой вся в белом стучалась в дверь.

– Сначала – больной! – бодро скомандовала Сашка, вливая в меня виски.

Тетка вся в белом, правда, без косы, все-таки явилась мне, постучав в дверь номера. Присмотревшись, я поняла, что это и не тетка вовсе, а дядька. Турок, доктор. Увидев меня, он едва не рухнул в обморок. А, оправившись от шока, принялся меня лечить. Для начала, он предложил мне маленький «контракт». Солнечные ожоги, особенно у тех, кто злоупотребляет алкоголем, оказывается, не страхуются, но ему выгодно лечить русских туристов, так как, потратив на меня двадцать долларов, он стребует с компании двести. Посему мне было велено забыть о солнечном ожоге, и в случае расследования рассказывать всем, что я случайно опрокинула на себя чайник с кипятком.

– Кипятком так кипятком! Я свидетель! – Сашка нежно улыбнулась доктору, у которого от счастья глаз угаром запылал. – Можно даже сказать, что это я ее облила, только лечите скорее, доктор, пока она еще дышит. Да, и примите к сведенью: больная не пьяна, это – наркоз.

Она кивнула на бутылку виски, и доктор согласно закивал, мол, дескать, понимаю-понимаю!

Доктор, довольный «контрактом», мурлыкал себе под нос, выписывая рецепт. Бумажку, исписанную кривыми буквами, он отдал медбрату, и тот пулей улетел в клинику. И не успел доктор назначить Сашке свидание, как курьер вернулся с пакетиком лекарств. Доктор на пальцах объяснил, как пить таблетки, ну, а как смазывать ожоги мы и без него знали. Он хотел еще поболтать с милой русской барышней, абсолютно здоровой и веселой Сашкой, но она выдавила его за дверь, пообещав завтра непременно явиться на свидание.

Потом Сашка аккуратно намазывала мазью мою обгоревшую горячую и красную тушку, поила меня соком и кормила таблетками. А часа через полтора произошло чудо! Кожа моя не только перестала полыхать, как на костре, но я смогла встать, надеть сарафан и даже прогуляться до моря и обратно.

Вот такая ожоговая история случилась со мной. И это при наличии богатейшего опыта в вопросе наступания на одни и те же грабли! Поэтому в последние годы я старалась не играть с огнем, и первый день проводить не на пляже, даже если дней отпускных мало – по пальцам пересчитать можно.

В связи с этим, следующий день – мой первый день в Крыму – мы решили посвятить посещению родственников, и отправились с утра пораньше в деревню, куда-то в Бахчисарайский район. Дядя с тетей взялись мне показывать дорогу.

О, это нечто! Если один говорил «поворачивай тут налево», то другая непременно поправляла:

– Не «тут», а там, и не «налево», а как раз направо!

А навигатор капризничал, поэтому пришлось слушать любимых родственников. А если еще учесть, что бензина у Мотьки в брюхе осталось на один чих, то я психовала не по-детски. И как назло, ни одной заправки на пути. Зато на противоположной стороне дороги они были через каждые пять километров. Это по закону подлости. И двойная сплошная по центру проезжей части.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского! И бензин тоже не пьет…

Если бы я не пересекла эту двойную сплошную, то очень скоро пришлось бы загорать в полумертвой машинке. Словом, если нельзя, но очень надо, то все можно! Главное, чтоб никто такого маневра не видел.

– Ну, вот теперь, дорогие мои, можете смело спорить налево нам, или направо. Теперь я не боюсь обсохнуть по пути!

Тут из магнитолы грянула песня, в которой слова такие были, про то, как мужики плыли по Байкалу-озеру на пароходе, а в припеве строчка: «Делай, Женя, резче!». Дядя мой, которого зовут Веней, аж подпрыгнул, услышав такое совпадение. «Женя – Веня» – почти одно и то же! Песенка была на диске, поэтому мы ее до самой деревни крутили без передышки, и почти наизусть выучили. Так с песнями и прибыли, едва не свернув забор у дома родственников.

Там нас уже ждали. Из ворот, как колобок, выкатился дядя Ваня – пузом вперед! Он смачно целовал всех троекратно. Ну, ладно меня! Меня он давно не видел, соскучился, видать. А севастопольских-то родственников, считай, раз в неделю видит, но и их целовал от души, пока не получил от жены своей Мары веником по мягкому месту. Правильное имя у нее, как и у меня – Марина. Но так ее никто никогда не звал: с детства она была Марой – и не иначе!

Чтобы дядя Ваня не расслаблялся и чтобы мужики не нажрались по случаю моего прибытия раньше времени, Мара распорядилась по-хозяйски:

– Машину надо помыть! Загружайтесь и езжайте на речку!

Мотька и в самом деле с дороги был грязен, как замарашка. Главным образом из-за насекомых, которые убились, столкнувшись с Мотей в темноте.

– И то дело Мара говорит, вона, морда-то у машинешки вся в комарах давленых! – Дядя Ваня легко собрался на речку, при этом ловким движением руки он смахнул со стола пол-литровую бутылку самогонки в ведро с ветошью. Маневр не остался не замеченным дядей Веней, и он тоже радостно засобирался на речку.

– Заводи нашу дорожную, Маринка! – Скомандовал дядя, и мы под песню про озеро Байкал, и про то, чтоб «Женя делал резче» что-то там, помчались к реке.

Да простит нам украинский Гринпис вольность эту, но Мотьку мы мыли прямо в речке. Загнали его по самое пузо, а речка оказалась мелкой – «курица перейдет и задницу не омочит!» – сказал про речку дядя Ваня. Пока я вынимала из багажника принадлежности помывочные, мужики укрылись за машиной, чтоб с берега их не видно было, и врезали по первой, а за ней без перерыва по второй. А потом рьяно принялись отдирать с Мотькиной морды засохших кровососов, что летели на свет в ночи, а нашли смерть свою.

Не смотря на отрезвительный характер процедуры – сентябрьская водичка в горной речке – это вам не горячая ванна! – оба дяди изрядно окосели за короткое время, да еще и утопили ведро и специальную варежку-мочалку. Домой я их доставила едва тепленьких, и опять же с песней про пароход, плывущий по Байкалу-озеру. Как-то подсели мы все на эту песенку, будто старую пластинку заело.

Тетки дома подозрительно мужиков обнюхали, но они всю обратную дорогу жевали какой-то орешек, и из-за этого хоть и были изрядно навеселе, но без запаха.

– Ну, не пил я, не пил! – Гаркнул во все свое луженое горло дядя Ваня, дыхнув на Мару еще вчерашним чесночным духом.

– Я вот щаз тестирование проведу, и все станет ясно! – Грозно сказала Мара.

Тестирования дядя Ваня не вынес бы, однозначно, так как в этом вопросе у Мары методы были садистские. Мало было пройти по одной половице прямо и с закрытыми глазами достать кончик носа, она еще могла потребовать повторить за ней страшное слово «Гибралтар» или «параллелепипед», и не сбиться. Поэтому дядя Ваня сделал все, чтобы избежать тестирования и позора не допустить. Он, как бывший прапорщик, выслуживший пенсию во внутренних войсках, хорошо знал, что лучшая защита – это нападение. И пошел на Мару в атаку – застыдил ее в хвост и в гриву:

– Мара, у тебя совесть есть? Я тебя спрашиваю? Люди уже два часа, как приехали, а ты их баснями кормишь! Накрывай на стол, етить твою… и колотить…

Мара в сердцах метнула в дядю Ваню скалкой, которую он ловко поймал, на том дело и кончилось. Потом, правда, мужиков все равно раскололи, так как обнаружили пропажу пол-литровки. Мужики ушли в глухую несознанку, а дядя Ваня принес из сарая литруху самогона, настоянного на грецком орехе. Остановить их теперь могли бы только вооруженные бойцы ОМОНа, да и то ежели бы плотно накрыли огнем и положили дядьев на землю под старую сливу, росшую у самого крыльца.

После третьей всем захотелось самодеятельности, и наша теплая компания с душой исполнила «Запрягайте, хлопцы, конив…». За ней менее стройно из-за слабого знания текста был спет шлягер 80-х «Белые розы», после которого дядя Ваня рвался солировать с «Владимирским централом», но ему не дали, потому что все прониклись чувством глубочайшего патриотизма и торжественно вдарили по соседским ушам любимой и значимой песней «Легендарный Севастополь».

Едва закончили мычать – слов хватило только на две строчки припева, – как в глухой калитке защелкал запор.

– Принесло какого-то лешего! – В сердцах рыкнула Мара, нехотя вылезая из-за стола. Могла бы и не вылезать: гость уже открыл хитрый дядь-Ванин запор и маршировал под сливой прямо к праздничному обеденному столу. Сосед пожаловал, хохол Микола Гречко.

– Здрасссти! Наше вам, гости дорогие! – «Гхекая» на букве «г», поздоровался сосед. – Слышал, у вас, Ваня, гости из России! Дозвольте поприсутствовать, так сказать, услышать из первых уст!

– Принесла тебя нелегкая! – Проворчала Мара.

Гость услышал, но внимания не обратил. Он мощно втянул воздух своим здоровенным носом, сглотнул слюну, и без приглашения подсел к столу:

– Здрасссти! Поговорить с трудовым народом дозвольте! – Микола Гречко с интересом рассматривал меня, как будто на мне цвели росли. – Предлагаю, так сказать, треснуть, за российско-украинскую дружбу!

И, никого не спрашивая, он подтянул поближе узкогорлую бутыль с ореховкой, и набулькал себе стопку с горкой. Выпил, крякнул, закусил огурцом, сморщился, как старая бабка, так что мясистый нос его утонул в складках щек и губ.

– Забористая, язви ее… Мар, это ж ты по каковскому рецепту ее делаешь-то, а? Не бабка ли Замятиха научила? У ей я прошлый раз пробЫвал, так едва без глаз не остался. Глаза-то они едва не вывалились из орбит да по кофте едва на землю не сыскользнули! А, ну-ка, Вань, плесни-ка ишшо, не распробЫвал!

Дядя Ваня всем плеснул. Выпили. Сосед после этого еще раза три приложился в одиночку: «чтоб градус добрать!» – пояснил он всем.

А как добрал, так его и понесло. Для начала про то, что «украинцИ – горда нация», и «з русским Ванькою ему не по путям». А потом вошел в раж, встал в позу со стопкой самогонки, вроде, тост сказать хотел, а сказал очередную гадость:

– Вы там, москали сраные, што соби придумали, а? Што мы вам Севастополь отдадим? А нако-ся выкуси!

Тут Микола показал мне большую фигу.

Не, я не поняла. Я-то при чем?! Я вообще за мир во всем мире. Но я и за российский флот в Черном море, и за русский Севастополь. Но я этого Миколе не сказала. Мужик пьяный, что с него взять.

Зато мужики наши в глубоком молчании и согласии угрожающе выпили по сто и яростно сжевали по огурцу, слушая миколины крамольные речи. Бася с Марой одернули Миколу, и своих не забыли:

– Цыц вам, бойцы! Микола! Ты в гости пришел, так совесть имей. Ешь-пей, и помалкивай. И вы, петухи, не дергайтесь.

За петухов особенно обиделся дядя Ваня. У него это слово двойной смысл носило. Поэтому он жахнул от души самогонки не из стопки граненой, а прямо из ковшика, вытер губы майкой, дослушал до конца пламенную речь соседа, встал, и со словами «Ща я тебе в дыню дам раз за Севастополь, и любой народный суд меня оправдает!»

Обычно у дяди Вани все кончалось угрозами на словах – весь дух в слова уходил. А тут откуда-то сила взялась такая, что он и в самом деле засветил соседу в ухо, от чего тот пробежал через весь двор, потом потерял равновесие и вылетел за плетень в огород. А огород у дяди Вани был с большим уклоном под горку. Вот туда, под горку, и полетел Микола Гречко, отчаянно цепляясь за кусты кабачков, и завалился в вонючий ручей, за которым начинался его участок.

Дядя Ваня еще раз выпил за удачный исход военной кампании, изрек глубокомысленно и мудро:

– А чтобы вот все! – и рухнул под сливу.

Мара по-быстрому спрятала недопитую самогонку. Остававшийся в живых дядя Веня мгновенно погрустнел, проводив взглядом Мару, метнувшуюся к сарайчику с большой бутылью ореховки, и с тоской приступил к чайной церемонии, поминутно повторяя: «Ну, не люблю я чай-то, хоть убей!»

– Убила бы, – беззлобно сказала тетушка, вытаскивая дядю из-за стола, и пристраивая его под сливой.

– Слава тебе господи! Угомонились! Девки, вот можно и чайку спокойно попить! – От души сказала Мара, выставляя к столу печенья и конфеты.

«Праздник удался!» – подумала я.

И тут в калитку робко поскреблись. Мара приоткрыла ее, и грозно спросила в щель:

– Ну, что еще надо?

За калиткой кто-то заныл-заскулил.

– Ну, входи, коль извиняться!

В щель с трудом протиснулась тетка, росточка не большого, но с необъятной грудью. Лицо у тетки было круглое, как блин, глаза бесцветные, брови белесые, нос картошкой, и рот до ушей.

– Жинка Гречкова! – Представила тетку Мара. – Извиняться за своего Миколу пришла.

Тетка всхлипнула, и доложила, что Микола Гречко пришел весь сырой и вонючий, «казав, у ручью скупався». А поскольку по доброй воле в том ручье даже в самую жару свиньи не купаются, то жена стала допытываться, что стряслось, и как муж завалился в ручей. А когда он смыл с себя грязь вместе с позором, она рассмотрела сизое ухо у благоверного, и догадалась, что он ошивался у соседей, и нарвался на кулак.

– Вы простите, люди добрые! – Говорила шепотом тетка: громче ей не дали выступать, показали на спящих под сливой мужиков. – Он, Мыкола, мужик хороший. Справный. Скажи, Мара!

– …когда не пьет! – Подтвердила Мара.

– Да, когда не пьет. А как выпьет, так один разговор – за Россию з Украйною, хто главнее и сильнее! Ну, скот, что с його взять?! Вы уж простите його! Он щаз проспится, и сам придет примириться!

– Вот уж и не надо мириться! – Строго возразила Мара. – Потом помирются. Пусть не бродит тут и не отсвечивает. Так и скажи – простили. И сама иди уже. Гости, видишь, у меня, а вы тут шлындаете, то ты, то Мыкола твой неугомонный.