Читать книгу "Лис, который раскрашивал зори"

Находясь на смотровой площадке, мастер Райяк почти невольно посмотрел на своё запястье. Под белой кожей отливали медью ниточки ликровых вен, но на месте клапана для обмена ликрой находилась всё та же кожа. Конечно, это выглядело уродливо. Мастер Райяк, конечно, сожалел, что он никогда не сможет поговорить ни с одним домом. Теперь он испытывал это сожаление особенно остро, потому что инстинктивно ему казалось, что Оранжерея могла бы рассказать очень много интересного…

Сегодня мастеру Райяку следовало доложить о времени церемонии в Центре. Мастер Тарр, пользуясь случаем, наверное, пригласит его на ужин в кругу семьи, ведь скоро у них с супругой годовщина совместной жизни. Тем светлее, что заказанный тойей чай должен скоро прибыть с посылкой. Лоскутный Край – там знают толк в фильтрации и насыщении ликрового секрета. Там лучшие чайных дел мастера. Сухие крупинки отфильтрованного, насыщенного, а затем высушенного особым способом ликрового секрета оттуда имеют превосходный вкус. Превосходный! И он тем лучше, чем аскетичней сорт.

В составе заказа прибудет чай для Линн, для Венда, мастера Тарра и ещё несколько сортов для гостевых визитов. Маленький пакетик для личного сотрудника. Юноша оказался заботлив и сметлив. Чай – хороший подарок, но этот кулёк стоил дороже, чем молодой механоид зарабатывал (не получал на руки, а зарабатывал) за год. Сможет ли он его оценить?

С этими мыслями мастер Райяк спустился со смотровой площадки и направился к зданию Центра. По дороге он поздоровался с сотрудником почтовой службы: его дочь служила в оранжереях на чёрной работе – девочка родилась слабоумной (не стоило её отцу вступать в связь с собственной сестрой, как бы та ни была красива, закон генома – это и карающий закон). Ещё по дороге он встретил мастерицу вызревающего раствора оранжерей, госпожу Койарр. Та мило улыбнулась, поприветствовав тойю, пудра на её лице скрывала хроническое кожное раздражение. Если хотя бы один из её родителей не был бы сотрудником оранжерей в шестом поколении, этого неприятного свойства её организма можно было бы избежать…

Мастер Тарр встретил мастера Райяка у дверей Центра и сразу предложил прогуляться:

– Скажите, вы когда-нибудь видели сердце города? – сказал он, чтобы начать разговор.

– Нет, – деликатно отозвался мастер Райяк, – впрочем, это всегда меня интересовало.

Они направились в сторону мастерских сердца.

– Наш город работает на пяти камнях Ювелира, – услужливо сообщил своему собеседнику мастер Тарр, – на пяти душах, которых великий демон Храма забрал на пике их расцвета.

– Чьи эти души? – спросил тойя из вежливости и интереса.

– Души двух музыкантов, неизвестных, впрочем, при жизни, одной наставницы младших классов, пылавшей ревностью к благочестию своих воспитанников, и двух бывших возлюбленных, воспылавших ненавистью друг к другу, которая пожирала их всю жизнь. Говорят, что демон убил их в момент примирения.

– Сколько лет сердцу города? – спросил мастер Райяк, когда они сворачивали с центральной улицы в тихий пешеходных проулок. Дома здесь казались выше.

– Много больше, чем городу самому. Один из камней почти сточился, мастерские ведут переговоры с Храмом о покупке нового, но цена велика.

– Оранжереи, тем не менее, могут поддержать мастерские материально, в обмен на определённые долговые обязательства, нужно полагать?

– Они так и делают. Больше того, Центр города, в свою очередь, поддерживает Оранжереи – мы платим живыми деньгами за геном госпожи Линн.

– Вы заказали мне пятерых младенцев. Сколько из них вы не отдадите Оранжереям? Сколько детей нужно продать, чтобы купить один камень Ювелира?

Мастер Тарр скривился, прикидывая цену, но подсчитать не смог:

– Не знаю. У нас есть заказ на трёх младенцев в Оранжереи Стальных Топей, мы отдадим их туда, на деньги, что Центр заплатит Оранжереям, они субсидируют мастерские на покупку.

– А мастерские, в свою очередь, снизят для Оранжерей цены на водоснабжение, тепло и, разумеется, ликру.

– Сотрудничать стоит глядя в будущее, – напомнил мастер Тарр.

– Наши души сгинут после того, как смерть заберёт наши тела, но души тех, кого забрал демон Ювелир, будут томиться в Храме или сердцах городов… в двигателях, которые в качестве побочного своего действия производят ликровое молоко. Вам не казалось никогда, мастер Тарр, что мы некоторым образом, поедая ликровое молоко, поедаем чужие души?

Мастер Тарр мелодично, словно застенчиво засмеялся:

– Когда мы читаем талантливо написанную книгу, мне кажется, мы делаем то же самое. Мастер Райяк, я должен с вами поговорить об одном очень серьёзном и неприятном для вас деле, но как сотрудник Центра я не могу вас избавить от этого разговора: есть основания для уголовного следствия.

– Я слушаю вас, – отозвался тойя.

– На месте вашего прошлого назначения в вашем доме были найдены бумаги, в которых обнаружились некие адресованные вам инструкции.

– Какого толка?

– Там говорилось, что в момент нападения на город, вам следует любым способом добиться смерти вашей супруги.

– Очень занятно. Зачем?

– Об этом там не нашлось ни слова.

– Я ничего не знаю об этих бумагах, разумеется. И более того, если бы я о них знал или действовал по ним, то уничтожил бы по прочтении.

– Верно, мастер Райяк, верно… думаю, что и к иным смертям, с которыми связывают ваше имя, вы непричастны с той же долей уверенности?

– Так или иначе, я всегда к вашим услугам, и я буду горд, если чем мне удастся помочь следствию. Кстати сказать, я рад вашей скорой поездке в Лунные Лики – я очень доволен тем, что вы ответили взаимностью на интерес госпожи Арранн к вам. Ваша супруга – чудесная женщина, но если вы хотите, чтобы ваши потомки унаследовали ваши телепатические способности, то вам требуется особа…

– … особа, имеющая предрасположенности к эмпатии? – улыбнулся мастер Тарр, отметив в голове небывалую осведомлённость мастера Райка. – Помилуйте, госпожа Арранн вовсе не склонна к этому – она милая юная талантливая сотрудница Центра Лунных Ликов, которая увлечена мной, но не более того. Она не имеет склонности ни к телепатии, ни к эмпатии, да и я, как вы верно отметили, женат!

– Эмпатии? Нет, право же, мой добрый друг, лишь обыватели навязывают генетике излишнюю сложность, – заговорил поспешно мастер Райяк. – Для того чтобы ваши дети были телепатами также, как и вы, вам следует обращать внимание на юных рыженьких субтильных девушек вроде госпожи Арранн, а она очень и очень мила, если я верно её помню. Впрочем, таков мой совет, и не более того, – он улыбнулся, и они продолжили свой путь некоторое время молча, а потом заговорили о чае… мастерские находились уже недалеко…

По приходе домой в тот же день мастер Райяк уничтожил бумаги, которые получил от Ювелира в этот раз. Он долго думал, сидя на одном месте и глядя перед собой, зачем оставил их в прошлый раз нетронутыми. Должно быть, он желал возмездия? Должно быть, он хотел, чтобы кто-то разорвал этот круг.

Свободное время мастер Райяк старался проводить со своей невестой. Он до сих пор не касался её. О разговорах с господином Вендом, которые становились всё длиннее и откровеннее, не упоминал. С Линн они обсуждали искусство, философию. Она имела совершенное математическое образование, но наукой не занималась, предпочитая много читать художественной прозы. Книги заказывались по каталогам и по прочтении отправлялись назад – она не хранила вещей, ведь иначе их пришлось бы держать вне комнаты, а находись они хоть на сантиметр дальше входной двери – они были бы недостижимы так же, как если бы находились в тысячах километрах. В этой комнате хватало места только для её возлюбленного.

Мастер Райяк сожалел о её уме. Ему куда приятнее было бы иметь дело с нервной, избалованной особой, привыкшей к исполнению капризов и не знавшей ограничений иных, чем в передвижении и медицинских показаниях. Но Линн была умна, а умную женщину нельзя очаровать иллюзией неотвратимого благополучия, соблазнить красивой ложью, нет, здесь всё будет не так, не так…

Мастеру Райяку хватило бы просто держать её за руки: все два года, пока младенец будет формироваться в его утробе для корректировок исходного и последующего геномного кода. Касаться её рук и её волос. Что же до мужчины – тойе подошел бы любой. Он взял бы геном своего личного сотрудника, если бы господин Венд не пошел бы с ним на контакт. И если бы Линн не была умна, то он так и сделал бы – не привязывался бы эмоционально, держал бы на максимально безопасном расстоянии, закончил бы дела в этом городе быстро. Они бы почти не заметили его присутствия, если бы только Линн была им – поверхностно и лживо – увлечена.

Но Линн, милая, милая Линн… Сотворитель, прости за это сожаление. Она смотрела на мастера Райка так, как смотрит на урода урод. Её взгляд был откровенен, он открывал ему всю глубину зловонного упоения своей инакостью, своей непохожестью. Дикий неприкрытый соблазн превращения постыдности в обоснование превосходства. Ей нельзя сказать, что всё будет хорошо. Она была готова к союзу с ним, как к слиянию с мерзостью, которое неизбежно.

Она не хотела детей, и Райяк рядом с ней понимал, что он тоже этого не хочет. Он знал, что с ней у него будет всё. Венд ещё не осознал, но в нём это тоже было – была эта гниль, разгулявшаяся внутри души сладким запахом доминирования. Они будут не раз и не два совокупляться втроём, сублимируя так естественный ход зачатия, имитируя страсть, подменяя любовь. Они будут истерически ругаться по поводам одновременно возвышенным и глупым, плакать в объятиях друг друга, хватаясь липкими влажными руками за дорогую одежду из страха, из одиночества. Будут патологически друг к другу привязаны.

Но так и не станут семьёй. И разогретая возбуждением и сладостью соития ликра будет стремиться от Венда к Линн и назад по сцепленным ликровым клапанам на запястьях, но никогда не попадёт к мастеру Райяку. Как это чувствуется – полная сексуального возбуждения ликра?

После рождения единственного их ребёнка тойя уедет, потому что Линн больше не будет в живых, и это уже предрешено – это он прочёл в бумагах демона. К сожалению, пятерых младенцев Центр от неё не получит, значит, не будет денег на покупку нового камня…

Сейчас Линн сидела напротив него в своём платье простого покроя. Механические волосы уходили назад и далеко, в оранжереи… громоздкие поддерживающие устройства ровно жужжали. Если бы мастер Райяк не продал свою душу, он мог бы не сидеть здесь. Но это ничего не значит. Если бы он не продал свою душу, это ничего бы не изменило.

Церемония бракосочетания прошла быстро. Линн и Венд говорили о том, что для зачатия брак не требуется, но мастер Райяк работал только в строгом соответствии со стандартами Центра. А Центр в лице господина Тарра теперь говорил: «Тойя, его муж и жена…», – и мастер Райяк повторял: «Мои муж и жена…».

Что останется от его жизни, если из неё убрать эти стандарты? Без обоснованной методологической поддержки Центра и его геномной программы тойя были бы обречены на смерть в раннем возрасте: распределяемые, как и все остальные механоиды, по интеллекту и предрасположенностям, они бы так или иначе оказывались на самых худших назначениях – их здоровье не всегда позволяло им выйти из дома, они не переносили ни физических, ни длительных интеллектуальных нагрузок. А значит, не имели бы медицинской помощи – не заработали бы на неё. И далее бы погибали. Погибали бы от простого изменения погоды.

После бракосочетания мастер Райяк отдал Линн и Венду знаки прощания и собрался уйти, но его остановили. Линн только сказала:

– Сейчас, мастер Райяк. Я не уверена, что решусь начать позже, если мы не начнём сейчас.

Мастер Тарр учтиво покинул помещение, а мастер Райяк приблизился к Линн. Она поставила ноги на свою кушетку и лишь слегка их развела, словно полагая, что этого довольно. Довольно ли? Для контакта – довольно вполне, но как супругу мастеру Райяку необходимо чуть больше. Он впервые за всё это время снял перчатки. Нет, шрамы на руках вовсе не отталкивали. Но его длинные тонкие пальцы, созданные, словно из хрусталя, потерявшего в последний момент форму, отчего-то страшили госпожу Линн и страшили Венда. Должно быть, им следовало оказаться холодными на ощупь, липкими. Какими руками вторгаются одни в жизнь других, в чужие души – незваными, омерзительными, чужими?

Райяк коснулся лодыжки женщины, Линн смотрела холодно, но, когда тойя начал скользить бархатными тёплыми подушечками вверх, она не выдержала – посмотрела на мужа. От прикосновения тойи по коже разбегалась дрожь. Неприятная, чумазая, словно при болезненном ознобе. Если бы кожа тойи была холодной, если бы обезображены до омерзения были словно сотканные из лунного света фаланги, если бы ими причинялась боль, если бы только причинялась боль…

Санкционированное чистое предательство. Дистиллированная, рафинированная измена и принуждение к содействию, пониманию и помощи. Линн, милая Линн…

Венд не выдержал. Он хотел оттянуть мастера Райяка за плечо, но тойя перехватил его руку странным открытым жестом. Перехватил и поднёс ладонью к своей щеке. Венд чувствовал напряжение мышц тойи. Это странное прикосновение выбило его из колеи, словно коснулось старых забытых страхов, которые прятались глубоко за душой. Коснулось и… уняло их. И потеплело будущее – страшное, тёмное. И крики Линн, её безумные глаза, полные боли и безотчётного страха – всё это грядущее, невыносимое – больше не казалось ему губительным. Он снова услышал слова, которые мастер Райяк произнёс тогда, в кафе: «Не один». Не один, не один, не одинок. Венд попытался отнять руку, но… он не захотел.

Белые пальцы с тонкой кожей. На рукаве камзола собиралась волнами ткань юбки. И тут Линн вскинула на Венда взгляд. Последний – холодный и колкий. Острый. И Венд сделал то, что она хотела.

У тойя такое хрупкое здоровье. Их так легко убить. Даже щуплый и невысокий Венд физически превосходил мастера Райка. Тот не мог оторвать руки, сжимавшей в захвате горло. Венд не видел его глаз – стоял за спиной. Оставалось просто так держать и ждать.

– Накажут, – прохрипел Венду умирающий мастер, – не вас…

– Как меня ещё можно наказать!? – рассмеялась ему в глаза Линн, садясь на кушетке на колени, пряча под себя ноги.

– Десять… – шепнул тойя, теряя сознание, – десять…

Венд выпустил его.

– Почему? Зачем? Ты мог бы его убить и спасти нас друг для друга, любовь моя! Я никому не отдам себя! Никому!

– Прости, прости, – шептал Венд, на коленях перед кушеткой лаская в слезах её пальцы, которые она в ужасе пыталась отнять. Струилась по ликровым клапанам полная возбуждения и боли их ликра в вены друг друга, – десять метров – это всё, что у тебя есть. Я не вынесу, если у тебя отнимут это пространство. Я не вынесу твоих страданий!

– Мне всё равно, мне всё равно… – убеждала его она.

– Но я никогда не смогу этого сделать с тобой. Я умоляю, прости и не гони меня… Линн… Линн… Линн…

Шептал Венд, когда она, встав с кушетки, попыталась сама догнать мастера Райяка, нетвёрдой походкой выбиравшегося из команты, но десять метров – всё, что у неё было, и она не смогла достать. Мастер Райяк смог добраться до выхода из комнаты и позвать на помощь. Упал уже в коридоре – под ноги своему сотруднику.

Любовь бессильна в своём милосердии. Её бессилие – вызов.

Вечером приходил врач, но лекарств принимать уже было нельзя – произошло зачатие. Мастер Райяк остался опять наедине со своей болью. Стояла глубокая ночь. Он мучился, не мог уснуть и толком бодрствовать оказался не способен. Даже лежачее положение тяготило, поднять голову – решительно невозможно. Его помощник старался делать всё возможное, но сейчас он задремал, и мастер Райяк не решался его будить. Терзала жажда.

– Вы хотите пить, мастер Райяк? – произнёс его демон, глядя за ближайшее к кровати окно. Начался первый осенний дождь.

– Да.

Незваный гость направился к бару и оттуда вернулся со стаканом воды. Подал тойе.

– Я не нашел у вас посуды. Мебель в миру для меня непривычна, – он снова встал у окна, глядя на двухэтажный тихий город половинного цикла – город, который ночью спал, – скажите, вам нравится то, что вы делаете? То, как вы отдаёте и отдаётесь, как отпускаете своих детей и своих супругов навсегда?

– Нет! – ответил в бессилии врать тойя.

– Конечно же, нет, – утешил его демон, лаская взглядом бархатную ночную тьму, – ведь вы психически нормальны, господин Райяк. Никто не станет любить тех, кто причиняет вам боль. Это, нужно думать, так больно – отдавать свою плоть на съедение, во чьё имя это ни происходит – жизни ли, справедливости или мира – не важно. Мир пожирает сам себя, мастер Райяк: он пожирает хлеб из ликры зерноносных механоидов, пожирает ликровые ополоски из продуктов собственной жизнедеятельности, ликровое молоко – результат секреции сердец городов и вегетации механических деревьев, искусственно взращенное мясо, первые клетки которых были взяты у живых механоидов – ваших пращуров. Сердца городов вырабатывают тем больше секрета, чем более сильные камни их составляют. А камни – это души тех, кого я забираю себе. Вы пожираете собственные души. Но это всё слишком наглядно. Центр взращивает культуру мастеров, которые учат. Они отдают свой опыт, свои мысли и жизненные принципы своим ученикам. И в конце они уже – ничто: они всё отдали, чтобы следующее поколение сделало шаг дальше. Шаг вперёд. Но вот, что я скажу вам: если бы мир просто поедал себя сам, он выродился бы, умер, исчез. Но он растёт. Месяц за месяцем мы делаем шаг в Хаос. Значит, должно быть что-то ещё. Что-то неуловимое, что-то великое. То, что примешивается каждый раз, к каждой жертве, благословляя её на жизнь. И это не душа – пожраны ваши души. Это что-то более глубокое и древнее. Как вы себе объясняете это?

– Я не думал об этом, – шепнул мастер Райк. Вены пульсировали жаром.

– Вы не находите момент своего падения прекрасным? – притворно удивился демон, отвлекшись от вида, который созерцал.

– Нет, – ответ хрипло мастер Райяк, претерпевая боль от крупных солёных капель, спадавших от уголков глаз и обжигавших ему лицо. Он чувствовал плод внутри себя так остро, так глубоко проникался абсолютным доверием нескольких клеточек, ещё не сформировавших из себя быстро бьющееся сердечко.

– Хорошо, – похвалила его тень у окна, – когда я забираю души, мастер Райяк, я вижу, как все их убеждения, страхи, и мечты, и иллюзии – всё, что они создали и имеют, за что держались всю жизнь, всё это опадает, как шелуха с семян. Остаётся только ядро, сама суть, сам эйдос. Нечто, что со временем даст мне больше, чем имеет само. Мир становится больше. И чем больше он становится, тем яснее осознаёт свою трагедию. Как вы полагаете, что станет с ним, когда он в полной мере поймёт, что он такое и из чего он вырос?

– Я не знаю…

– Я это знаю, мастер Райяк, – тихо произнёс демон, всё также спокойно и невнимательно глядя на обыденный пейзаж. – Я видел это много раз – он распадётся на куски, погибнет в войнах, словно выплеснув за один раз весь свой стыд и гнусь, скопившуюся в нём гнойниками. Отработает на себе все комплексы невыраженной вины. И тогда живые вопьются зубами в тёплую ещё плоть только что умерших, в трогательном сыновнем единении, которое, потонув в извращении окончательно, вплеснувшись на свет, перестанет быть запретным. Это называется голод, господин Райяк. И велик Сотворитель, который даст нам однажды покинуть этот круг отчаянья… который с каждым новым витком всё больше драгоценных камней оставляет на моих руках, сияя в крови, ошмётках лёгких и ещё пульсирующей плоти сердец, – демон умолк, о чём-то размышляя. В комнате повисла тишина. Она казалась неоконченной, словно высеченная не до конца из камня статуя. Она звала к откровениям. Тойя не вынес испытания ею.

– Я сделал всё, как вы велели мне! – горячо произнёс мастер Райяк, – я заставил их попытаться убить меня, но вы не пришли, не забрали жизнь Линн! В чём я подвёл вас?

Там у окна, должно быть, демон улыбнулся:

– Нет, вы меня не подвели. Всё так, как и должно.

– Но ведь вы должны были убить Линн в тот момент, когда ради своей любви она согласилась пожертвовать своей свободой! Вы хотели получить из её души алмаз! Так вы написали в тех документах.

– Всё так, – улыбнулся демон, отвернувшись от окна, – я так написал, но я убью вас, мастер Райяк. Уже точно. Теперь, когда вы заглянули в глаза смерти, вы не сможете этого избежать. И тянуть с этим я не советую. Чем дальше вы откладываете, тем больнее это будет. Не думайте о ребёнке, вы всё равно не выносите всех.

– Нет! – отверг его мастер Райяк, задыхаясь в волнении и страхе. – У нас договор! Вы подтвердили мне, что я буду жить!

– Так что же с того, что я был нечестен? – пропел древний демон.

– С кем вы говорите, мастер? – спросил в полутьме юноша, потирая глаза.

– С демоном, демоном, – спешно ответил тойя, – вон там, у окна, разве ты не видишь?

– Вы разбудили меня своими громкими словами, обращёнными к кому-то, но вам никто не отвечал и здесь никого нет, кроме нас двоих!.. – ответил паренёк.

– Тогда, я сошёл с ума, мой мальчик, – тихо сказал мастер Райяк и ласково, словно эти слова доставляли ему радость и приносили утешение, добавил, – сошёл с ума…

Тойя до рассвета уже не спал, не спал он и следующий день. Боль как будто бы унялась, уступив чему-то другому.

Приходили нотариус и следователь от Центра, их визиты оказались даже приятны. Мастер Райяк сообщил, что вопрос о предъявлении обвинений будет решен им в завещании, не ранее. Это условие значило: пока жив мастер Райяк, свободна и Линн. Венд немедленно прислал дополнительные средства на лечение и поддержку, которые мастер Райяк частично принял. В ответ он распорядился направить доставленный недавно чай. Чай. Чашки из ажурного костяного фарфора…

Ночью тойя притворялся спящим, ожидая, пока его сотрудник уснёт тоже, но юноша, предчувствуя беду, держался. Всё случилось почти на рассвете, на полу в ванной. «Чем дальше, тем больнее», – он сказал. Он сказал, что не стоит тянуть, и всё правда – Райяк слишком долго тянул с очевидным.

Под тонкой кожей вены, как всегда, хорошо видны. В баре ножей не нашлось – всю еду с домовой кухни доставляли уже окончательно сервированной, опасными бритвами тойя никогда не пользовался сам, оставалось битое стекло. Одна из бутылок из-под воды, было много осколков. Мастер Райяк резал кожу отдуваясь, стараясь не крикнуть, ликра уже лилась – вязкая, бурая, в ней не удавалось разглядеть повреждены ли вены, а запястье, там, где у других располагался ликровый клапан, уже истерзано, но не ясно – достигнута ли цель… в конце он просто заплакал, запутавшись в действиях, не понимая, держит ли ещё стекло или оно уже выскользнуло, умирает ли он… или просто опять смешит своего демона. Было так страшно, так холодно и стыдно.

Кафель в ванной комнате неприятно холодный, зябкий. Отвратительный дряблый живот весь в шрамах от прошлых беременностей… Один раз плод замер в развитии. Воспаление. Сепсис. Много операций, но под конец всё нормализовалось. Остались только похожие на струпья шрамы и никаких шансов на их лечение, да и к чему же? Разве кто-то стал бы смотреть на него, желая увидеть красоту в этом теле? Райяка почти поразила эта мысль: раньше он никогда не думал, что подсознательно надеялся на искренность каждый раз… ему стало себя так жалко… хотя, конечно же, он не искал любви, презирая её. Любовь – это жалкая подачка для тех, чьё здоровье не позволяет им даже прогуляться по улице…

Он плакал постыдно и грешно, понимая, что разбудит этим своего надсмотрщика. Он потерял в ране кусок стекла и теперь уже точно не сможет найти. Но плакали вместе с ним в памяти те, кого он предал ни за что, предал на смерть.

– Мастер, что вы делаете? – тойя вздрогнул. Случилось. И что же теперь? Он стал объяснять:

– Когда я был маленьким, я мечтал иметь кровь, как у всех остальных. И даже один раз порезал палец, чтобы её найти. Мне казалось, что если я найду, то смогу ходить по улице в любую погоду и есть всякие вкусные вещи: сладости, острые кусочки мяса… я думал, что её просто нужно найти, какая глупость… Нельзя в уродстве найти путь к хорошему. Что режь, что не режь…, – пока он говорил, личный сотрудник уже сбегал в комнату и вернулся с аптечкой.

– Господин, что же вы, как же вы, – хлопотал паренёк, кое-как заматывая ему запястье, быстро нашел в ране и вынул стекло. Это оказалось так просто. Мастер Райяк больше не пытался ничего сделать. Везде и во всех отношениях он проиграл. Он лишь объяснился:

– Я хотел убить чудовище, мой мальчик. Знаешь такую сказку – «Как убить свою тень»?

– Перестать существовать самому, – ровно ответил молодой механоид.

– Да… пока мы живём, мы отбрасываем тени. Все отбрасывают, но я… я превзошел многих.

– Что вы такое говорите? Вы спасаете мир от голода, создавая таких, как госпожа Линн, защищаете его, множа воинов небесных легионов!

– Когда я был ещё юношей, не старше тебя, я случайно увидел демона, Ювелира. Я видел, как он убил механоида. Хорошего механоида. И я захотел отомстить. Он… сказал мне, что таков порядок вещей – кто-то всегда умирает, но пообещал, что если я буду помогать ему, помогать… получать камни из находящихся в пограничном состоянии душ, то он сохранит в мире баланс: за каждого убитого он, по моему слову, спасёт одного механоида, который иначе бы погиб. Жизнь за жизнь. И я продал ему душу. Я хотел сохранять жизни…

– Это ужасно звучит, но это не плохой поступок, – горячо заговорил молодой механоид, – ведь вы старались хотя бы компенсировать все эти ужасные смерти…

– Когда я соглашался, то рассуждал также, но… с тех пор я сообщал ему только одно имя, – признался мастер Райяк в своём страшном секрете, впервые в жизни признался, – каждый раз я сообщал ему одно имя – своё собственное. Я слишком боялся, что в этот раз он вырвет сердце из моей груди. Моя прошлая супруга, – продолжил он говорить поспешно, – осталась бы жива, если бы я не сказал ей, что видел, как один из детей остался в доме. Она вернулась, а я одумался, бросился за ней, но поздно… отравлено зелье надежды, мой мальчик, и остаётся только убить свою тень. Я мог спасти свою прошлую жену, если бы я тогда назвал её имя, если бы признал то, что я признаю теперь: я слишком устал бояться и хочу умереть, спасая кого-то другого. Все эти годы я думал только о своей смерти, я так привык к ней, что уже желаю её… но… не от его руки, – заплакал тойя, почти забыв, что в ванной комнате есть ещё кто-то кроме него и что его слышат. – Не от его руки, мой мальчик, нет… Я больше не хочу влезать в чужие души и судьбы, топтаться по чужой любви в грязной обуви, видеть эту духовную наготу и извращать её, извращать её… Однажды, – улыбнулся тойя, уже окончательно потеряв страх перед юношей и упиваясь своей исповедью, – он рассказывал мне историю. Он пришел за душой больничного клоуна. Тот выходил из детского хосписа. Он подарил радость безнадёжно больным детям, и глаза, которые смотрели на этого механоида с непропорционально старым от грима лицом, светились последним в их жизни, но искренним, незамутнённым счастьем. Ювелир подошел к нему и спросил: «Кто ты?». Обычно клоуны говорят «я – смех», «я – зеркало», «я – печаль», но не он. Тот механоид ответил демону: «Я – жизнь». И демон забрал его душу, но тих был в тот вечер Храм, принимающий жертвой печали, – заходясь в порыве вдохновения, мастер Райяк схватил своего испуганного этим жестом помощника за запястье. – Потому что мир – изменился. Когда он рассказывал мне это, рассказывал о величайшем триумфе совести, о котором, кроме меня, возможно, никому уже не дано узнать, я не слушал его, потому что я слишком хотел знать – что же будет со мной? Буду ли я жить? Уже поздно, мальчик мой. Теперь пришло моё время. Пускай в мире станет чуть меньше мерзости. Пусть мы испытаем голод ради того, чтобы стать лучше, чтобы признать свои убеждения и идти ради них до конца. Для этого я должен уйти.

– Но как же иначе мир будет жить? – ответил молодой механоид, поддерживая своего господина. – Что он будет есть, как защищаться? Что вы и я можем сделать, чтобы он стал таким, как вы говорите? Разве довольно вашей смерти?

– Я не знаю, мой мальчик, – прошептал мастер Райяк, чувствуя, что всё перед его глазами плывёт, – но, возможно, кто-то после нас найдёт способ изменить его… кто-то найдёт отмычку к этому порочному кругу и всё изменит. Кто-то откажется есть подобных себе, кто-то найдёт в себе силы и не станет пожирать печали и сны таких же, как он… кто-то станет сильнее мира…

– Но этот кто-то должен найтись, он должен родиться, и сможет ли, если вы погибнете сейчас, мастер Райяк? – спросил юноша отчаянно, приводя эти слова последним аргументом, но в следующий момент спохватился. – Подумайте, не этого ли хочет ваш демон? Не к этому ли он подталкивал вас все эти годы, заставляя смотреть на бесконечные смерти, которым противостоять вы не в силах? Ваш демон – демон смерти, и есть только один способ противостоять ему – жить! Жить, несмотря ни на что! Жить, господин Райяк…

И встретившись с ним взглядом, тойя кивнул. Потом он уже соглашался на всё. Усталость последних суток сразу же навалилась на него. И он… остался жив, потому что его слишком вымотала попытка прекратить своё существование.

Его сотрудник, закончив с перевязкой и оставив его отдыхать, уже собрался вызвать психиатра на завтра, но, вставая от кровати господина, увидел на тумбе стакан. Стекло, в основании которого были заточены миниатюрные филигранные серебряные фигурки: Дракон, застывший в арочном своде, состоявшие из шестерёнок луна и солнце. У мастера Райяка такой вещи не имелось – это стоило больше, чем весь дом, в котором они находились вместе с его содержимым.

Но дело заключалось не только в этом: ведь никто не приносил сюда ничего подобного: всё, что проходило через двери в обе стороны, всё, вплоть до выбрасываемого сора, протоколировалось в домовых книгах им лично – здоровье его господина было слишком хрупким, и требовалось доподлинно знать, что и когда находилось в доме, из чего состояло – даже не всякая посуда подходила для сервировки еды, не всякие материалы мебели годились. Самые обычные для механоидов предметы для тойи были токсинами. Так откуда же?

Молодой механоид повертел стакан в руках и снова поставил на тумбу. Остаток утра он провёл, созерцая этот удивительный предмет, появившийся из неоткуда… Он думал о механике мира. О том, чему его не обучали, и что казалось таким интересным и притягательным.

На утро мастер Райяк послал за мастером Тарром, ждал он его нетерпеливо, всё ещё снося напряжение последних дней с прежней стойкостью и, как только тот явился, начал без лишних вступлений: