Читать книгу "Одиночное плавание к острову Крым"

Мара по-хозяйски выставила тетку за калитку и заперла ее на замок, а потом сказала шепотом:

– До чего ж надоедливые! И все бы вынюхивали, у кого что – гости ли, день рождения или похороны – они тут как тут. Ну, пришли, так молчите! Нет, этому Мыколе надо всякий раз выступить! И ведь всякий раз получает по шее. Уже пора бы ученым быть, а он, как баран!

Мара ворчала беззлобно, убирая посуду со стола. Она устало шаркала по выщербленному асфальтовому покрытию дворика, распихивала по привычным местам банки, ложки, чашки. Потом принялась собирать гостям корзинку гостинцев с огорода: крутобокие кабачки, перезревшие синенькие, перцы, помидоры, зеленухи разной, сизых и желтых слив, и сверху – огромную кисть медово-янтарного винограда.

…Прощались в полной темноте – в деревне три фонаря!

– Доберетесь – обязательно позвоните! – Наставляла Мара на дорожку, пристраивая на заднем сиденье корзинку с фруктами-овощами.

Дядя Ваня гордый оттого, что не оплошал перед гостями и лихо «отоварил» соседа, в сотый раз пояснял, за что дал в дыню Миколе Гречке:

– Да я за российский флот кому хошь рыло начищу, и в ручье утоплю! Слышь, Вень?! Да мы за Севастополь пор-р-р-р-р-р-вем, как Тузик грелку любого соседа! Скажи, Мар?!

И фальшиво пропел: «Легендарный Севастополь – гордость русских моряков!»

Потом они долго махали нам, стоя на дороге у дома, пока мы не выкатили на шоссе. На обратном пути дядя и тетя не пытались показывать мне дорогу. Они безрезультатно боролись со сном, и, наконец, отрубились под негромкую музыку».

Утром за завтраком они вспоминали, как родственник Ваня лихо разобрался с соседом, который «оборзел насквозь». Потом дядя Веня отправился на работу, пораньше, пока еще не жарко, пешочком до улицы Большая Морская, на которой стоял храм, купола которого дядя золотил. А Марина решила прокатиться по местам юности.

– Тю! На Фиолент?! Там же такие спуски тяжелые! – Посмотрела на нее с большим сомнением тетя.

– Да знаю я, какие там спуски! Вот и хочу попробовать, не забыла ли, что это такое!

– Ну, давай! Разведай там все, и если что, то я с тобой тоже туда схожу.

«Ну-ну! Давай, тетя! А что?! Может, и в самом деле мы с ней на Фиолент прогуляемся после моей разведки!»

Молодца все-таки наша Бася! Не уступает молодым! Мировая тетя! Она вообще особенная у нас. Огибая земной шарик, из каждой пивнушки, что на пути встречалась, тетя тырила пивные кружки – в коллекцию. Тырила легко и непринужденно. Если ее при этом ловили, она скромно улыбалась, на ломаном английском с украинским акцентом объясняла, что без кружки не уйдет, и ей отдавали толстостенную пивную посудину.

Сейчас тетя давно на пенсии, а научное судно, на котором она утюжила моря, где-то ржавеет в тихой гавани – денег на науку в 90-е годы давать перестали, экспедиции прикрыли, команду на берег, и спасибо, что еще успела что-то скопить за годы своих кругосветок. И не столько в рублевом и долларовом эквиваленте, сколько в трех коробках старых фотографий, в сувенирах из разных стран, в кружках пивных и еще в тех впечатлениях, которые с годами не потускнели, не затерялись в закоулках памяти.

Тетя была любознательна и способна на авантюры, поэтому Марина не удивилась бы, если б она и без всякой разведки собралась за компанию на скалистый пляж мыса Фиолент. Но, видать, порох в пороховницах хоть и был, но слегка отсырел. Потому и отправилась она в этот день на пляж в гордом одиночестве.

Впрочем, одиночество ее совсем не пугало. Она привыкла к этому, и даже шарахалась от компаний. Нет, изредка, конечно, можно и в удовольствие, но одной ей было куда комфортней. Она любила подумать, почитать. Словом, побыть в компании с самой собой.

Все-таки, интересная штука – память. Сто лет не была Марина в этих местах, а на колесах вообще впервые, но нашла без труда дорогу, а когда ехала, то вспомнила все. Вот тут был маленький авторынок, а сейчас просто огромный. За ним был сосновый лес, искусственный, сосенки, как по линеечке рядами высаживали, крошечные, меньше полуметра. Не лес, а кустарник сосновый был, по пояс – не больше! А сегодня – настоящий бор! Только сосны не похожи на северные. Там они стройные, высоченные. А эти метров до трех выросли и все. И какие-то ровненькие, пушистые. Красиво, конечно, но искусственное все какое-то.

Потом справа показалось море, подойти к которому было нельзя: берег в этих местах скалистый, метров сто обрыв вниз, а местами и больше. Камень белый, известняк. Трава серая, сухая от солнца, что выжигает все живое. Редкие кустики, никаких деревьев. Пустыня.

Раньше такая пустыня тянулась до самого Фиолента. Доезжаешь до конечной остановки, и чешешь мимо полуразрушенного монастыря. Заблудиться там нельзя – тропа пробита туристами заметная, выведет прямо к обрыву. А оттуда в разных местах проложены тропы вниз.

Одна длинная – зигзаги с небольшим уклоном идут почти параллельно краю обрыва: двадцать метров в одну сторону, ступенька, пятнадцать метров в другую сторону, три ступеньки. Туда-сюда, туда-сюда, как челнок. Долго, но полого и не страшно.

Другая короткая, но напролом. Черт знает, какой смельчак ее проложил! Сплошные ступеньки и уступы, голые камни, за которые невозможно уцепиться, а перед самым пляжем – глубокая расщелина, спускаться по которой надо было босиком, вцепляясь пальцами ног в крошечные карнизы на скале. Метров десять такого спуска и ты на дрожащих лапках падаешь на горячую гальку пляжа Фиолент.

«Как-то мы приехали туда с подругой Иркой. Страшно пекло солнце и очень хотелось купаться, поэтому мы выбрали эту лихую дорожку.

До голого камня, который находился в конце первой трети пути, мы добрались достаточно легко: на этом участке что-то росло – маленькие цепкие кустики, трава, гибкие лианы. Словом, можно было хоть как-то держаться за эту растительность, предварительно попробовав ее на прочность.

А вот камень голый – это особая песня. Эта черно-серая глыба соединяла белый обрыв с береговой скалой. Тропа проходила по самой макушке камня, а макушка та была не плоская, а горбатая. Со стороны если смотреть, натуральный верблюд, только очень большой. Два островерхих горба невозможно было преодолеть на ногах. Камень в народе так и звался – Верблюд. Его горбы путники фактически переползали на пятой точке, поэтому они были отполированы до блеска, и от этого казались еще более страшными.

Мы с подругой с сомнением посмотрели на этот камень, и черепашьим шагом двинулись покорять его. Ирка – впереди, я – сзади. Дрожа от страха, и держа в зубах сумки с босоножками, фруктами, книжками и полотенцами, мы заползли на верблюда.

Я посмотрела вниз, и поняла: больше я ни сантиметра не смогу проползти.

– Ирка! – Простонала я, рискуя упустить вниз пакет с вещами. – Ирка! Ты прости меня! Ты ползи одна, а я вернусь и спущусь по длинной тропе. Встретимся внизу! Не обижайся!

– Мариш! Я сама хотела сказать тебе: давай вернемся!

Мы медленно двинулись в обратном направлении. Задом наперед сдать не так просто. Начинающие автомобилисты поймут. Вот это – то же самое. Толком не посмотреть – что там за спиной у тебя. Развернуться – невозможно. Руки – заняты.

Голова кружилась и вниз я старалась не смотреть, но эта страшная пропасть внизу притягивала взор. «Мамочка! – Причитала я про себя. – Только помоги мне отсюда выбраться, и я больше никогда не буду огорчать тебя ничем! Я буду самой покладистой дочерью на свете. Я буду мыть посуду сразу после еды, а не перед ней! Я перестану носить такие короткие юбки, за которые тебе перед соседями стыдно! Только помоги мне вернуться!»

На наше счастье в это время с обрыва спустились к Верблюду здоровые парни, которые сначала посмеялись над нами от души, а потом выдернули нас со скользкого камня на известняковую твердь обрыва, где можно было присесть и отдохнуть, держась за чахлые кустики, вцепившиеся в камни своими мощными корнями.

– Девчонки! А может с нами?! – Предложили молодые люди, легко перепрыгнув с горба на горб.

На это предложение где-нибудь в нормальном месте мы бы с радостью ответили согласием – парни были уж очень симпатичные. А тут мы только помотали головами, и грустно посмотрели им вслед.

– Ирка! Я боялась тебе сказать… Я уже с жизнью попрощалась…

– Не ты одна! – Судорожно выдохнула Ирка, и, ослабив хватку в растительность, нашарила в кармане сарафана сигареты и зажигалку.

Больше мы судьбу не испытывали, и на эту тропу – ни ногой».

* * *

Был на пляж еще один спуск, возле развалин Свято-Георгиевского монастыря – выбитые в скалах ступеньки. Говорят, что их монахи сами вырубили. Но развалины монастыря и этот культурный спуск были за колючей проволокой, так как все это – территория воинской части, проникнуть на которую было невозможно.

Потом пришли иные времена. Воинская часть потеснилась слегка, так как монастырь отдали верующим. Началось его восстановление. И проход к лестнице стал свободным для отдыхающих. Марина судьбу испытывать не стала, и сразу отправилась к этому цивилизованному спуску, упрятав Мотьку в тени тополей неподалеку от остановки автобуса.

Уже на середине пути она сделала вывод, что страшно переоценила свои возможности. Казалось бы, что сложного спускаться вниз? Да не по голым камням, которые так и норовят выпрыгнуть из-под ног, а по ступенькам? Первые два десятка ступенек Марина миновала почти вприпрыжку. Потом ощутила, что ступеньки-то крутоваты! Могли бы монахи и не так круто завернуть спуск! Потом от гигантских шагов, какие ей приходилось делать, она стала задыхаться, да так, что, дойдя до скамейки под деревом, устроилась на ней, и долго сидела, глядя на море, на огромный камень с крестом, на выглядевший игрушечным с такой высоты теплоходик, который пыхтел в сторону Балаклавы.

А ровно на половине пути она задумалась о том, как будет подниматься назад. От этой мысли Марина даже расстроилась. Ужасно не хотелось связывать эти мысли с возрастом и состоянием души и здоровья, но само как-то связывалось. Ведь было время, когда по этим ступенькам она скатывалась за десять минут! А тут еще и до пляжа не добралась, а уже думает о том, сможет ли подняться назад… Тревожный симптом.

Она еще пару раз останавливалась на отдых. Море было все ближе, уже видны были отдыхающие с разноцветными подстилками, зонтики, кабинки для переодевания. Стоп! Какие кабинки? Откуда они тут? Пляж всегда был диким, и отдыхало на нем не так много людей. В будние дни бывало совсем безлюдно. И никаких атрибутов организованного пляжного отдыха!

Увы, того Фиолента, какой знала Марина, уже давно не было. Как наверху каждый клочок выжженной земли был освоен садоводами – дачниками, так и пляж облюбовали предприимчивые люди. Кабинки, пункт проката всякой пляжной ерунды, кафешка с шашлыками, подсохшими булочками и теплым соком, и прорва народу! А у причала – катерок. «Вот оно что – сюда теперь можно морем добраться… Вот и ответ – откуда все это».

Катерок каждый час увозил отдыхающих в Балаклаву, и привозил оттуда новую партию.

II

Марина поймала рукой непослушные волосы, закрутила их, и заколола большим перламутровым крабом на макушке. Вещи свои она сложила маленькой кучкой под скалой в тени и попросила соседку-киевлянку, с которой познакомилась на пляже, присмотреть за ними. Та согласно кивнула и, поправив на носу очки, уткнулась в книжку.

Желающих купаться было не так много. На Фиоленте водичка всегда холоднее, чем в других местах, а сейчас сентябрь, да еще с ветром, какой сегодня.

Марина не очень хотела купаться, но было бы не правильно уйти и не испытать на себе воду этого удивительного места. Она боязливо потрогала пальцами ноги набежавшую волну, маленькую, будто игрушечную. Холодно. Но терпимо. Осторожно вошла в воду, постояла, глядя на дальний камень. Ей показалось, что он еще дальше отстоит от берега, чем раньше, но этого не могло быть. Вот если бы ближе, то можно было бы думать, что за эти годы море отступило, откатилось к горизонту, полоска пляжа стала шире. А вот дальше… Дальше – это вряд ли! Пляж такой же, какой и был. А камень не мог переместиться дальше в море, потому что это скала, выглядывающая из воды. Скорее всего, это обман зрения. Если ей придется побывать тут еще через двадцать лет, то камень этот станет еще дальше. Наверное…

А вот где-то справа, ближе к скале, должна быть яма. Море без дна. Бездна. В эту бездну можно нырнуть и не бояться, что ударишься головой о камни.

Марина аккуратно трогала ногой дно, двигаясь вправо. Но ямы не было. Дно равномерно уходило под уклон.

– Вот и думай что хочешь! – Сказала Марина себе под нос. – Ну, была же яма! Четко по курсу от большого камня. Была… А сейчас нет… Остается думать только о том, что море натаскало камней и заровняло дно. Ну, природа-матушка!

Марина вошла поглубже, и аккуратно, без всплеска, легла на воду. Сердце чуть не оборвалось от холодной воды, но уже через пару минут, она не чувствовала разницы температур. Море ласково обнимало ее, качало в прозрачной колыбели, показывая белое дно под голубой водяной линзой.

Марина перевернулась на спину, и ее взору предстала панорама мыса – тот его кусочек, который прятался между двумя каменистыми утесами. Вот полукруг голубого зеркала, на котором отсюда не было видно крошечных волн, за ним – серая полоска пляжа, затем – зелень прибрежных кустов, выше которых была только отвесная полосатая стена – полоска желтая, полоска коричневая. Еще один перевод названия Фиолента – «мыс тигровый» или «полосатый».

Облака, скрывавшие солнце, все-таки отступили, и не жаркое, но нежное, сентябрьское солнышко заиграло на волнах. Марина уже не чувствовала, что вода прохладная. Она как будто обнимала ласково соскучившееся по морю гибкое тело женщины, она дарила ей воспоминания давних-давних дней – самых счастливых в ее жизни с самым горьким послевкусием.

Марина потрясла головой. Не хотелось ей ничего вспоминать. Все в прошлом. Таком далеком прошлом, что оно ей самой кажется абсолютно не реальным. Было ли, не было ли – Бог весть…

Марина перевернулась со спины на живот. До камня было рукой подать. Под водой уже была видна черная скала, словно росшая из белого морского дна. Если завернуть за нее, то можно доплыть до укрывшегося под водой каменного грота, в котором…

Марина доплыла до того места, где тяжелая, неровно обгрызенная морем скала опускалась в воду. Если не знать, что там внизу, то ни за что не догадаешься, что надо поднырнуть совсем немного, и попадешь в подводные ворота, ведущие в грот. Там сумрачно и гулко, капает вода с каменных сводов – это обрывается жизнь горных ручьев. А свет дневной попадает только с одной стороны, северной. Там большое «окно» – выход на поверхность неприступной скалы. Изнутри его хорошо видно, а вот снаружи…

Снаружи его никто никогда не находил. Были отчаянные скалолазы, которые пытались искать «окно», но все поиски заканчивались безрезультатно. Изнутри из грота к нему было не подняться – высота недосягаемая и отвесные скользкие стены. Снаружи его было не найти. Да и не подобраться близко. Была в этом какая-то загадка, разгадать которую не под силу человеку.

Марина поплавала кругами над стенкой грота, которая была в полуметре от поверхности воды. Потом встала на стенку, поднялась во весь рост. Ее кожа тут же покрылась мелкими пупырышками, стала «гусиной» – от прохладного ветра. Подошвы ног почувствовали неровную каменную поверхность грота, поросшую черными водорослями, словно жесткой цыганской бородой. Под водорослями чувствовались ровные бугорки – группами по десять-пятнадцать. Мидии. Крошечные, еще только начинающие расти. Вырастут до больших, и их оборвут охотники, разложат на железный лист над костром и будут смотреть, как от огня створки открываются сами, и моллюски, живущие внутри, запекаются живьем.

Потом, поедая готовых мидий десятками, ловцы будут плеваться мелкими шариками – песчинками, едва начавшими свое волшебное превращение в жемчужины. Им уже никогда не суждено вырасти и стать красивыми, не очень ровными, бусинами.

Марина еще немножко походила по стенке, потом глубоко вдохнула, и нырнула в воду. Миллионы крохотных пузырей воздуха шлейфом метнулись за ней. Она, как большая грустная рыба скользнула вдоль стены вниз. Рывок, другой…

«Черт возьми! Этого не может быть! – Подумала Марина. – Где? Где вход в грот?!!»

Входа не было. Была лишь стена камней, поросшая черными водорослями и мидиями. Марина ощупывала стену руками, и ничего не понимала: такое впечатление, что тут никогда и не было никакого входа в грот! Может быть, она перепутала место?!

«Ну, если только я нахожусь не на Фиоленте, а где-то совсем в другом месте. И в другом море…»

Марина вынырнула. Она дышала тяжело – много времени провела под водой. Осмотрелась вокруг. Все было таким же, как много лет назад. Ничего не изменилось, кроме одного – вход в грот был то ли засыпан, то ли заложен. Впрочем, глубокая яма у берега тоже уже не существует. Там – ровное дно, тут – стена.

Марина еще покрутилась кругами, как большая рыба, потерявшая свою стаю. Потом еще раз нырнула, поглубже. Потрогала камни, которые торчали в том месте, где когда-то был широкий подводный вход в скалу. Вынырнула, полежала на спине, отдыхая, и поплыла прочь.

Видимо, она отсутствовала очень долго, потому что киевлянка, которая осталась охранять ее вещи, беспокойно выхаживала по пляжу, завернувшись в полотенце, и вглядывалась вдаль. Она не сразу узнала Марину, и лишь когда та потянула полотенце из аккуратной кучки под скалой, она близоруко прищурилась, всплеснула руками и забегала кругами:

– Ой, я ж вас не признала! Я же ж уже думала, что стряслося! Все уже приплыли, а вас все нет и нет! Ой, же ж Господи боже ж мий! Ну, как вы ж так долго?! Я смотрю, плаваете, прям, как рыба! Я ни! Я по-собачьему! А тут совсим боюсь! Тут, говорят, такая глыбь, что я не захожу ниже за колена!

Она тарахтела, смешно коверкая русские слова. Они поговорили немножко. Марина рассказала новой знакомой о том, как тут все изменилось. Потом постелила полотенце на камни и легла сверху. И только тут поняла, как она замерзла. Марину трясло мелкой дрожью, и она снова покрылась «гусиной» кожей.

«Сейчас отогреюсь, и пойду», Марина еще у несуществующего больше грота решила, что будет делать дальше.

Соседка-киевлянка, которая так и не искупалась, громко сокрушалась о том, что «какая-то нелегкая занесла ее на этот Фиолент, где смотреть нечего, купаться нельзя, на „каменьях“ лежать – холодно».

– И вообще, в Крыму все так дорого, так дорого! Я вот в Египте была, так там все много дешевше! А пирамиды какие?! Это ж древности! Культура! И море очень теплое, и египтяне очень обходительные! И какая ж я дура, што в этот Крым собралась! – Потом помолчала минутку, и взялась за свою пляжную сумку. – Вы уж извиняйте за компанию, но я буду сбираться. Щаз вже пароходик с Балаклавы придет. Может и вы тоже вже поедете?

Марина повернулась к киевлянке:

– Нет, на теплоходик я точно не пойду. У меня машина наверху, поэтому, хочу я или нет, но мне предстоит отправиться вверх по лестнице – восемьсот ступенек к небу.

– Тю! – Удивленно протянула киевлянка. – Восьмисот? З ума сойтить! Я б не смогла!

– А куда б вы делись, если б надо было?!

– Ну, да… Ежели только шибко надо было… Ну, тогда я вас не жду, без компании поеду. Больше сюда не приеду уж, далеко и не поглянулось мне тут…

Киевлянка, вроде, все это Марине говорила, а на самом деле себе самой. Она еще пару раз вздохнула глубоко, печалясь «за потерянный день», сложила в сумку подстилку, полотенце, надела шорты и футболку, и попрощалась с Мариной:

– Прощевайте! Вы меня извиняйте, я ведь даже имя ваше не спросила…

– Марина.

– А я Тамара Леонардовна, з Киева. Будете у Киеве – милости просимо! У гости!

– Спасибо! – Отозвалась Марина, и только хотела написать из вежливости свой питерский адрес новой знакомой, как она сорвалась с места.

«Вот те раз! А куда ж к вам в Киев-то? „У гости!“ На деревню дедушке!» – Марина улыбнулась, глядя, как ее недавняя новая знакомая шустро чешет, подворачивая на камешках ноги в не удобных босоножках.

Она полежала еще с полчаса, обсохла и отогрелась. И потеряла интерес к тупому лежанию. Марина вообще не любила вот так загорать. Читать невозможно – солнце слепит, а просто валяться и дремать она могла только после плаванья. Но стоило ей отдохнуть, как она подхватывалась, собиралась и уходила с пляжа. Да и не полезно ей было на солнце жариться с такой белой кожей.

Марина ловко переоделась в сухое белье, закутавшись в полотенце. Натянула светлые бриджи, смешную старую футболку, украшенную разноцветными бусинами, носки, кроссовки. Ей сразу стало тепло и уютно. Только волосы не просохли. Поэтому Марина собрала их в хвост, который завязала высоко на макушке. Под этот хвост у Марины была специальная бейсболка, с отверстием по центру: просовываешь в него хвост, затягиваешь шнурок, козырек посильнее на глаза надвигаешь, чтобы солнце не слепило, и никакой солнечный удар не страшен!

…Тропа, по которой они когда-то спустились с обрыва, сильно заросла, но была различима в кустах. Ею, судя по всему, пользовались, хоть и крайне редко. А зачем скакать по камням, когда теперь неподалеку от нее была монастырская лестница, открытая для посетителей? Правда, по лестнице с крутыми ступеньками идти было не легче, чем по тропе. А может даже тяжелее. Лестница – это постоянный ритм, как у солдатика: ать-два, ать-два. По тропе с ее пологими «языками» порой проходить было проще.

– Ну, была – не была! – Сказала Марина себе, и, зацепившись руками за корни, подтянулась и поднялась на тропу.

Место, где когда-то стоял их лагерь, Марина не узнала. То ли это, то ли нет. И похоже, и не очень. Как-то тогда все иначе выглядело, или она все забыла?… Наверное, за эти годы какие-то деревья были уничтожены, какие-то выросли. Да и камнепады случались, и они значительно изменили пейзаж. В общем, сюрр какой-то! Но место, где две тропы расходятся, Марина нашла легко. И источник бил из камней, не иссяк.

Марина перешагнула ручей. Сразу за ним начались заросли колючей ежевики. Помнится, тогда до них надо было пройти десятка два метров.

Она долго искала место, где можно было пролезть через кустарник на поляну, хотя идти туда было совершенно бессмысленно, и она заранее знала, что ничего там не найдет. Но ей хотелось еще раз вернуться в то далекое лето.

Не найдя тропы, Марина решила аккуратно пролезть сквозь заросли ежевики, и попала в западню.

«Никогда! Слышите, никогда не ползайте в заросли ежевики! Это чревато последствиями!»

Последствия таковы: царапина во всю щеку, глубокая, красная, и исчерченные вдоль и поперек руки и ноги. Шипы у ежевики пострашнее, чем у розовых кустов. Они более острые и загнутые, как крючки. Зацепляешься рукавом футболки, начинаешь выворачиваться из цепких объятий и попадаешь на крючки еще в десяти местах. Да еще и влажные волосы, собранные в хвост, запутываются вокруг тонкого колючего прута. Остается только зажмуриться, и рвануть изо всей силы, что Марина и сделала.

На поляне она осмотрела себя. Царапины зудели и чесались от соли. Марина достала бутылку с водой, носовой платок и промыла царапины. Они немного успокоились, но выглядели ужасно, как будто приличная женщина в сорок с «хвостиком» дралась насмерть с дикими кошками. И все ради чего?! Поляна была пуста, что и требовалось доказать. Место, где она когда-то обнаружила желтую палатку, было засыпано плоскими, как доски, камнями. Похоже, что сверху съехал целый пласт породы, и разбился на тысячи «досочек». Если что-то и было под ними, то докопаться было не реально. Да и что там могло быть? Золото монахов? Как тогда говорил Митя, никакого золота монахов в природе не было. А если и было что-то когда-то, то все было украдено и надежно пристроено в добрые руки в лихие годы разорения монастыря. А это уже даже не двадцать лет назад, а все восемьдесят.

Марина быстро обошла поляну, сообразила, куда ей спускаться, чтобы выйти к монастырской лестнице, еще немного поборолась с буйной растительностью, что произрастала на теплой благодатной почве, в которой даже черенок от лопаты будет колоситься и плодоносить, и через пять минут вышла прямо к смотровой площадке. На ней под соснами стояла скамейка, на скамейке сидела женщина в цветастом сарафане с зонтиком.

Марина присела рядом, достала бутылку с водой.

– Пить хотите? – Спросила женщину.

– Нет, спасибо, – отрицательно качнула она головой, – есть у меня вода, а вот ноги не идут.

– Вы вверх или вниз?

– Уже вверх. – Женщина помолчала, вздохнула тяжело. – Представляете, приехала из санатория на экскурсию в монастырь. Все посмотрели, много фотографировали. Потом экскурсовод показал нам эту вот лестницу. Историю рассказал про то, как ее тут строили. Вот, говорит, если пойти вниз, то можно увидеть кельи монахов-схимников. Ну, и вообще погулять у моря. Времени на прогулку дал два часа. Честно сказал, что тут более восьми сотен ступенек. Мне б, дуре старой, сразу подумать о том, что не про меня такая дорожка. А я решила, что потихоньку, не напрягаясь. А теперь вот думаю, дождется меня автобус или нет. И вообще, поднимусь я наверх когда-нибудь или придется тут загнуться…

Дама пригорюнилась.

– Ну, об этом вы не думайте даже! Автобус никуда не уйдет, пока все не соберутся. Это же экскурсионный транспорт, и экскурсовод ответственность несет за каждого туриста. Не переживайте! – Подбодрила Марина женщину.

– Я из Петербурга, – сказала вдруг женщина. – И у меня завтра поезд, домой надо ехать.

– Знаете, я тоже из Петербурга. Но я только-только приехала отдыхать. – Марина встала. – Я пойду, а вы еще отдохните. Я к водителю вашего автобуса подойду и скажу, чтобы вас подождали. Вы не переживайте.

– Да, спасибо. Попросите подождать. И хорошего вам отдыха!

– И вам счастливой дороги!

Марина прикинула расстояние. От этой смотровой площадки до монастыря было примерно три четверти пути, значит, где-то шестьсот ступенек.

Первую сотню Марина после хорошего отдыха сделала легко. Но чем выше она поднималась, тем ступеньки становились круче, или ноги сильнее наливались чугунной тяжестью, но отрывать их от ступеньки и переставлять на ту, что выше, было просто не выносимо. Двадцать ступенек – и Марина задыхалась так, что делала шаг в сторону, освобождая дорогу тем, кто шустро сбегал вниз и не менее шустро поднимался вверх. Она стояла, обнимая какое-нибудь облезлое дерево, минут пять, потом штурмовала следующие двадцать ступенек, и снова отдыхала.

«Охо-хо! Басенька-то спросит меня, как разведка, и нельзя ли ей со мной на этот пляж?! – Рассуждала Марина, чтобы отвлечься от мрачных мыслей и подсчета каменных убийц. – Басеньке, если она сможет спуститься, на обратную дорогу придется вертолет МЧС вызывать. Так и скажу! Да что там «скажу»! Я себе сейчас скажу… Кажется, это был мой последний поход на милый сердцу Фиолент. Последний поход, как это, братцы, не печально. «Наверх, вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает…», – пропела она. Вернее, прохрипела, или вообще прошептала. На большее дыхалки не хватило.

«Когда я увидела полуразрушенную келью неподалеку от лестницы, мне очень захотелось стать монахом – отшельником или схимником – все едино – кем, лишь бы не идти больше никуда, а прилечь на каменную лежанку в разрушенном жилище без крыши, и лежать сутками напролет, глядя в звездное небо, пока не пойдут дожди. А потом накрыться большим лопухом, и снова лежать, терпеливо снося голод и холод. Только бы не идти больше по этим крутым ступеням, высунув язык, как собака, держась за сердце, что билось уже где-то в гортани, высушивая ее, выжигая огнем.

И когда я уже готова была свалиться под дерево и умереть в этом святом месте, кто-то наверху сжалился надо мной, и закончил это издевательство, эту пытку монастырской лестницей. То, что по идее не должно было не кончиться никогда, вдруг чудесным образом закончилось. И можно было сесть в траву, отдыхать и смотреть на море, необыкновенно красивое в этот час, когда разгоряченный диск солнца только-только начинает касаться воды. Кажется, что вот сейчас оно опустится на сантиметр и слышно будет, как зашипит на горизонте, и повалит пар от соприкосновения светила с водой.

А можно даже лечь в траву и смотреть, как ползут по небу облака, похожие на сказочных зверей. И никто не подумает: «Что это она тут лежит?» Все и так знают – почему. Устал человек, вот и лежит. А когда ноги перестанут дрожать, и выровняется дыхание, вот тогда вставайте, сударыня, и вперед – на автостоянку.

«И все-таки, я и в самом деле была тут в последний раз. Я не знаю, что должно произойти, чтобы я по доброй воле снова совершила такой подвиг. Увы, надо признать, что силы уже не те, и то, что тогда приносило ощущение счастья, сейчас только расстраивает. Нет и нет! Сюда я больше не ходок!»

Марина увидела автобус у монастыря, и вспомнила, что должна предупредить водителя.

– Та куда я денусь! Только чувствую, что мне их тут до темноты ждать! Они ж как дети – рванули к морю, силенки не рассчитали, теперь, того гляди, поумирают на лестнице, а я тут жди их! Та не переживайте вы! Куда я без них?! Пока усе не соберутся, не уеду! – Дядька, скинув ботинки, бродил по краю обрыва. – Знал бы, что так оно будет, сам бы спустился искупаться. Ото ж, скажу я вам, чи живу на мори, чи нет – лето проходит, а я на пляжу ни разку ни був!

Марина кивнула дядьке, и поспешила уйти: он, похоже, из тех собеседников, от которых невозможно отвязаться. Понять его можно – он тут пропарился на солнце уже несколько часов, а еще ехать далеко, за город, да потом возвращаться в Севастополь. Пока туда-сюда катаешься, ночь глубокая будет. А завтра ведь никто работу тоже не отменял.

Все это дядька проворчал уже вслед ей, и, может быть, даже добавил что-то раздраженно и про нее – она не слышала. От таких говорунов надо убегать, а то они своими разговорами замучают. Хорошо если еще не вцепятся в рукав, рассказывая в подробностях о семье, работе, беспечных отдыхающих и диких ценах на арбузы, хоть они и белесые все, как один, в этом году. И ты потом будешь мучаться вопросом: «А и в самом деле, чегой-то в этом году арбузы все белесые, а стоят дороже, чем в прошлом сезоне?»

– На фиг тебя, дядя, с твоими арбузами и ценами на них! – Сказала Марина себе под нос, решительно шагая к стоянке автомобилей, где под раскидистым деревом спасался от жары ее верный Мотька.

Из салона на нее жахнуло таким жаром, как от мартена, что она чуть в обморок не упала! Открыла дверцы нараспашку, чтоб Мотька остудился хоть немного, включила музыку. Через пять минут поймала себя на мысли, что уже и забыла, как чуть коньки не отбросила на подъеме с пляжа. И даже мыслишка такая высунулась, осмелев, мол, не стоит зарекаться, что больше ни шагу, ни-ни, никогда.