Читать книгу "Личный интерес"

Глава 7

Едва я прячу голову под одеяло, чтобы хоть на чуть-чуть приглушить вступительную заставку мультфильма «Три кота», мобильник вибрирует.

Ночь выдалась так себе: мне снился Исхаков, с которым мы вальсировали на каком-то балу. Это было настолько на меня не похоже, да и на него, чего греха таить, что сейчас стыдно даже вспомнить. Степан тоже там был, с большой камерой, снимал нас на пленку. На память, что ли?

Наверное, вы все уверены, что в судебном аппарате работают сплошь серьезные, сознательные люди. Мы вальсировали и хохотали, хохотали и вальсировали… Боже мой!

Я бросаю взгляд на экран и прижимаю телефон к уху.

– Доброе утро, Маргош.

– Ты там плачешь или стонешь? – Ее голос звучит встревоженно.

Моя бедная Марго, переживает.

Я вчера и правда поплакала, пока ехала домой. Кто бы со стороны увидел – помощник судьи, отвечающая за ведение сложнейших дел, едет с вечеринки на стареньком «солярисе» и ревет навзрыд из-за стыда и одиночества. Ни одна живая душа об этом не узнает. Я, наверное, лучше умру.

Нужно дожить до понедельника. На работе все знакомо и понятно.

– Пытаюсь спать, еще ж рано, суббота.

– О, я тебя разбудила? Вот гадство. Прости, пожалуйста, я-то с шести на ногах… Ты же ранняя пташка, а уже почти половина девятого. Еще раз прости, моя милая.

– Все в порядке. Матвей все равно врубил мультики, я уже не спала. Просто не в духе, кофе надо сварить. А что ты хотела?

– Знаешь же певицу Кайли?

– Конечно. Кто ее не знает?

Ее хит «Танец над пропастью» взорвал чарты этой весной.

– Утром я готовила эту нереальную красотку к съемкам клипа, похвалила ее аромат (у Кайли своя собственная линия духов, но не суть). В общем, она мне рассказала забавную вещь. На днях было опубликовано свеженькое исследование про запахи. Между прочим, научное. Так вот, у тебя бывает такое, что встречаешь человека, а он с первой минуты кажется своим?

– Не помню. Допустим. И что?

– Оказывается, дело может быть не только в харизме, красоте и общих интересах. Запах тела вызывает симпатию на уровне нравится или не нравится. Представляешь?

– Я читала, что запах корицы вроде бы повышает память, поэтому прошу добавлять в кофе.

– Да нет же! Я не о том. Помнишь, как быстро мы с тобой подружились?

– Просто принюхались друг к дружке? – хихикаю я.

– И ничего смешного! А Лекса моего помнишь? Как у нас завертелось, с первой секунды!..

Марго продолжает болтать о важности запахов, а в моей голове, совершенно против воли, всплывают картинки из сна. На языке появляется особый аромат: чистый, но с мужской животной базой. Резковатый, запоминающийся. Который вызывает реакцию – положительную или отрицательную. Он не нейтральный. Вызов. Откровенная провокация.

Я не понимаю, зачем быть настолько заметным… и ругаю себя, что вообще думаю об этом. Но все-таки лежу и думаю!

Теплый пиджак на плечах. Нотки табака в воздухе. Смех, остроумные реплики, темы на грани фола, неуверенные улыбки. Я откидываю одеяло и делаю глубокий вдох.

Я не была на свидании с Адвокатом дьявола, он мне взятку хотел сунуть, вот и все.

Вот и все.

Просто вдруг немного понравился. Когда курил с забавным выражением лица. Когда шутил. Когда протянул руку.

У меня редко возникает симпатия к мужчине, поэтому я и заплакала за рулем. Не сдержалась, как будто внутри что-то чуть-чуть треснуло.

Ерунда это все.

Ты не женщина, ты будущая судья. Тебя не хотят. Тебя намерены использовать.

Наверное, стоит отыскать туалетную воду Исхакова, купить себе, попользоваться и поставить на этом точку.

– А если духи? – спрашиваю я.

– Так они ж на коже по-разному раскрываются. Оказывается, наш нос отвечает за симпатию не меньше глаз. И это официальные данные! Мы все такие цивилизованные, утонченные, важные цацы: в одной руке айфон, в другой – латте на кокосовом. А по факту – как и звери, нюхаем друг друга! Обалдеть!

– А Кайли не сказала, что делать, если запах очень нравится, но сам человек – не особенно?

– Не-а. Опасная получается ситуация.

– Слушай, а ты не хочешь сегодня побродить по тэцэ, выбрать новые духи? Твой рассказ меня воодушевил.

– Сегодня точно не выйдет, я ж работаю. Как насчет завтра?

– Если поклянешься, что ты это делаешь не из чувства вины за вчерашнее, – говорю я прямо.

– Насчет вчерашнего, да. Я такая идиотка.

– Все в порядке. Пожалуйста, не будем об этом вспоминать никогда. – Вымученно смеюсь и зажмуриваюсь. – Я сильно опозорилась?

– Когда ушла с тем высоченным парнем в дорогущем костюме? Степан был раздавлен, а тех двух куриц навсегда вычеркнут из списков, уж я позабочусь!

Марго лжет, у нее нет таких полномочий, но я все равно улыбаюсь.

– А кто он, кстати? Я потом глянула спикеров и не разобралась.

– Да так.

– Да так? Вы отлично смотрелись: он такой высо-окий, а ты – такая зая миниатюрная.

– Зая с характером ворчливого деда, – бормочу я.

– Что?

– Саша! Тебе ванная нужна будет? – кричит Люба. – А то я надолго!

О боже мой.

– Ладно, завтра увидимся. Пойду занимать в нашей коммуналке очередь к умывальнику.

* * *

В воскресенье Маргоша завтракает у меня. Мы условились пройтись по магазинам и где-нибудь пообедать. Пока я сушу волосы, она болтает с моими родителями на кухне.

Папа с мамой обожают Маргариту, именно они когда-то помогли ей устроиться в театр, что и стало толчком для ее карьеры. В детстве подруга часто ночевала у нас, а я у нее.

В общем, это совершенно обычное воскресное утро.

– …Она очень душевная. Всегда спросит, как дела, как дома, – рассказывает маме Марго про известную певицу. – И если ты ей понравилась, она потом снова и снова будет обращаться. Но этот ее роман с парнем на двадцать пять лет младше… Мы все были в шоке! Он из нее деньги тянет, это же видно.

– Бедненькая… – сочувствует мама.

Они обсуждают грязные слухи еще пару минут, а потом голос мамы звучит тише:

– Маргош, а что насчет пятницы? Расскажи хоть, что там было. Моя девочка вернулась такой расстроенной. Ее кто-то обидел?

Дальнейший разговор я не слышу из-за шума фена и делаю вывод, что родственники шепчут, дабы обсудить меня в красках. В кухню пробегает Люба – ага, пошли горячие сплетни.

Маме кажется, что я непременно скрываю от нее свою насыщенную личную жизнь. Наверное, ей просто не хочется верить, что мое одиночество – правда.

Я бы честно хотела порадовать ее головокружительным романом или даже подвенечным платьем, но не представляю, как это устроить.

Еще мне кажется, что Маргарита до сих пор ощущает вину за равнодушие Степана, и между нами как будто повисла неловкость.

Вот так мужчина может запросто рассорить лучших подруг, ни с кем из них даже не переспав.

– Саша! Саш! – окликают меня. – Иди скорее!

– Что? – Выключаю фен и тороплюсь в кухню.

– Где пульт? – Марго мечется между столом и подоконником, указывая рукой в телевизор. – Это же тот самый мужчина, который украл тебя в пятницу!

– Украл? – восклицает мама. – Сашу?!

Папа торопится выйти с балкона, но попадает в плен тюля и, неуклюже суетясь, крутится на месте.

– Покажите мне вора!

О нет.

Глава 8

Телевизоры в доме родителей выключаются только на ночь. В гостиной это карусель мультфильмов нон-стоп, в кухне – новости.

И сейчас на экране Савелий Андреевич собственной персоной. Стоит у здания суда, солнце ему, бедняге, прямо в глаза светит, но темные очки адвокат не надевает. Страдает во имя образа – честного и искреннего защитника интересов своего несправедливо обвиненного клиента.

И лечит, лечит. С удовольствием и взахлеб.

В его простоте и правда есть нечто дьявольское. Мне кажется, даже мама это чувствует, потому что зависает со странным выражением лица.

Нет, вы только посмотрите! Ни тени сомнения у Исхакова.

Наконец, Люба находит пульт управления и прибавляет звук. Савелий Андреевич говорит еще несколько слов и тут же уступает место ведущему.

– Саша, а кто это? – переспрашивает мама. – Такой представительный. Какой-нибудь политик?

– Что-то больно быстро вернул нашу украденную Сашу господин политик, если речь о пятнице, – критикует отец, который уже справился с препятствиями и теперь стоит рядом с экраном. – Подозрительное дело. В мои годы если воровали девочку с танцев, так хотя бы до полуночи. А то и на всю ночь.

Девочке через два года тридцать – это к сведению.

Я жестами показываю папе: не наш вариант. И интерес у него угасает.

– Это коллега. Мы случайно встретились у фуршетного стола, перебросились парой слов.

– Я спрашиваю у Степана, где Саша, а Саши и след простыл! – включается Маргарита.

– Да наша Саша – роковая красотка! – подкалывает папа. – И Степан, и коллега, вот только в девять вечера она уже дома кефир дует.

Я показываю язык и взглядом прошу Марго прекратить эту балаганную линию.

Она серьезнеет:

– Ты всегда говорила, у вас там выбрать не из кого. Ха-ха. Я бы уж точно не упустила такой шанс.

– Да, почему просто коллега? – встревает Люба. – Конфликт интересов? Или что-то сложное, как у вас там бывает?..

– Какая тяжелая профессия, – нагнетает мама. – Даже на свидание сходить нельзя, все под запретом. Конфликт на конфликте.

– Он опасный тип, – говорю я, когда удается втиснуться в обсуждение. Наливаю себе кофе.

– О да! – ликует Марго. – Тут поподробнее, пожалуйста.

– Не в этом смысле. Эм, перестань радоваться… Правда опасный. Любая связь с ним – и я рискую работой.

– Потому что он симпатичный, холостой и при деньгах? Ну а что? Кольца нет на пальце, я обратила внимание, когда он вернулся, проводив тебя. Степан с него потом глаз не сводил, кстати. И даже подошел с девчонками познакомить, но твой коллега ушел один.

Зачем Савелий задержался, если в итоге ушел один? Его пиджак я оставила в гардеробе, других причин не было. Ждал, что я передумаю и вернусь? Снова загадки. И все же в самой глубине души мне чуточку приятно, что «секс-спикер» не стал развлекаться после моего ухода.

Вздыхаю.

– Это все, конечно, мило, но он решает дела через взятки, а меня за такое еще и посадить могут. Будете передачи носить, сводники?

– Вот черт, – тихо говорит папа.

– Он богат, только денежки эти грязные.

– Могла бы тоже стать чуточку богаче, не будь ты столь принципиальной, – замечает Люба.

– Сама бы и взяла взятку, раз так все просто.

– Взяла бы, да никто не предлагает, – смеется она.

– Не дай бог тебе ввязаться в спор, где берут судьи, помощники и все остальные.

Я много думала о том разговоре с Савелием, но так и не смогла определиться, как поступить. Исхаков не глуп. Если он предложил мне деньги напрямую, значит, его что-то или кто-то натолкнул на это. Вопрос в следующем: рассказать ли Савенко? У нас хорошие отношения, однако подобного рода нюансы мы никогда не обсуждали.

По закону следует заявить. Но я тоже не дура, и мне совсем не хочется стать инициатором скандала, когда на кону назначение на должность судьи. Гаянэ Юрьевна еще пару лет назад посоветовала избегать лишнего внимания, чтобы не выглядеть чрезмерно рьяной или вызывающей.

С другой стороны, Савенко может узнать о попытке подкупа позже, в таком случае я попаду в еще более затруднительное положение, оказавшись между двумя жерновами: совестью и вероятной служебной проверкой.

Ну спасибо, Адвокат дьявола, раскурили трубку мира. Может, на шопинге получится отвлечься и ответ придет сам собой?

* * *

Ответ не пришел ни в воскресенье, ни в понедельник.

Раннее утро, половина восьмого. Я глушу двигатель на парковке у здания суда и ловлю в зеркале свое отражение. Ладно. Разберемся.

Пусть я так и не решила, как поступить с продажным адвокатом, но шопинг все же даром не прошел. Кое-что из покупок – пыльно-сиреневую рубашку и сережки – я планировала надеть прямо сегодня, даже примерила после душа, однако в последний момент выбрала привычную строгую блузку и завязала волосы в тугой пучок.

Не знаю почему.

Просто… братишка с Любой за завтраком разобрали мой внешний вид на атомы. Начали расхваливать детали, и я почувствовала себя неуютно: на работе точно посмеются. Быстро переоделась.

Сережки тоже смотрятся глупо, снимаю их и убираю в бардачок.

Меняться сложно. Я не хочу выглядеть, как будто «стараюсь изо всех сил». Унизительно. Умом-то понимаю, что наряжаться (в разумных пределах) нормально, но внутри образовался блок, и его невозможно сломать.

Наверное, женственность – это не про ум и не про «ломать». Вот только про что?

На выходе с парковки меня догоняет новенький пристав по фамилии Синицын. Имя, увы, вспомнить никак не получается. Он только-только поступил к нам и ужасно волнуется, боится ошибиться. Парнишке едва за двадцать – худощавая фигура, нервно сжатые губы и куча немых вопросов в больших голубых глазах.

Я прекрасно помню себя на последнем курсе и даю несколько общих советов, которые помогут новенькому продержаться, пока не вырастут зубки.

Понедельник выдается горячим: Кристина вышла на работу, но мне все равно приходится присутствовать на нескольких заседаниях, чтобы быть в курсе событий.

Да и Савенко попросила составить компанию. Некоторые юристы отличаются повышенной эмоциональностью и вспыльчивостью, которую она не переносит на клеточном уровне.

Итак. 15:10. Зал 312.

Работаем на пределе.

Заседание идет восьмую минуту, но ситуация уже вышла за рамки штатной. Представитель ответчика решил говорить мало того, что не вставая, так еще и одновременно с судьей.

Это не наглость, это тупость. Опыт подсказывает: правда на стороне ответчика, однако юрист может все испортить.

– Представитель, не перебивайте, – повторяет Савенко, чуть прищурившись. Она в бешенстве.

– Но это важно! – Он без пауз продолжает нести чушь.

Синицын с прямой, будто спицу проглотил, спиной медлит. Либо нервничает, либо тупит, что, впрочем, не имеет значения. Атмосфера звенит.

Юрист машет руками. Пристав стоит у стены и не двигается.

Савенко не скажет прямо, но, если ей придется повысить голос, она просто вышвырнет новенького за профнепригодность.

Представитель ответчика выступает уже почти в проходе между столами.

Я поворачиваюсь к Синицыну. Не спеша. Спокойно. Держу лицо. Нельзя, чтобы участники заседания догадались, что у нас тут небольшой рассинхрон.

Обычно прямой взгляд судьи или помощника – красная кнопка, но пристав, поймав мой, приветливо улыбается.

Просто чудесно.

Я говорю вполголоса:

– Пресеките.

Парнишка дергается, делает шаг вперед, но слишком вяло, словно ждет подтверждения.

По лицу Савенко проскальзывает негодование. Кристина наслаждается движухой, ей обычно ужасно скучно, а тут будет что обсудить с Дождиковым на обеде. Я произношу чуть громче, но не повышая тон:

– Синицын. Немедленно восстановите порядок.

Он подскакивает, как ужаленный, и наконец встает между представителем и столом судьи.

– Вас предупреждали. Вернитесь на место, иначе будете удалены.

Мужчина фыркает, но отступает.

Синицын краснеет до корней волос, тем не менее заседание спасено и продолжается.

Я не придаю случившемуся значения: редко, но бывает. Вспоминаю об инциденте лишь минут через двадцать, когда выхожу в коридор и юный пристав останавливает у лестницы:

– Александра Дмитриевна… я… простите. Я не сразу понял, что он… что вы…

Я смотрю прямо.

– Вы обязаны просчитывать ситуацию наперед. Времени на «не сразу» попросту нет, понимаете? На заседании у нас всех свои роли, сегодня мне пришлось выполнять еще и вашу. И я устала.

Синицын кивает, снова покраснев:

– Еще раз извините, я очень виноват.

Вздыхаю. Ну что я за робот? Бесчувственный винтик системы.

– Мне не нужно, чтобы вы чувствовали вину, – говорю чуть мягче. – Но поймите: работа у нас сложная, нервная, и порядок необходим.

– Я учту.

* * *

Я не солгала Синицыну: ответственности много, нервные клетки тают, как снег на теплой ладони, поэтому та рядовая ситуация забывается напрочь примерно через минуты две.

Однако на следующий день в семь двадцать утра, когда я уже заканчиваю редактировать резолютивную часть, в дверь стучатся. Не секретарь – та открывает сразу.

Несмотря на слишком раннее время, почему-то думаю о Исхакове и проверяю блузку – нет ли складок. Патчи сняла – это точно. Волосы аккуратно зачесаны.

– Можно?

Синицын. Стоит на пороге, держит в руке стаканчик кофе с крышкой и салфеткой, как поднос в бюджетной кофейне.

Эм. Что?

В первую секунду мне кажется, что из-за усталости я забыла, что вызвала в кабинет пристава.

И главное – забыла зачем!

Мне же не нужно.

Недоуменно моргаю, в спешке пытаясь придумать более-менее адекватную причину, когда он сам нарушает молчание:

– Доброе утро, Александра Дмитриевна. Знаю, вы очень заняты… – На секунду Синицын теряется, но трогательно вздергивает подбородок: – Я не сразу понял, как сильно перегнул с задержкой. Родители мне все объяснили дома. Я хотел сказать, что больше не подведу вас.

Медленно киваю. Юный пристав в роли рыцаря – зрелище странноватое, особенно для такой рани. Но вообще-то мне нравится работать с теми, кто готов учиться.

Не каждый умеет. Не каждый в принципе считает нужным.

– В следующий раз будет лучше, я не сомневаюсь, – подбадриваю.

Синицын ставит стакан на край моего стола.

– Капучино без сахара и с корицей. Вы вроде бы не пьете сладкое. Я навел справки.

На секунду я улыбаюсь:

– Верно, спасибо.

– Из вас получится отличная судья: честная и справедливая. Еще раз спасибо от души. Ну, я пойду. – Он разворачивается и уносится прочь.

Все – предельно корректно.

Я делаю глоток горячего кофе и искренне улыбаюсь новому дню. На самом деле я люблю свою работу и всегда радуюсь, когда получается кому-то помочь.

* * *

Следующим утром отваживаюсь надеть пурпурную рубашку и сережки.

Наученные понедельником, брат с женой не позволяют себе ни единого комментария, и это тоже царапает. Я безумно люблю свою семью, но кажется, что еще полгода столь близкого соседства, и мы переругаемся.

В суде, впрочем, мысли возвращаются в рабочее русло – высохшее и слегка пыльное. Я бодро иду по коридору, когда ощущаю внезапную волну сигаретного дыма и слышу голоса.

Погода прекрасная, поэтому все окна и двери настежь, в том числе в курилку. Точно, ее же перенесли на внутренний балкон второго этажа.

До меня доносится тонкий смех Вероники. Мы редко пересекаемся по работе, и я решаю пройти мимо, не поздоровавшись.

– Вам смешно, а у Яхонтовой-то кавалер появился!

Останавливаюсь как вкопанная.

– Это кто еще? – интересуется Дождиков.

– Пристав новенький ей кофе носит. Славный такой мальчишка.

– Да брось, она у нас неприступная. Спорю, даже свидания строго по уставу, – отвечает Дождиков слегка насмешливо, и мои щеки начинают гореть.

– Ты просто не слышал, как она говорит: «Пресеките», – это уже Кристина. – Словно воды ледяной за шиворот плеснула. Может, у мальчишки фетиш – строгие мамочки?

– Рано ей еще в его мамочки. Хотя сколько ей, кстати?

– Под сорок, наверное.

– И все равно, – не унимается Вероника, чуть понизив голос. – Не зря Савенко сказала, что умница Саша хоть бы с приставом замутила, а то совсем одинокая. Жаль ее.

– Савенко так сказала? Серьезно?

– Ага, в обед. Я случайно услышала, она мимо шла с Тарасовым.

Взрыв смеха.

Глава 9

Я медленно моргаю, пытаясь осмыслить.

И не могу удержать слезы.

Что делать, знаю: зайти, поздороваться громко, дать сухой комментарий. Чтобы им всем неудобно стало. Выдержать взгляды. Не сломаться.

Как будущая судья, я должна быть беспристрастной во всех сферах жизни, даже в личной.

Слезы.

Дурацкие слезы!

Борюсь с придавившей волной эмоций. Губы кривятся, как у маленькой. Уголки тянет вниз.

На новую блузку падает капля. И я понимаю, что не смогу.

Не смогу с собой справиться.

Мои шаги тихие и быстрые. Как мышь пугливая, добегаю до туалета, закрываюсь на замок и нервно мою руки.

Сердце так сильно колотится. Так сильно, боже.

Я снимаю сережки. Ищу резинку в глубокой сумке и, найдя, стягиваю волосы в строгий тугой пучок.

Смотрю на свое отражение. Дышу ртом прерывисто. Нос щиплет, а глаза снова и снова наполняются слезами.

Почему слова коллег так задели?

Обычные сплетни. Банальщина. Какое мне вообще дело?

Кто они мне? Никто.

Почему так невыносимо ощущать чужую жалость? Их жалость. Их смех.

Становится зябко, и я обнимаю себя руками.

Держусь. Держусь.

А потом горько всхлипываю и реву.

Сама в шоке от того, что так больно меня это ранило. Трясет. Смотрю на себя и понять не могу, почему рыдаю. Тихо, жалобно.

Перестань. Перестань ныть, тряпка!

Разозлившись, я надеваю долбаные сережки, вытираю слезы, а они все льются и льются. Катятся по щекам, падают в раковину.

Вдох-выдох.

Надо собраться.

Как мне одиноко. У меня все прекрасно – друзья, семья, работа.

Почему же в душе так одиноко? Подколки будто точно в цель попали, где мягко и уязвимо. В яблочко.

Прорыдавшись и промокнув глаза салфетками, я трясу у лица ладонями. Надо взять себя в руки, у меня так много сегодня работы. Чудовищное количество.

Просто чудовищное.

«Александра, доброе утро. Я тебя потеряла», – падает на телефон от Савенко.

Я не знаю, в курсе ли судья, что обо мне сплетничают. Даже если она действительно сказала такое Тарасову (а они давние друзья, еще учились вместе), то точно не хотела, чтобы шутка дошла до моих ушей. Хочется верить.

Нужно забыть.

Но как же больно.

Как больно.

Лицо красное.

Надо пройтись, иначе заметят. При мысли, что о моем сломе узнают, пронзает ужас!

Пишу Савенко: «Доброе утро! Я на работе, но решила сходить за кофе. Вам взять как обычно?»

Я выхожу в коридор и сбегаю по лестнице. Пристав Синицын поднимается с двумя пластиковыми стаканчиками. Уж не знаю, ко мне ли он направляется, но я проношусь мимо.

«Конечно, буду благодарна», – отвечает Савенко.

«Тогда буду через десять минут».

«Ну что за умница наша Саша! Жду с нетерпением».

И я снова плачу.

* * *

17:30. Архив. Судебный корпус, подвал. Все еще среда

Я спускаюсь в архив, чтобы отнести документы на подпись и забрать карточку движения дела. Пять минут на все про все.

Здесь всегда тихо и слегка влажно, как в библиотеке без окон. Я тяну за ручку, просовываю в проем плечо. Руки заняты подшивкой, поэтому придерживаю дверь коленом. Она тугая, я мешкаю, невольно слушая голоса за стеллажами.

Первый узнаю сразу: низкий, нетерпеливый, с насмешливыми интонациями. Излишне самоуверенный на мой вкус.

– И что же было потом?

Савелий Исхаков. Серьезно?

Желание прийти попозже вспыхивает сверхновой, но тащить все эти документы пешком по лестнице обратно… Нет уж, не могу я дать себе еще один повод для презрения.

Второй голос – молодой, женский, такой сбивчивый, что едва разбираю слова.

– Я скопировала формулировку из запроса Салтыкова. Она там была, я проверила, честное слово.

– Ты не верифицировала источник, – спокойно говорит Савелий. – Просто увидела ссылку и априори сочла ее действующей. Даже копирайтеры БАДов перепроверяют, на какие документы они ссылаются. Яна, с каких пор юрист позволяет себе работать «на веру»?

Я все-таки протискиваюсь в дверь, и та мягко закрывается. Делаю несколько шагов вглубь зала.

Перед стойкой архивистки стоят Савелий и девушка лет двадцати трех с сильно зачесанными назад волосами и красными как свекла ушами. На столе разложена папка дела.

– Этого решения нет, – продолжает Исхаков, не повышая голоса, – а значит, ты официально сослалась на судебный акт, которого не существует.

– Но… я…

– А судья уже включил его в обоснование. Понимаешь, чем грозит? – Пауза. – Мы не просто выглядим глупо, мы даем повод заявить о фальсификации. – Пауза. – Ну почему, почему ты не сказала? Еще вчера это была бы банальная ошибка, сегодня – повод для дисциплинарки.

Стажер, а это очевидно она, молчит. Даже дышит будто с трудом. Савелий глядит на нее не с ненавистью – с требовательной, безжалостной ясностью. Ждет.

Ждет. Ждет.

Наконец, вздыхает:

– Я не могу тебя прикрыть, если ты не понимаешь, за что тебя прикрывают.

– Грызть гранит науки тяжело. – Голос архивистки Маши звучит по-матерински заботливо, что редкость.

Савелий берет в руки документы и только тут замечает меня. Смотрит на полсекунды дольше, чем надо, слегка кивает и произносит вслух:

– Александра Дмитриевна.

Его пиджак расстегнут, галстук чуть ослаблен. Вид в целом уставший, но взгляд – как всегда: внимательный, неприятно цепкий.

Девушка-стажер пялится на Исхакова как на бога, со смесью восхищения и ужаса.

А я…

Я, вспоминая свои пятничные попытки флирта, вновь ощущаю себя дурочкой и киваю в ответ:

– Добрый вечер. Надо же. А я-то думала, вы появляетесь только в залах, где есть публика.

Савелий усмехается, будто приободрившись. В его глазах вспыхивает что-то вроде азарта.

– Вот видите, бываю и в архиве. Иногда нужно опуститься на уровень бумажной цивилизации. – Он подмигивает архивистке, и та миленько хихикает.

Да ладно. Маша?!

Я кладу подшивку на край стойки. Не улыбаюсь, но угол губ все же предательски дергается в попытке. Вот засранец.

Стажер Яна вежливо и громко здоровается, киваю и ей.

Большое искушение – проехаться по ее ошибке, ведь это его стажер и отвечать будет его адвокатская фирма. И он сам, разумеется. Я могла бы размотать ситуацию на молекулы и так отыграться за слезливое утро и отомстить за пятницу, но… сама недавно воспитывала пристава, поэтому… делаю вид, что ничего не слышала.

– Так что, вы здесь по делу или экскурсию проводите?

– Знакомлю молодняк с духом старого процесса. – Исхаков демонстративно громко вдыхает. – М-м-м. Чувствуете?

– Запах пыли? Картонных папок? Жженой сажи?.. – Последнее из-за тонера.

– Точно. Остатки доцифровой эпохи. Если серьезно, тут пахнет, как на моей первой работе. Только приятно тихо, не слышно воплей прокурора. – Савелий морщится.

Я тоже проходила практику в полиции – знакомо. Чтобы не улыбнуться, я принимаюсь заполнять строку в карточке, перепроверяю номер дела.

– Кричать тут никому не позволено, – веско замечает Маша.

И Исхаков ей подмигивает. Да боже!

Я сосредотачиваюсь на своей задаче, а Савелий, видимо успев разглядеть, как сильно я закатила глаза, подходит ближе. Опирается рукой о край стойки.

– На самом деле, Александра Дмитриевна, у нас небольшая учебная тревога. Яна решила, что ссылки обладают самоочевидной юридической силой, и упорно не признается. Не поделитесь судейской мудростью, раз уж нам повезло перехватить вас в подвале?

Я протягиваю Маше свой талон и возвращаюсь глазами к Яне:

– Легко. Запомните: страшно не то, что вы ошиблись, такое бывает, все мы люди. И поверьте, никто здесь не мечтает живьем сожрать юриста. Самое неприятное – это когда твоя ошибка уже в чужом решении. Больше всего на свете судьи ненавидят выглядеть глупо. С кем у вас?

Стажер краснеет еще сильнее:

– Тарасов.

Качаю головой:

– Тогда готовьтесь. Он будет помнить долго.

– Ну е-мое, – опускает голову Яна. – Мне капец.

– Да ладно, Савелий Андреевич точно придумает, как выкрутиться. Кстати, в первый месяц работы помощником я сослалась на судебный акт, который еще не был опубликован. Думала, провалюсь сквозь землю.

– Смело. – В голосе Исхакова проскальзывает… восхищение?

Он в восторге от моей дерзости? Или от того, что я спокойно признаю ошибки?

Наши глаза совершенно неожиданно встречаются. Дьявольские они у него. Опасные. Порочные.

Мое сердце начинает глухо гудеть. Я не понимаю, почему Савелий снова так смотрит на меня, – нагло, слишком лично, – и не могу сообразить, как реагировать.

Что ему надо от судейской мыши? Не серьги же мои его впечатлили.

Тоже хочет остроумно посмеяться? Так почему медлит?

Секунду мы сверлим друг друга взглядами, после чего я, словно напитавшись бешеным вниманием Исхакова, весело пожимаю плечами и щелкаю его словами по лбу:

– Ну, по крайней мере, он существовал. В отличие от вашего.

Савелий смеется. Коротко, низко, тоже весело.

Взгляд с меня так и не сводит. Я расписываюсь в журнале, но краем глаза-то вижу. О своей стажерке он позабыл напрочь, словно та не мнется за его спиной.

Деревенский выскочка.

Подпись выходит кривоватой.

Маша наконец вручает мне карточку. Я беру бумаги и отхожу к дальнему столу, чтобы сосредоточиться.

Исхаков вспоминает о Яне, дает ей пару распоряжений, и она проносится к лестнице, не забыв вежливо проститься со мной и Машей. Едва за ней закрывается дверь, Савелий снова подходит ко мне.

– Знаете, – говорит он вкрадчиво, – иногда я думаю, что вы – самая опасная женщина в этом здании.

– Зачем вы вообще обо мне думаете? – интересуюсь я у него совершенно ровно.

– Выпейте со мной кофе, Александра Дмитриевна, – просит Исхаков. И добавляет чуть тише, с оттенком почти человеческой слабости: – Умоляю.

Мои глаза округляются. Маши не видно – отошла.

Я здесь совсем одна, зажатая в угол двухметровым дьяволом.

Он уточняет:

– Всего одну чашку.

В груди взрывается паника, и меня накрывает волной необъяснимого жара. Тут же выпаливаю:

– Ни за что.

Это не просто «нет».

Это НЕТ.

Или даже: НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ.

Или даже: «Я лучше умру».

Категоричное. Резкое. Основательное «нет».

Словно звонкая пощечина по всему отполированному эго Исхакова.

На мгновение повисает тишина.

Маша медленно вздыхает где-то там вдали, а потом принтер начинает громко печатать.

Воздух становится гуще.

Савелий кладет свои бумаги на стол рядом с моими и бесцельно их листает.

Упертый гаденыш. Вы посмотрите только. Любой другой бы оскорбился и уже отвалил.

– Ладно, – говорит он. – Удачи вам с архивом.

Сдался? Я этого и добивалась, но победе почему-то не радуюсь. Какая непредсказуемая я дамочка.

– И вам удачи с делом, Савелий Андреевич. Постарайтесь не обольстить архивистку. Она замужем.

– Это никогда не было препятствием.

Что?!

Будто невзначай, но с точным прицелом Исхаков произносит:

– Кстати… – И замолкает.

Я вынужденно поднимаю взгляд. Мы смотрим друг на друга.

Принтер старательно печатает.

Маша снова вздыхает.

Савелий медлит. А у меня тело начинает гореть. Шея, грудь, руки. Он, как будто почувствовав это, скользит взглядом сверху вниз, до моей талии. Кофточку разглядывает? Плавно возвращается к подбородку. Чуть приоткрывает рот.

Я делаю то же самое.

Кожу очень сильно покалывает.

Надо было надеть водолазку.

Да боже мой, говори быстрее!

Я не могу так надолго задерживать дыхание, а ты стоишь слишком близко. И по-прежнему потрясающе пахнешь. Просто до слез волнующе. И я всей своей женской сущностью против воли и разума тебе симпатизирую.

Какой он высокий, боже ты мой! Разве такие высокие мужики бывают вне баскетбольных площадок? Руки большие, пальцы длинные. Кто его пустил на юридический факультет? Почему его не забрал под крыло какой-нибудь ушлый тренер?

– В пятницу я, кажется, немного… переиграл, Александра Дмитриевна.

Вновь возникает пауза.

Зачем он так странно произносит букву Р в моем имени?

Медленно вдыхаю, и его запах заполняет легкие.

Савелий слегка хмурится и продолжает:

– Не знаете, случайно, дошло ли до Гаянэ Юрьевны какое-то… альтернативное толкование нашей беседы?