Читать книгу "Одиночное плавание к острову Крым"

Так всегда бывает: пока делаешь что-то не выносимое, говоришь себе, что больше палкой не загонит никто на эту каторгу, а чуть забудутся трудности, и начинаешь думать, что все не так уж страшно.

«Э-э-э-э! Тормозите, Марина Валерьевна! Вы все-таки отдыхать приехали, а не за трудовыми подвигами и свершениями», – осадила себя Марина, завела двигатель, и осторожно выехала на трассу.

Пока добралась до дома, стемнело, и, завернув в свой дворик, Марина увидела любимого дядю, который мерил расстояние от одного угла дома до другого. Увидел, что Мотька, украшенный божьими коровками, переваливается с боку на бок, выискивая себе место для ночевки, дядя весело засвистел мотивчик и сделал вид, что гуляет. На самом деле, – Марина это знала наверняка, – дядя вышел во двор нервничать в одиночку. Дома в таком состоянии он бы тете плешь проел вопросом: «Ну, вот где ее черт носит в такое время?!», не смотря на то, что времени-то было еще всего ничего. Но для дяди Маришка была ребенком, и он нервничал, если она где-то задерживалась.

– Гуляешь? – Хитро спросила Марина неугомонного родственника.

– Ага! – Весело ответил дядя, закончив свистеть. – Вот подышать вышел! А тут – ты!

«Ага! Ладно врать-то! Подышать он вышел! Видать, уже весь издергался!» – подумала племянница, а вслух сказала:

– Дядя, а ты не меняешься! Помнишь, как ты психовал, когда я приезжала к тебе в гости лет «дцать» тому назад? Ты даже у кинотеатра встречал меня вечером после кино, хотя ходили мы туда компанией в десять человек, и мальчишки нас провожали до двери в квартиру! И сейчас ты переживаешь за меня!

– Еще бы не переживать! – Дядя свистнул, и не попал в нужную ноту. – Мало того, что до темноты где-то пропадаешь, так еще и ездишь не на автобусе!

– Можно подумать, что на автобусе безопасней!

Тетя открыла им дверь. На носу – две пары очков, на голове мокрое полотенце, завязанное на затылке большим узлом, поясница замотана старым пуховым платком. Тетя так лечится. На балконе у нее стоит огромная бутылка с зельем, которое прикупила у бабки-знахарки. Зелье чудодейственное, от всех болезней лечит.

– Бась, так не бывает! – Смеется над ней Марина.

Тетя не слушает. «Хорошо ей смеяться, она как лошадь еще по горам бегает! А тут все ноет и болит». А если и не болит, то ради профилактики тетя мажет все, что можно помазать, завязывает, как научила знахарка, и в таком виде смотрит телевизор и разгадывает кроссворды. Причем, делает она это одновременно, поэтому и очки надевала не одни, а две пары сразу: одни для чтения, другие для телевизора. И кошку Муру под бок. Она у тети не простая. Кошка – лекарь. Голова болит – значит, она на голову лезет. Нога – к ноге пристраивается. Никто ее этому не учил. Мура вообще прибилась к тете взрослой самостоятельной кошарой. Просто выбрала ее на улице из всех проходящих мимо, посмотрела прямо в глаза и сказала «Мяу!». Не жалобно сказала, а как бы к разговору пригласила. Тетя ей в ответ:

– Ну, что, кушать хочешь?

Мура, которая тогда еще была совсем не Мурой, а бездомной «простокошкой», ответила с умным видом – «Мяу!».

Пришлось привести ее домой, накормить, помыть. «Простокошка» вытерпела мытье, хотя ей очень хотелось вцепиться в руку, что намыливала кошачью шубу отвратительно воняющим мылом. И кто сказал, что цветочный запах – это хорошо?! Хорошо – это когда пахнет мясом, или на худой конец, молоком. Зато после этой экзекуции кошка получила и мясо, и молоко, и имя – Мура. Ну, Мура так Мура. Дядя тоже проникся любовью к дохленькой скотинке неопределенного цвета, и ворчал только для порядка, а когда тетя не видела, он ласково чесал Муре брюшко, и она блаженно жмурилась и страшно мурчала. Да, имя ей очень было к лицу. Вернее, к морде. Да и получила она его потому, что в тот первый ее домашний день, когда ее отмыли и накормили, она с благодарностью замурчала, да так громко, что о другом имени даже речь не шла. Закончилась история бездомной «простокошки», началась история хвостатого лекаря.

Наконец, дядя, тетя и Мура угомонились, и скоро из спальни донеслось веселое дядино посвистывание. Правда, не такое, когда он свистит, сложив губы трубочкой. Засыпая, он уникально и виртуозно насвистывает носом, и тетя ругается в полголоса беззлобно, а потом затыкает уши специальными затычками, и преспокойно засыпает, похрапывая не хуже дядиного. Слушая их разноголосые рулады, начинает выводить свою партию и Мура. Вот такое трио.

Музыкальное сопровождение не мешало Марине читать. Да и книжку она брала перед сном в отпуске лишь по привычке. После гор и моря она и без этой привычной «соски» на ночь засыпала без проблем. И без задних ног. Но с книжкой все-таки приятнее.

Два следующих дня у Марины прошли как-то бестолково. Она объехала все городские пляжи, и ни один ей не приглянулся. Все было что-то не так. Да, как-то раньше она совсем не замечала этого «не так», а сейчас, ну, просто все задом наперед!

Но главная причина была в другом. Ей просто стало скучно в одночасье. Да еще после Фиолента, на котором тоже все не так, как было когда-то.

И тогда еще через день она собралась на южный берег. Дядя всполошился, куда это «девочка» задумала ехать, да еще на несколько дней?!

– Да не переживайте вы так! Найду место где-нибудь в кемпинге, прямо у моря. Хочу не ездить никуда. Хочу просыпаться под шум прибоя, и засыпать под него же. Не хочу города, очередей и лишних людей. Хочу просто купаться, есть, спать, ходить в горы, если будет желание. Да и потеплее там, на южном берегу. А потом снова к вам вернусь, и буду домой собираться. У меня отдыха-то всего-ничего – десять дней.

«Моя пламенная речь убедила дядю и тетю, и они смирились с тем, что я снова умчусь в неизвестном направлении. А направление-то как раз известное – дорога на Ялту. Не могу сказать, что я там все знаю, но знать и не обязательно. Надо просто смотреть во все глаза, и как увидишь указатель вправо, так можно смело съезжать с трассы и искать пристанища у моря. Не факт, что сразу найдешь, но не пешком же! Не понравилось место – поезжай дальше!

Что я и делала. В одном месте можно было за полсотни гривен поселиться в палатку, которых было два десятка под соснами. Рядом – стоянка для машин. Лагерь почти пустой, только одна палатка обитаема.

– Живет парочка влюбленных. Никого не видят, никого не слышат. И мы их не видим, – объяснил владелец лагеря. – Не знаю, что они едят. Вроде, за продуктами совсем не ходят….

– А что, тут нет ни кафе, ни магазина? – Поинтересовалась я.

– Ну, почему нет?! Есть! – Хозяин смачно почесал здоровый живот, свисавший поверх штанов. – Только сейчас уже ни магазин не работает, ни кухня. Нет же никого! Осень…

Дальше он стал рассказывать про то, что они сами тут с голоду пухнут – он и еще два пацана, что лагерь охраняют.

– Это не пацаны! Это два крокодила! Да сами гляньте! Во идет, Геною зовут! – Хозяин показал на лысого увальня, который шел от моря и очень заинтересованно на меня смотрел. – Сколько жратвы не привезем, они ее истребляют в первый же день. Второй такой же – большой и толстый.

Не, я уже его не слушала. Только вид делала. На фиг – на фиг такое соседство! Совсем не впечатляет остаться в компании с этими гоблинами темной ночью. Но я решила усыпить их крокодильскую бдительность, и сделала вид, что заинтересовалась предложением, и стала расспрашивать, где ближайшая лавка продуктовая, есть ли в палатке спальник, и еще кучу мелочей.

Потом сказала, что поеду в разведку, посмотрю, где продуктовый магазин и что там продают, и вернусь, потому что местечко мне очень понравилось. Крокодилы плотоядно облизнулись, и попросили прикупить для них пивка. И пообещали, что к вечеру принесут гитару, и устроят мне вечер знакомств.

«Ну, уж извините! И идите, куда подальше с вашей гитарой и вечером знакомств! Можно представить, что это за «знакомство!»

Мотька упирался в горку, как мог, чем радовал меня безмерно. Все-таки, хорошая машинка! Как оказалось, не только для города хорош, но и для путешествия. В том числе и по горам.

Тут я как-то не удачно затормозила, и Мотька, фыркнув, остановился. И сразу же начал сползать с горы задом. Ручник его не держал вообще, пришлось изо всех сил давить на педаль тормоза.

Я испугалась! Но самую малость. Газ до упора и – полный вперед! Выскочила. Молодец, Мотька! Пока, парни! Прощевайте и не поминайте лихом! «Крокодилы»!

Примерно через три километра я снова повернула к морю. На сей раз уперлась в гряду камней и турбазу, на которой напрочь отсутствовал свет, а значит ни телевизора, ни книжки на ночь. И пляж завален телами.

– Не, не хочу. Не для того я за столько кэмэ прирулила, чтобы днем в каменюках искать для себя два квадратных метра пляжной площади, а ночью ползать в туалет со свечкой! Нет! Мы еще повыбираем! – Сказала я сама себе, имея в виду под местоимением «мы» себя и Мотьку. Ему ведь тоже место требуется для ночлега. А на этой турбазе для машин его нет. Машины оставляют где-то за территорией, а это совсем не интересно…»

Если не спешить, и не хватать то, что с краю, то непременно найдется то лучшее, что устроит во всем. Ну, или почти во всем. Так было и с поиском турбазы. Она нашлась. С домиками-теремками, с рестораном под навесом. И свет был, и кухня. И пляж на любой вкус: наполовину каменистый, наполовину – галечный. Стоило, правда, все это не дешево, что было странно: все-таки, сезон закончился, мест полно, откуда, спрашивается, цена такая? Ну, да свет и кухня дорогого стоят, и место для машины прямо у домика, кстати. И территория охраняемая. Может, такими же «крокодилами», но кроме охранников на турбазе была хозяюшка, которая вручила Марине электрический чайник, была дежурная на рецепции, была горничная. Видимо, был и хозяин заведения, потому что дамы, оформляя проживание Марины, постоянно поминали какого-то «Пал Палыча» и его новые правила, и прибавляли при этом – «хозяин-барин».

Вечером Марина позвонила своим в Севастополь, рассказала, как устроилась, какая красота кругом, как ей все нравится, и попросила не переживать и не волноваться.

– Звонить не буду, теть-Басенька! Через неделю приеду. Всех целую и люблю. Пока!

Если бы такого чуда, как море и южный берег Крыма не было в природе, его надо было бы придумать. Хотя бы для того, чтобы у романтичных натур на этом южном берегу рождались сногсшибательные истории, чтобы им было, где влюбляться, плавать по лунной дорожке, давать клятвы верности и нарушать их, чтобы после этого извиняться, преклоняя колена в песке под соснами. Ах, сколько дивных тайных историй хранят в памяти эти сосны!

Но всему свое время. Сентябрь – это уже не сезон. Вернее, сезон бабушек с внуками, старых дев и чумичек, которые давно плюнули на все романтические истории, так и не случившиеся в их жизни, и довольствуются историями книжными. В них и небо выше, и вода в море теплее, и сами они там такие раскрасавицы! А кавалеры так галантны и внимательны, и, не исключено, что в буклях, в камзолах с золотом и шелковых штанах. Как мушкетеры!

– Опоздали вы с отдыхом! – Сказала Марине за завтраком официантка Тоня.

Марина посмотрела на нее вопросительно: «Что значит – «опоздала?»

Тоня поставила перед ней кофе, блюдечко с ровными кубиками масла, соломенную плетенку с булкой, и присела на краешек соседнего стула.

– Компанию вам уже не найти! Отдыхающие разъехались. А у нас и так их не очень много: сюда ведь не так просто забраться. К нам в основном автолюбители приезжают. Еще две недели назад были парни-спортсмены из Москвы. А три дня как уехал один импозантный дядечка из Казани. На Мерседесе приезжал. Серьезный такой. А сейчас никого. И уже никто не приедет, потому как еще неделька, и дожди польют.

Тоня помолчала. Посмотрела задумчиво в окно, на горы, на облака, что застряли в небе, зацепившись за макушки сосен. И продолжила:

– …а может и не польют…

– Это вы о чем?

– А? А-а-а-а! Это мы о дождях! Говорю, польют вот-вот, дожди-то, а может и не польют.

– А вы где живете зимой? – Спросила Марина.

– Дык ведь, кто где! Я в Соколином. Это село такое, в горах. Я туда как залезу – так на всю зиму. Галина Даниловна – та в Севастополе. Пал Палыч иной раз и зимой здесь живет. У него домик теплый, провиантом раз в две недели затаривается, и живет тут отшельником. – И добавила без перехода:

– А компанию вы сейчас не найдете, нет…

– Да компания-то мне ни к чему. Мне отдохнуть, отоспаться, в тишине побыть…

– Ну, этого у нас полно! Как говорится, выше крыши! И спокойно у нас. Не бойся никого. Хоть голяком ночью купайся!

Тоня хихикнула, тяжело поднялась и отправилась в кухню, где Марине по заказу варилась гречневая каша.

Она вставала с первыми лучами солнца, и сразу спускалась на пляж. Море в эти утренние часы было спокойное и ленивое, и потому теплое, как молоко из-под коровы. Марина лежала на спине, раскинув в стороны руки-ноги, и ее даже не качало. И солнце не жарило, как сумасшедшее, а только ласково грело. Можно было лежать и досыпать то, что не доспалось.

А можно было перевернуться на живот и лениво плыть к линии горизонта, наблюдая за сытыми чайками, что без движения сидели на воде. Просыпаться раньше птиц – это большой подвиг для большой земли. В городе Марина его совершила пару раз за свою жизнь, да и то лишь тогда, когда уезжала в отпуск поездом часов в пять утра.

А здесь, на этом благословенном острове, она легко вставала раньше птиц. И если бы у них были часы, то они удивленно смотрели бы на циферблат, на котором не было и пяти часов утра нового дня. «А эта, с бледной кожей северная женщина, уже бежит к морю, распугивая наших родственников в прибрежных кустах!» – думали бы они при этом.

Эти чудные сентябрьские дни сплелись в один, и даже черные крымские ночи не делили их на скучные сутки. И желавшая поначалу отоспаться, Марина экономила на сне: жаль, очень жаль было времени. «Отосплюсь зимой!» – решила она. Потому и день свой начинала раньше птиц, и спать уходила последней. Местный сторож Тихон Сергеевич в первый же день рассказал ей, что если поздно вечером забраться по тропе на гору, то с той стороны, где мерцает вдали в темноте огнями Ялтинский порт, слышно печальную скрипку.

Марина тропу в гору нашла без труда, и поднялась без проблем. Не гора и была, а так, горушка! На той стороне присела на камень, теплый. Под ногами – жесткий ковер серой колючей травы. Каждая травинка украшена маленькой белой ракушкой. Живой! А то и не одной! В каждой ракушке проживала улиточка. Она-то и забиралась на травинку и намертво приклеивала свой домик к сухому растению.

Тишину нарушали кузнечики и большие мухи-цикады – они оглушительно стрекотали. И все это под луной. Романтично до невозможности!

И вдруг вдали всхлипнула скрипка. Смычок тронул струну и вытянул звук, который в конце музыкальной фразы задрожал, отчего душа захлебнулась жалостью и нежностью, и оборвался для того, чтобы уже в следующую минуту робко заныть-заплакать по чему-то не исполнившемуся.

Марина замерла, вслушиваясь в мелодию, и потеряла счет минутам, а скрипка все плакала и плакала вдали, и звуки падали в море, и их прибивало к берегу легкой волной.

Сколько времени прошло с тех пор, как неизвестный музыкант начал истязать свой инструмент, заставляя его плакать? Час? Или два? Или все три? Когда музыка стихла, оглушительная тишина еще какое-то время висела в воздухе, в ожидании того, что вот сейчас он передохнет чуть-чуть, и снова поведет своим смычком по крученым из тонкой меди голосовым связкам деревянной певицы.

Но он отыграл свой концерт, и где-то на освещенной фонарями набережной аккуратно уложил скрипку в бархатное ложе футляра, из которого собрал монеты и спрятал их в глубокий карман своего потертого концертного фрака.

Опьяненная нежной скрипкой, Марина не могла уснуть до глубокой ночи. Она сидела на веранде своего домика в кресле-качалке, и машинально отталкивалась кончиками пальцев от широких деревянных половиц. Они «пели» под раскачивающимся креслом. Совсем не так, как пела далекая скрипка. Да и почему деревянные доски пола с облезшей краской должны были петь «так»? Так поют только родные дети Страдивари, Гварнери или Амати. Ну, или не совсем родные, а просто близкие или дальние родственники. Но все равно они деревянному настилу веранды такая же родня, как лапоть плетеный деревянному сараю.

А настил скрипел и скрипел, убаюкивая пленницу, попавшую в уютный капкан на кривых дугах-ногах. Издалека Марина видела, как на скрип вышел кто-то на крыльцо служебного домика, облокотился на ограждение, закурил. И в тишине все звуки были четкими и ясными: «чирк-чирк» – скользнул палец по зажигалке, «пи-и-у» – скрипнула половица. Марина еще оттолкнулась от пола пару раз, потом выбралась из кресла, и ушла в дом, плотно затворив за собой дверь. А тот, кто курил на крыльце, еще долго стоял под луной. Наверное, у него была бессонница.

– Ну, как вам ночная скрипочка? – Спросил ее следующим утром Тихон Сергеевич, когда Марина пробегала мимо него на пляж.

– Фантастика! – Откликнулась она. – Не люблю слова – феерично! – но очень феерично! Знать бы еще, кто так мучает ее?

– Нет ничего проще! Мой сосед – цыган Рома. Он мой друг, из детства. Душу, стервец, вынимает…

Это точно. Скрипка цыгана Ромы переворачивала все вверх дном. Она время останавливала. Она стала настоящим подарком судьбы для Марины, коротавшей вечера в одиночестве на оставленной туристами базе на южном берегу.

Через пару дней, возвращаясь с концерта, Марина увидела приглушенный свет в ресторане, и людей. «Кто-то со стороны заглянул», – подумала Марина, и повернула к ресторану. Там тоже играла тихая музыка. Не скрипка цыгана Ромы, но тоже очень приятная. В центре небольшого зала за низким столиком сидела компания – четыре мужчины и одна девушка.

Марина подошла к стойке, за которой стояла уставшая Тоня, и попросила у нее сок. Тоня достала из холодильника коробку, аккуратно обрезала носик, налила в тонкостенный стакан.

– Гости? – Кивнула Марина незаметно на компанию.

– Ага! К хозяину приехали. Сейчас покажу им, где и что, и спать пойду. Устала…

Марина пила сок, и слушала Тонину болтовню. Вроде, все, как всегда. Вроде, все это она уже говорила. Она всегда об одном и том же. О том, что уже осень, и нет компании, и вот-вот дожди польют. И слова ее, как монотонный осенний дождь по крыше, барабанили по барной стойке, по перевернутым кофейным чашкам.

А Марина вдруг ощутила спиной какое-то движение, резко повернулась и прямо перед собой увидела…

Нет, сначала она выронила стакан из рук, и смотрела, как он, с остатками апельсинового сока, медленно, как в кино, падает ей под ноги. Прошла всего секунда до того момента, как стакан столкнулся с полом, покрытым серо-зеленой плиткой, взорвался, рассыпался в мелкие брызги, растекся по полу рыжей лужей, а ей показалось – вечность. И за это время в голове у нее пронеслась вся жизнь. Нет, чуть меньше, чем вся, но тоже очень много. Почти четверть века…

«Четверть века, четверть века, четверть века…» – стучало у нее в голове, словно в старом осеннем парке крутилась карусель, и бежали по кругу деревянные лошадки, стуча копытцами, и мелькали лица, знакомые и не очень. Сколько было их, этих разных лиц, за эти годы? Тысяча, десять тысяч, а может быть – миллион?! Они не запоминались, пролетая через ее жизнь стремительно. Родных лиц было так мало! Сын и мама, Наташка Стрелкова, Левушка и Женька, подружка Сашка Синицкая, «мужчина моей мечты», живущий в ее доме, кстати, как его имя-то? Михал Иваныч! Потом зоопарковские тетки, и не тетки, но тоже зоопарковские – обезьяна Моника, например. Потом лица из детства и юности, стертые, полузабытые – одноклассники, с которыми она ни разу не встречалась за эти двадцать с лишним лет.

И вот это вот лицо. Тоже из знакомых, из юности. Полустертое, какое-то не такое, лишь отдаленно напоминающее его. Но боль какая! Какая дикая боль! Потому что глаза все те же. Их ведь не изменишь.

Марина вытянула руку вперед, коснулась кончиками пальцев того, кто шагнул к ней практически с того света. Если верить рассказам о привидениях, то рука ее должна была пройти сквозь это видение, но она наткнулась на препятствие. И препятствие это было свитером грубой вязки, мужским, немного колким. Он был небрежно наброшен на плечи, и рукава свисали по груди. Вот в рукав этот она и попала. И сначала ей показалось, что под ним пустота, как и должно быть в этой ситуации. «Привидения бестелесны…»

Но она уперлась в него всей ладошкой, и почувствовала, как под ней, под этим рукавом, под черной футболкой колотится его сердце. Живое. Такое же живое, как и глаза, не узнать которые она не могла.

– Ты… – Не спросила. Зачем спрашивать, если так и есть – он.

– Я, – и голос его, чуть хриплый, низкий, если таким расхохотаться, то можно в темноте до икоты довести!

Марина хотела попятиться от него, но за спиной была стойка. Некуда было пятиться! А рукой своей она уже не могла его сдерживать. И если он сделает шаг вперед, то у нее рука сломается, подвернется и плетью повиснет. И что она тогда без руки делать будет? Ей же рулить!

Тьфу! Ну, при чем тут…???

Марина сделала шаг вправо, поднырнула под его руку. Под ногами у нее захрустели стекла, и она чуть не упала, поскользнувшись в сладко-апельсиновой луже.

Не замечая чужих людей, удивленного кудахтанья Тони, и прожигающего ее насквозь взгляда, перепутать который невозможно ни с каким другим, Марина пролетела через полутемное пространство ресторана, скатилась со ступенек, и побежала в свой домик. За ней никто не гнался, но ей казалось, что кто-то дышит прямо в затылок. И успокоилась она только в своем номере, когда задвинула засов и прислонилась спиной к двери.

«Что это было?» – лихорадочно подумала она.

– Что это было? – спросила сама себя вслух.

Через полчаса она лихорадочно собирала вещи. Причем, свет не включала: при свете луны шарахалась из угла в угол, заранее зная, что забудет половину нужных ей мелочей. Потом села у стола, понимая, что никуда она сейчас не поедет. И не потому, что темно и страшно ехать по горной дороге, а потому, что не могла она так уехать. Она понимала, что тайну эту узнать ей будет страшно, но не узнать – еще страшнее.

Она слышала, как кто-то ходит в темноте под окнами ее домика – камешки у крыльца хрустели под ногами. То, что это он, она не сомневалась. Пал Палыч? Так его называла Тонечка? Пал Палыч, значит… Ну-ну…

А тогда его несколько иначе звали…