Читать книгу "Одиночное плавание к острову Крым"

– Начальник, женщине на таблетки, и тебе вот на такую дачу я денег дам! Давай договоримся, а? Кстати, в кармане у меня пошарь – кольцо там твоей любимой женщины. Заметь, самолично отдаю! Давай договоримся, а, начальник?!

Мурашов сунул руку в карман беглому бандиту и достал Маринино колечко.

– Шустрый ты, Заяц! Дать бы тебе еще, чтоб зубы считал, но ты знаешь – это не мой метод.

– Да… Ты у нас все больше с разговорами, с психологией. Вот потому и говорю тебе, начальник: давай договариваться.

– Для начала давай разговаривать по существу, – Мурашов подвинул стул, сел на него, как верхом на коня. – Я жду. И не пытайся врать. Заяц, если я тут, то ты знаешь, что я уже кое-что прочитал вот там, на чердаке. Чтоб тебе проще было, начну я. Ты тут не один. С кем?

– Не один. Догадаться не сложно. Я тут с Гриней Косым. Знаешь такого?

– Как не знать… Ну, и где он? Где Новый год празднует?

– А черт его знает! Неделя, как пропал. Мы ведь тут постоянно не сидели. Мы тут отдыхали, отлеживались. Ну, и ждали момента. Я, начальник, тебе как на духу говорю: уйти я хотел.

– В Финляндию что ли? Как Ленин, по льду залива? Так он, вроде, не тут шел, а с другого берега! Отсюда-то далековато будет! Оттуда – ближе!

– Шутник ты, начальник, но не дурак, хоть и немного не так все. В Эстонию мы с Гриней наладились, а оттуда уж в Финляндию, а может еще куда. С бабками, начальник, я везде король, а бабки у нас есть. Вот я и говорю – договоримся мы с тобой, и тебе я денег дам, не пожадничаю, – Заяц дрожал от возбуждения, дрожал его голос, дрожала каждая мышца, как у настоящего зайца, который на низком старте стоит, и готов рвануть по кустам от собак. И Мурашов хорошо знал эту особенность Коли Зайцева, психопата и отморозка, угробившего антикваров Волошиных – мужа и жену, пять лет назад. – Вот только Гриня мой запропал где-то. И тут ты нарисовался, начальник. Но ты не при делах теперь, а бабки всем нужны. Давай, начальник, думай шустрее!

– А если я не верю тебе, Заяц? – Мурашов знал, что говорил. Зайцев, как ребенок был, и реакция у него на такие детские штучки была соответствующей.

Он яростно брызнул слюной, дернулся, и застонал от боли в вывернутых руках.

– Я тебе, что вру? Я – вру?!

– Может, и врешь, – снова подлил масла в огонь мент Мурашов.

– Ладно. Давай так. Пошурши по чердаку, там есть захоронка, моя личная. Гриня к ней не имеет отношения. Сумка серая, с синей полосой на боку. В ней деньги. Мои деньги!!! Для себя держал, но свобода дороже. Бери половину – и расходимся, – Заяц снова крупно задрожал всем телом, даже зубы у него выбивали дробь.

– Эта что ль сумка? – Мурашов поднялся на три ступеньки по чердачной лестнице, пошарил в темноте, и скинул вниз сумку. Она упала мягко, потому что была пустой.

Заяц заматерился и страшно взвыл:

– Я убью его! Это Гриня, начальник! Тут мои деньги были, начальник! Он все унес!!!

У Зайца началась истерика, с соплями и слюнями, с закатыванием глаз. Мурашов налил в стакан воды и плеснул ему в лицо. Холодная вода немного отрезвила пленника, он только вращал глазами и безумно просил:

– Начальник! Я достану еще! Я дам тебе денег! У меня еще есть. Не здесь. Поехали сейчас, начальник?!

– Поехали, Заяц! Ох, и испорчу я новогоднюю ночь коллегам, но и тут в компании с тобой я оставаться не хочу. Поехали!

Он спеленал на совесть здоровенную тушу Коли Зайцева, дурака неотесанного, который всю свою непутевую жизнь кочевал по тюрьмам, и устроил его на заднем сиденье автомобиля. Помог одеться Марине. Она морщилась от каждого резкого движения, и ему было безумно жалко ее.

– Марин, похоже, у тебя сотрясение, – озабоченно сказал Мурашов. – Сейчас сдадим этого коня, и в больницу поедем.

– Начальник, ты меня в Питер повезешь? – Подал голос Заяц.

– Много чести! Сдам в Кингисеппе, а они уж пусть тебя дальше трудоустраивают.

Сказать, как были «рады» кингисеппские коллеги новогоднему «подарку» от частного питерского сыщика Мурашова, значит, ничего не сказать.

– Беглые посыпались на нашу голову, – почесав ухо, сказал дежурный, накручивая диск допотопного телефона. – Третьего дня, слышь, Косого нашли – он с вашим-то вместе с зоны сорвался. Тоже в этих краях ошивался. Нашли с проломленной башкой. Кто да что – ничего не известно. Ну, да труп и труп – хлопот меньше.

– Слышь, Заяц, Косой-то твой как-то очень вовремя в лучший мир отправился, тебе не кажется? – Спросил Мурашов.

– Начальник, ты-то знаешь, что не я его, – устало уронил Заяц.

– Может, и не ты, – Мурашов пристально посмотрел на него. – Хотя, мотив у тебя очень даже был…

На дачу Мурашов с Мариной вернулись под утро. Она категорически отказалась остаться в районной больнице, и как ребенок спряталась за него.

– Миш, не оставляй меня! Я буду соблюдать постельный режим, но дома! – Чуть не плакала она.

– Хорошо, но не дома, а на даче! Это ближе. Мы возвращаемся. К тому же, там стол ломится от закусок, а я голоден, как тигр. И за Новый год еще даже не выпили. Кстати, я тебя поздравляю! Это тебе подарок от… Зайца! – Мурашов надел Марине на пальчик колечко, которое шустрый Заяц снял с нее в ванной.

«Нет, все-таки, уезжая в Крым, я совершила очень правильный поступок, написав ему письмо, пожалуй, самый правильный в своей жизни после рождения сына!», – думала счастливо Марина, засыпая под утро на плече у Мурашова, который нежно гладил шишку на ее затылке и с досадой думал о том, как подгадил ему в новогоднюю ночь Заяц. Если бы не он и эта деревянная баба, что стояла у Кулакова в ванной, был бы сейчас у Мурашова замечательный секс с приятной во всех отношениях женщиной. А теперь – шишка на затылке и сотрясение мозга, и жди, когда дама придет в себя. Короче, пропал Новый год, самый сексуальный из праздников, а он не так часто бывает, и живи теперь надеждой на то, что такое вот душевное проникновение – это счастливая прелюдия к будущим отношениям. Не мужское это дело – золотое яйцо высиживать.

«Но я его буду высиживать, потому что оно не столько золотое, сколько настоящее, что порой дороже», – рассуждал сам с собой Михаил Иванович Мурашов, тихо баюкая соседку свою, Марину Валерьевну Андрееву, женщину отчаянную, не побоявшуюся поехать с ним к черту на рога.

А не напиши она ему, он так и жил бы, занимаясь разными бандюками куда больше, чем личной жизнью. А теперь она есть у него, эта самая личная жизнь в виде соседки с четырнадцатого этажа, над головой которой не живет итальянская семья, снизу не орут дети и за стеной не лаются супруги. И он печенкой чувствовал, что все его недовольства были от его беспросветного одиночества, а с ней ему не мешали бы соседи. Он бы их просто не замечал. Как вот в этой глуши, на хуторе имени Кулакова!

Эпилог

В мае Егор поехал погостить в Крым к отцу, а Марина и Миша отправились обживать свою новую дачу. Была она не такой огромной, как у Кулакова, но уютной и милой, и гораздо ближе к цивилизации. На заднем сиденье мурашовского автомобиля лежала та самая деревянная баба – вешалка для полотенца, которой Заяц нежно приложил Марину в ванной.

Они прожили тогда в доме Кулакова всю новогоднюю неделю. На Рождество явился хозяин, обеспокоенный молчанием частного детектива, и Мурашов выступил с отчетом о проделанной работе. Кулаков оказался милым и симпатичным, и имя у него было очень семейное и ласковое – Сеня. Он сокрушенно качал головой, слушая длинный рассказ сыщика, но остался доволен тем, что Мурашов освободил его дом от поселенцев, и вручил ему конверт с гонораром.

– Марина, в память о том, что вы были моей гостьей, разрешите сделать вам этот подарок, – и Сеня вынес скульптуру из ванной комнаты. – Вот. Надеюсь, что неприятные воспоминания, связанные с ней, забудутся, и она будет вас радовать. Ее сделал очень хороший мастер с золотыми руками. Держите!

Мурашов и Марина переглянулись, и улыбнулись.

Кулаков не знал, что неделю назад, когда они вернулись под утро в дом, Мурашов снова отправился на чердак, и после не долгих поисков, вымазанный в золе и пыли, но довольный и счастливый, спустился сверху с увесистым свертком в руках.

– Ну, вот, Марин, на таблетки тебе, от головной боли, и на дачу – нам!

– Что это?

– Это? Это деньги.

И Мурашов рассказал ей, как нашел на чердаке пустую сумку, как взбесился Заяц, узнав, что деньги пропали.

– … Я, когда ползал там под крышей, нашел одно место. Оно мне сразу странным показалось: ящики с землей, ведро с золой. Совочек воткнут в грунт. Ну, вроде как все это под весну заготовлено, когда придет пора рассадой заниматься. Все логично. Вот только… Во всех ящиках земля с осени высохла и спрессовалась, даже потрескалась, а в одном из ящиков – вскопана, и сверху примята совком. Вот я и решил ее… перекопать. А там – вот это. Короче, Марин, все ясно: Косой у Зайца деньги по-тихому взял и зарыл до случая, вор у вора дубинку украл.

– Мы это… сдадим?

– Не, не сдадим. Марин, ну, сама понимаешь, куда уйдут эти деньги, если мы их сдадим. А мы их честно заслужили. И искать их никто не будет. А мы на них купим… дачу! Хочешь?

– Хочу! И скульптуру такую закажем у резчика по дереву, который ее для твоего Кулакова делал…

– Господи! Неужели у меня больше не будет соседей?! Никого и никогда?!! Ни итальянской семьи, ни супругов, которые друг друга терпеть не могут, ни начинающих музыкантов, которые долбят гаммы – ни-ко-го! И я, наконец-то, высплюсь по-человечески! – Мурашов мерил большими шагами теплую веранду нового домика, и глубоко вдыхал густой сосновый дух, который, казалось, можно ложкой есть.

Тут он наткнулся взглядом на Марину. Она распаковывала коробку с посудой, и перетирала мягким полотенцем прозрачные чашки и блюдца. И слушала мурашовские разглагольствования. Слушала спокойно и невозмутимо, как будто ничего нового для себя она не слышала, как будто все это – все-все-все! – она заранее знала.

– Нет, одна соседка у меня все-таки будет, и соседка любимая. И, кажется, будет всегда, а не на полжизни, как она когда-то мне сказала, – мент Мурашов почесал за ухом, и левый уголок губ у него по привычке пополз вверх. – И еще мне кажется, что я уже никогда не высплюсь!