Текст книги "Секретные операции абвера. Тайная война немецкой разведки на Востоке и Западе. 1921–1945"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sekretnye-operacii-abvera-taynaya-voyna-nemeckoy-razvedki-na-vostoke-i-zapade-1921-1945-47953.jpg)
Автор книги: Оскар Райле
Жанр: Зарубежная образовательная литература, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Пилсудский не оспаривал этого. Он даже подчеркивал, что считает Восточную Пруссию «неотъемлемой частью Германии». «Это я понимал еще будучи ребенком, господин министр, – сказал маршал и затем продолжал – Ведь мы еще детьми ездили с отцом с нашей литовской родины[11]11
Юзеф Пилсудский родился 5 декабря 1867 года в Зулове в Литве.
[Закрыть] через тогдашнюю русско – германскую границу в Восточную Пруссию. Часто там мы делали покупки к Рождеству. Это были незабываемые путешествия на санях через границу, разделявшую не просто две страны, а целых два мира. Настолько иной представлялась нам соседняя Восточная Пруссия, в которой все было на немецкий лад, даже мазуры, говорившие еще больше тогда на своем славянском диалекте, нежели теперь.
Нет, Восточная Пруссия, без всякого сомнения, немецкая земля. Таково мое убеждение с детства, для которого не требуется подтверждения никакими плебисцитами. Такое мое мнение можете открыто довести до ваших пруссаков для их успокоения, раз вы считаете политически необходимым подобное заявление, которое, несомненно, только обрадует моих внутриполитических противников».
Эти исторически значимые высказывания Пилсудского и Штреземана говорят сами за себя. Особого внимания заслуживает, однако, молчаливое признание Пилсудским того, что польская пропаганда против Восточной Пруссии ведется организациями, получающими поддержку польского правительства.
Далее в связи с этим представляется показательным, что маршал, хотя недвусмысленно и признал, что Восточная Пруссия – исконно германская территория, но то, что он больше не вернулся к этому заявлению, сделанному в начале разговора, должно было разрушить любую попытку к германо – польскому взаимопониманию, когда в немецкой прессе появлялись пропагандистские статьи, призывающие пересмотреть проблему коридора.
Для европейской ситуации в период напряженности 1927 года произошли еще два следующих события, достойных упоминания.
Генеральный консул Советского Союза в Данциге, доктор Калина, летом 1927 года развил бурную деятельность с целью расширить торговые отношения между СССР и Германией и Данцигом. Понятная реакция Советского Союза, после того как несколькими месяцами ранее Великобритания разорвала с ним отношения, а с Польшей он находился на грани разрыва. Советский Союз явно старался заручиться дружбой с Германией.
Не просто значимым, но прямо – таки пророческим оказалось заявление, сделанное бывшим итальянским премьер – министром Франческо Нитти летом 1927 года. Он сказал следующее: «Политика консервативного английского кабинета, защищающего все белые диктатуры в Европе и возмущающегося коммунистической диктатурой в России, еще на длительное время затянет любое позитивное решение. Сокращение вооружений и образование больших таможенных зон вообще не видны на горизонте.
Но при наличии духа ненависти, негодных традиций, диктатур, насилия и протекционизма все тщетно. Или Женева в будущем не сможет стать ничем большим, нежели только академией, центром интриг и статистическим бюро?
Будет ли у этого состояния упадка конец? Я знаю, что нужно надеяться и бороться за это, но человеческая глупость так называемых «цивилизованных» людей, к несчастью, столь огромна».
Таким образом, нельзя сказать, что в период между двумя войнами не хватало дальновидных умов и умных политиков. К сожалению, и до сих пор многое из того, что Натти представлялось желанным, пока что не достигнуто, в особенности сплочение европейских государств. К сожалению, в этом смысле перспективы на будущее в наши дни выглядят хуже, чем тогда. Тем временем опустившийся «железный занавес» удушил все надежды на возрождение объединенной Европы, в которую входили бы все без исключения европейские страны.
Случаи шпионажа в 1927 году
Естественно, в период напряженности секретные службы причастных стран развили бурную деятельность. Каждая из них старалась точно узнать, намечаются или уже развертываются и какие именно военные и политические мероприятия стран потенциального противника против их собственной страны.
В этих обстоятельствах секретным службам приходилось прикладывать большие усилия, нежели в спокойные периоды. Неоднократно, с течением времени, менялись и методы работы. Из управлений секретных служб, обычно чрезвычайно осторожных, неохотно дававших согласие на проведение слишком смелых операций, вдруг поступали указания, что на тайном фронте необходимо рискнуть, когда было нужно установить какие – то в высшей степени важные вещи.
Тогда, само собой разумеется, при такой практике потери резко возрастали. И в 1927 году все происходило именно так. Вот некоторые случаи шпионажа, которые подтверждают это.
1 июля 1927 года литовское военное министерство дало в прессе следующую информацию:
«Военный суд в Ковно вынес заключение против семи обвиняемых в шпионаже в пользу польского генерального штаба. Трое из них (в том числе и главарь Малковски, расстрелянный 30 июня) приговорены к смертной казни, двое других преступников осуждены на 15 и 14 лет каторжной тюрьмы. Двое обвиняемых оправданы».
Ничто так красноречиво не отражает тогдашнюю решимость Литвы всеми силами защититься от Польши, как этот приговор.
Отношения между Польшей и Советским Союзом в те дни хорошо иллюстрирует следующее шпионское дело: в сентябре 1927 года военный суд Варшавы приговорил штабс – капитана Микуту к 14 годам каторги. Впрочем, расследование этого дела показало, что Советский Союз ввиду критической ситуации рискнул множеством других ценных информаторов, чтобы получить как можно более точную информацию о тайных замыслах Польши.
Тайные сражения на невидимом фронте между Польшей и Германией в тот критический год также расширились и отличались ожесточенностью.
В апреле 1927 года органам абвера удалось схватить в Мариенбурге польскую шпионку Эльфриду Вильямовски. При ней оказались германские военные документы, подтверждавшие ее работу на польскую разведку. Дальнейшее расследование привело к аресту многих других лиц в Алленштейне. В результате была обезврежена опасная шпионская сеть, действовавшая против Восточной Пруссии.
Затем в тот год абверу в Шлезвиге удалось уличить в шпионаже в пользу Польши еще трех человек, рабочего Мализека, его сына и горнорабочего Флигеля. Оберландский суд в Бреслау в августе 1927 года приговорил Мализека с сыном к двум, а Флигеля к семи годам каторжной тюрьмы.
Дело польских поручиков Пионтека и Урбаняка
В 1920–х годах, когда в Польше все вновь и вновь раздавались угрозы в адрес Германии и выдвигались притязания на районы Восточной Пруссии и вольный город Данциг, рейх был вынужден считаться с вероятностью нападения своего восточного соседа. В связи с этим перед абвером среди прочих стояла задача постоянно уточнять, какие польские части дислоцируются в так называемом коридоре. Еще важнее для германского военного командования было прояснение того, какие польские части при мобилизации будут введены или подтянуты в район коридора и как они должны оперировать в случае начала войны против Германии.
Эта задача могла быть разрешена только в том случае, если бы абверу удалось получить доступ к секретным приказам на случай мобилизации соответствующих польских частей. Эти приказы, разумеется, хранились под строгой охраной в сейфах.
Первым офицером абвера, разрешившим эту сложную задачу, по меньшей мере в ее существенной части, был уже знакомый читателю обер – лейтенант Раух. Зимой 1925/26 года через посредника ему удалось установить контакт с польским поручиком Пионтеком, кадровым офицером одного кавалерийского полка и командиром эскадрона в Конице.
При сложных обстоятельствах на «зеленке» между Восточной Пруссией и Польшей состоялась встреча Рауха и Пионтека, принявшего предложение вести шпионаж в пользу Германии за высокое вознаграждение и пообещавшего доставать все секретные документы, которые ему будут доступны. Он запутался в долгах и остро нуждался в деньгах.
Пионтек сдержал свое обещание. Уже на следующую встречу он принес фотографии важных секретных документов. Но свидания на зеленой границе были затруднительны и небезопасны. Они происходили по ночам на пограничной полосе, одну сторону которой патрулировали немецкий, другую польский таможенники, охотившиеся на контрабандистов. Поэтому Раух решил провести следующую встречу в районе вольного города Данцига, куда Пионтек, не обращая на себя внимание, мог часто наведываться. Ведь много поляков, кто по делам, кто по личным надобностям, приезжали в Данциг или через него ехали в польский город Гдыню.
Раух попросил меня подобрать подходящее место для встречи с Пионтеком, принять участие в переговорах и прикрыть окрестности места встречи моими проверенными помощниками Бартом и Кригером.
Так в марте 1926 года я познакомился с Пионтеком – высоким, стройным блондином ослепительной внешности. Любой принял бы его за прусского офицера, носи он немецкую форму. К тому же Пионтек хорошо говорил по – немецки. Среди его предков были не только поляки, но и немцы. Я сразу же вспомнил об описанном выше деле унтер – офицера Коха. Как и тот, Поинтек тоже не обрел своей родины ни в Польше, ни в Германии.
Мое впечатление усилилось, когда Раух стал задавать вопросы о польской армии, ее организации и вооружении, а Пионтек без колебаний (если мог) отвечал на них. Он знал намного больше, нежели это содержалось в доступных ему секретных документах. Дело в том, что Пионтек имел хорошего друга, поручика Урбаняка, адъютанта командира полка в Торне, под командованием которого они оба служили. Урбаняк руководил секретной частью полка, кроме того, из личных разговоров со своим командиром знал то, что тому доводили до сведения в вышестоящих штабах.
Все это Пионтек рассказывал на беглом немецком, большей частью по собственному почину. Но и когда Раух задал вопрос, который следовало задать на этой стадии переговоров с точки зрения абвера, точнее, представляется ли ему возможным получить доступ к секретным документам, хранящимся в сейфе Урбаняка, Пионтек не колебался ни секунды. Он тотчас утвердительно ответил на вопрос, правда добавив, что ему потребуются большие ассигнования, нежели прежде, чтобы привлечь Урбаняка к сотрудничеству.
Одновременно Пионтек признал, что, несмотря на доходы, уже полученные им в качестве вознаграждения, он все еще в долгах. При обсуждении этого выяснилось, что Пионтек также открыто жил на широкую ногу, как и совершал предательство. У него было много подруг. Вероятно, он мог бы прельстить их молодостью и привлекательностью, не покупая дорогих подарков. Но, по всей видимости, здесь в нем проявлялась польская кровь. Пионтек любил женщин, вино, шумные застолья и беззаботно проматывал свое состояние и себя самого.
Мы оба – я и Раух – молча задумались, когда Пионтек все это откровенно рассказал нам. Сочувствие и участие проснулись в нас. Но Раух встряхнулся, взял себя в руки и согласился на повышение запрашиваемого Пионтеком гонорара, однако лишь в том случае, если ему удастся привлечь друга и сделать хорошо читаемые фотографии секретных документов, хранимых в сейфе Урбаняка. Пионтек был явно обрадован согласием и заявил, что он хороший фотограф – любитель, само собой разумеется, он сделает качественные фотографии секретных служебных бумаг.
Затем уточнили, какая камера у Пионтека, я обсудил с ним, какие дополнительные фотопринадлежности ему потребуются, чтобы при любых обстоятельствах снять пленки при правильной освещенности.
В заключение Пионтек получил от Рауха в качестве вознаграждения некоторую сумму в несколько тысяч рейхсмарок в польских банкнотах за прежнее сотрудничество и за предстоящую вербовку Урбаняка. Пионтек принял деньги и просиял. Несколько тысяч рейхсмарок тогда были приличной суммой, на которую можно было неплохо жить несколько месяцев как в Польше, так и в Германии. Раух не преминул после передачи денег призвать Пионтека к повышенной осторожности и посоветовать ему расплатиться с долгами не одним махом, а главным образом избегать трат, привлекающих к себе внимание. В маленьком гарнизонном городке Конице легко попасть под подозрение.
Пионтек в радостном расположении духа, не обращая внимания на эти серьезные слова, схватил один из трех стаканов с красным вином, которые только что Раух поставил на стол, и воскликнул: «Да здравствует жизнь! И за ваше здоровье, господа!» После того как одним духом опустошил стакан и похвалил вино, он заверил, что, само собой разумеется, будет осторожен, у него нет никакого желания прежде времени расставаться с жизнью.
В радостном настроении и беззаботно Пионтек распрощался. Уже через полтора месяца он снова появился в Данциге, чтобы передать Рауху о согласии его товарища Урбаняка на сотрудничество. В качестве доказательства он выложил негатив фотопленки, на которой – хорошо читаемой – были засняты польские документы. Пионтек сам проявил ее на своей квартире и объяснил, что это документы из сейфа его кавалерийского полка. Раух после тщательного изучения признал, что это действительно важные секретные документы, которые прежде никогда не попадали ему в руки. Он не смог скрыть радости по поводу такого успеха. Явно воодушевленный этим, Пионтек заметил: «Чистая работа, не так ли? Правда, вы должны заплатить мне несколько больше, чем прежде. Урбаняк хочет получить больше, чем я ему предлагал».
Раух отсчитал ему на тысячу рейхсмарок польскими банкнотами больше, нежели в прошлую встречу в Данциге. Кроме того, он согласился доплатить за предлагаемые документы еще две – три тысячи рейхсмарок, если Пионтек пообещает, что он и его друг Урбаняк и впредь будут вести себя крайне осмотрительно. Тот пообещал.
Затем за стаканом красного вина обсудили, когда можно будет снова встретиться, где провести следующие переговоры, фотографии каких документов из сейфа Урбаняка желательны в первую очередь и многое другое.
В течение 1926 года произошло еще много встреч с Пионтеком в Данцигской области. Он и Урбаняк выдали все без остатка доступные им секретные документы. Сверх того, они устно давали ценную информацию о секретных замыслах польских штабов, отвечая на вопросы Рауха. Отделение абвера выразило благодарность Рауху за установление контакта и его умную и успешную разработку.
Но в начале ноября 1926 года я получил от одного информатора донесение, что Пионтек и Урбаняк в Польше подозреваются в шпионаже. Пионтек все – таки обратил на себя внимание польской контрразведки чрезмерными тратами и безумными, расточительными историями с женщинами.
У меня были все основания срочно встретиться с Раухом и обсудить с ним, что мы сможем сделать для защиты столь ценного для абвера источника[12]12
Информаторы или агенты, поставляющие секретные сведения или документы, на профессиональном жаргоне в абвере еще назывались источниками.
[Закрыть], поскольку информатор Кокино, от которого я получил донесение, был польским комиссаром полиции и сам работал в польской контрразведке. Хотя он год назад согласился на сотрудничество с абвером лишь потому, что на него надавили двое моих данцигских коллег, но за этот период он достоверными донесениями подтвердил, что заинтересован в нашей дружбе и в дополнительном заработке к своему окладу.
В результате нашего с Раухом обсуждения мы решили отправить по запасному каналу, установленному нами с Пионтеком на случай крайней необходимости, ему сообщение, что он находится в опасности, поэтому должен соблюдать меры чрезвычайной осторожности и по крайней мере полгода не появляться в Данциге. Как только опасность минует, мы дадим ему знать, но не ранее.
Это предупреждение Пионтек получил совершенно точно. После этого несколько месяцев мы ничего не слышали ни о нем, ни от него. Но в январе 1927 года он вдруг неожиданно появился в Данциге. Вести о своем приезде он не передавал, но ему удалось разыскать меня. Через два часа Раух, извещенный мной по телефону, был на месте.
Пионтек снова привез пленку с фотоснимками очень ценных секретных польских документов, зашитых в подкладку его пальто.
Раух все – таки упрекнул Пионтека за его действия вопреки нашим указаниям, провоцирующие опасность ареста, что совсем нежелательно для нашей службы. Арест крупного шпиона для страны, на которую он работает, всегда двойная потеря. Во – первых, заказчик теряет ценный, иногда незаменимый источник, во – вторых, государство, изобличившее крупного предателя, полностью использует случай с точки зрения пропаганды и для усиления мер безопасности.
Пионтек приехал в Данциг вопреки нашим распоряжениям потому, что у него опять возникли денежные затруднения. Наши настоятельные призывы и ссылки на то, что он находится в серьезной опасности, не оказали на него никакого воздействия. Легкомысленно он заявил, что чувствует себя абсолютно уверенно. Полиция против него, уважаемого офицера[13]13
Положение офицера в те времена в Польше было очень высоким. Гордость и отвага – главные качества польского офицера той эпохи. Но многие из них, как Пионтек и Урбаняк, к тому же свысока относились к другим сословиям и коренному еврейскому населению.
[Закрыть], не может ничего сделать.
К сожалению, мы не могли открыть Пионтеку, из каких источников у нас информация, что польская служба контршпионажа заинтересовалась им и Урбаняком. Но Раух и я, вместе, попытались объяснить, что ему ни под каким видом нельзя приезжать в Данциг, пока мы не дадим знать, что опасность миновала.
Пионтек при расставании по – настоящему задумался. Я отправил своих помощников опекать его, пока он не покинул Данциг. Они не заметили ничего подозрительного, что могло бы вызвать опасения. По всей видимости, агенты польской службы контршпионажа не следили за Пионтеком в Данцигской области. На этот раз вроде бы все обошлось. Но больше мы Пионтека не видели.
Два месяца спустя ему снова потребовались деньги. Он отснял новые секретные документы, которые ему смог предоставить его друг Урбаняк, и в конце марта отправился в Данциг. Об этом Раух и я узнали не от него, а из публикаций в польской прессе о произведенном аресте Пионтека и Урбаняка. Пионтека, собиравшегося пересечь границу в направлении Данцига, арестовали. За подкладкой его пальто нашли пленки с секретными документами, ставшие неоспоримым доказательством сообщничества Урбаняка, что окончательно решило и его участь.
4 апреля 1927 года торнский военный суд заслушивал дело против Пионтека и Урбаняка. Обоих приговорили к разжалованию, увольнению из армии, лишению гражданских прав и смертной казни через расстрел. Корпусной командир, генерал Бербецки, утвердил приговор, а президент страны не подписал прошения о помиловании.
Приведение в исполнение приговора последовало вечером того же дня в одном из фортов крепости Торна. Приговоренные сами вырыли себе могилы. Первым казнили Урбаняка. Пионтек должен был наблюдать, как расстреливают его друга и тот падает в могилу. Затем пришла его очередь. Согласно приговору, это было дополнительное наказание Пионтеку за то, что он склонил Урбаняка к предательству.
Польская пресса в те дни долго и подробно писала об этом шпионском деле и в деталях о казни. Но, несмотря на эти устрашающие воздействия, и в дальнейшем нередко удавалось склонять к сотрудничеству польских офицеров и других носителей государственных тайн.
Другие источники абвера в Польше – пан Скупой[14]14
Скупым этого агента назвали за его непомерную жадность.
[Закрыть] и источник Кокино
Абвер тяжело переживал провал Пионтека и Урбаняка. Агенты, имевшие доступ к военным штабам противника, шли на вербовку не каждый день. Но, по счастью, всего через несколько недель после казни шпионов мне удалось установить контакт с одним польским офицером, служившим в штабе корпуса в Лодзи. Его не напугала трагедия обоих польских поручиков, а, наоборот, подтолкнула принять предложение одного из общих знакомых побеседовать.
Возможно, именно описание в прессе дела Пионтек – Урбаняк укрепило его в решении поехать на встречу в Данциг и заработать на продаже секретных документов. Ибо польские газеты также упоминали, что Пионтек на шумные застолья с шикарными женщинами и дорогостоящие приобретения выбрасывал деньги, получаемые им в Данциге от германской военной разведки.
Когда появился гость, ожидаемый мной с таким напряжением, я был поражен. Передо мной стоял маленький невзрачный человечек, но лицо его выражало энергию, и взгляд серых глаз смотрел умно. Что он умен и хитер, вскоре выяснилось в ходе нашей беседы.
Человек – позднее мы назвали его пан Скупой – не привез никаких документов. Во – первых, он хотел установить со мной надежный, иссключающий возможность провала контакт. Во – вторых, – что было для него важнее всего – он хотел обсудить со мной вопрос вознаграждения, которое он желал получать за определенные поставки товара.
Одно мгновение я думал, что имею дело с дезинформатором или провокатором, когда пан Скупой заговорил о секретных документах, которые он будто бы в состоянии достать. Якобы у него есть доступ даже к подготовленным приказам на случай мобилизации и таблицам штаба своего корпуса, утверждал он. Поскольку я уже держал некоторые секретные документы, касавшиеся польской армии, то мог профессионально задавать уточняющие вопросы. К моему удовлетворению, пан Скупой отвечал на них и даже проявлял удовольствие от моей осведомленности. Профессионалы понимают друг друга лучше, считал он.
Окончательное согласие дать Скупому я не мог. Но я был уполномочен пообещать ему две – три тысячи рейхсмарок в польской валюте на тот случай, если первая его поставка с виду будет выглядеть как подлинная и отвечать интересам нашей службы. Скупой торговался ловко и долго о цене, словно от этого зависела вся его жизнь. Наконец мы сошлись, и он, довольный, уехал.
В последующее время–1927–1929 годы – Скупой появлялся регулярно каждые три – четыре месяца и доставлял все доступные ему секретные документы. Среди них были и обещанные им мобилизационные таблицы. Каждый раз, когда я затем выдавал ему вознаграждение, он очень медленно и неторопливо пересчитывал купюры. Сама персонифицированная скупость сидела передо мной!
Когда после первой поставки выяснилось, что в лице Скупого мы располагаем очень важным источником, для помощи мне подключили сотрудника сектора I[15]15
В ту пору при отделах абвера было всего лишь два сектора: сектор I по военной и военно – политической разведке стран потенциального противника; сектор III занимался контршпионажем.
[Закрыть] в Восточной Пруссии. До сих пор я работал со Скупым один с глазу на глаз. Представлялось просто необходимым подключить еще одного сотрудника абвера, могущего далее вести ценного источника в случае, если бы я заболел или по каким – либо иным причинам не смог прийти на встречу со Скупым.
В тот период в Восточной Пруссии и Данциге задача выстраивать шпионскую сеть в Польше для военной и политической разведки была поручена только троим. Если обер – лейтенант Раух из Мариенбурга, а я из Данцига пытались решить эту задачу, то и сотрудник сектора I отдела абвера по Восточной Пруссии в Кёнигсберге работал над тем же поручением. Кроме того, он являлся экспертом по всем входящим донесениям относительно иностранных армий и военно – воздушных сил. Этот третий сотрудник – Ганс Горачек, служивший без перерыва в абвере до самого конца войны в 1945 году и дослужившийся до звания подполковника, – и был направлен в помощь мне в деле Скупого. Вместе с ним мы начали и провели очень много операций абвера, по – товарищески одинаково делили удачи и поражения.
Я был рад, что Ганс, как звали его друзья, принимал участие в переговорах с паном Скупым, все время клянчившим денег. У Ганса уже был опыт в ведении тайных контактов. Кроме того, он хорошо подходил для переговоров с информаторами и агентами, поскольку его, обладавшего великолепной выдержкой, было непросто вывести из равновесия. Он сумел деловито и уверенно поставить Скупого на место. При этом Ганс не был ни в коей мере ни холоден, ни циничен. Благодаря отличному самообладанию он быстро оценил ситуацию. Его доброжелательный ровный характер не позволял и предполагать, что он способен сформулировать нечто оскорбительное.
И Скупой довольствовался тем, что отныне им занимаются двое представителей абвера. В дальнейшем он доставил немало доступных ему польских секретных документов. Тогда возросло и его вознаграждение. Когда однажды он тщательно пересчитывал гонорар за очередную порцию документов, я сфотографировал его. Он настолько углубился в это занятие, что даже не услышал щелканья камеры. Алчность и скаредность явственно проступали на его лице. Если бы Мольер знал нашего Скупого, его Скупой был бы еще более захватывающим и потрясающим персонажем!
До конца 1928 года все шло по плану. Скупой регулярно являлся на встречи, приносил материал и огребал за это свои деньги. Мы часто меняли места встреч и соответственно предпринимали все необходимые меры предосторожности, так что в Польше против Скупого не возникало подозрений. Но однажды он не явился. Вскоре после этого пришло письмо, написанное разработанной специально для него тайнописью, в котором он сообщал, что более не собирается сотрудничать, поскольку достаточно заработал!
Что тут было делать? Секретные службы неохотно выпускают людей, попавших к ним в руки и поставляющих ценную информацию. Если они хотят прекратить работу, на них пытаются оказать давление для продолжения сотрудничества. К такому решению пришли и в отделе абвера в Восточной Пруссии. Итак, составили соответствующее письмо и тайным каналом переправили Скупому. Он совершенно ясно представлял себе, что его ожидает смертный приговор, если абвер решит подбросить в руки польских служб доказательства его предательской деятельности. Несмотря на это, письмом он ответил буквально следующее: «Я же знаю, что имею дело с немецкими офицерами, а не шантажистами. Еще раз большое спасибо…» Информатор рассчитал точно: абвер не стал ничего против него предпринимать.
Скупой – редкий из крупных шпионов, который предательством заработал себе состояние и с умом вложил его. Позднее абвер выяснил это через своих доверенных лиц. Но нажитое предательством состояние Скупого в конце концов снова исчезло. Во время германо – польской кампании 1939 года его имение было полностью разрушено. Но сам он уцелел. Это Ганс Горачек лично установил на месте во время войны.
Кокино и другие источники
Инцидент «контакта со Скупым» чувствительно ударил по абверу. Между тем Раух, Горачек и я после провала польских поручиков Пионтека и Урбаняка не сидели сложа руки. Нам удалось в 1928–1929 годах найти в Польше новые источники, то есть завербовать новых людей для секретной работы. И другие коллеги по абверу в Бреслау, Берлине и Штеттине успешно устанавливали контакты.
К сожалению, большинство документов по работе абвера того периода утрачены. О множестве контактов, происходивших в то время, будет далее рассказано несколько примечательных эпизодов.
В мою тогдашнюю сеть информаторов среди прочих входил и уже упомянутый польский комиссар полиции в Торне, которому абвер присвоил псевдоним Кокино. Торн – административный центр воеводства Поморья, и Кокино служил там в одном из отделов местной полиции. В 1920–х годах под предлогом уголовно – полицейских дел он нередко наведывался в Данциг.
Фактически между Данцигом и Польшей существовало корректное сотрудничество в борьбе с тяжкими и профессиональными преступлениями. В те годы многие преступники после совершения преступления в Польше пытались сбежать за границу через Данциг, в который можно было попасть без длительного оформления выездных документов. Многие карманники и международные мошенники, избиравшие полем своей деятельности Германию, Францию, Великобританию или северные страны, были схвачены в Данциге и выданы Польше. В этой чисто криминально – полицейской сфере, насколько мне известно, никогда не возникало никаких трений между Польшей и вольным городом Данцигом.
Однажды Кокино обратил на себя внимание данцигского уголовного полицейского тем, что тот поддерживает в районе гавани отношения с личностями, подозревающимися в нелегальной торговле наркотиками. Очень быстро наблюдение за Кокино дало основание для подозрения, что он участвует в наркоторговле. Но решающих улик еще не было. Но вероятно, на основании следственных данных соответствующий судья мог выдать ордер на его арест.
При таком положении вещей двое коллег, находившихся со мной в дружеских отношениях, решили пригласить Кокино пообедать и при этом неожиданно объяснить ему, что он находится перед выбором между работой на абвер или арестом за торговлю наркотиками.
Кокино окаменел, сраженный, когда перед ним это открылось. Однако ему не потребовалось много времени на обдумывание. Уже через несколько секунд после шока он дал свое согласие на сотрудничество с разведкой, если за это что – нибудь заработает. Кокино утверждал, будто у него много долгов, с которыми ему нужно расплатиться. В действительности же он согласился в основном из страха потерять свое место, если в Данциге против него возбудят уголовное дело.
Кокино выполнял для абвера ценную работу, в первую очередь донося о возникавших подозрениях против определенных лиц, имевших связь с германской разведкой. Благодаря этому некоторые информаторы абвера смогли уберечься от ареста службой польского контршпионажа.
Кокино за вознаграждение долгие годы оказывал неоценимые услуги. Внезапно он бесследно исчез. Абвер не смог прояснить тайну его дальнейшей судьбы. Неподтвержденные донесения свидетельствовали, будто бы его разоблачил польский контршпионаж и уничтожил без суда и следствия.
Положение на тайном фронте в 1929 году
Служба военной разведки Польши сумела первое десятилетие своего существования лучшим образом использовать для того, чтобы выстроить мощную организацию и основательно обучить своих сотрудников. Сверх того, ей удалось углубить сотрудничество с разведками западных держав, которое началось в 1919 году, в особенности в направлении разведки в Советском Союзе.
Разведка польской военной секретной службой Германии в 1929 году, как и прежде, велась главным образом из филиалов в Познани и Бромберге. Но между тем создавались новые отделения, например в Диршау и Гдыне. Они в основном работали против Восточной Пруссии и Померании.
Польская разведка в 1920–х годах значительно усилила и свою данцигскую резидентуру. В 1927 году дипломатическое представительство Польши в Данциге на запрос Верховного комиссара Лиги Наций отвечало, что в их военном отделе служат девять военных, включая офицеров. Но кроме того, уже тогда на складе боеприпасов на Вестерплатте служило три офицера, 20 унтер – офицеров и 65 рядовых. К этому добавлялось то, что большая часть польского военного флота постоянно стояла в Данциге. Благодаря этому у польской разведки было много благоприятных возможностей тайно доставлять своих людей и агентов в район вольного города и нелегально внедрять их; не в последнюю очередь в само дипломатическое представительство Польши, которое насчитывало свыше 100 сотрудников, которых данцигские власти не имели права ни контролировать, ни досматривать.
Помимо майора Зикона, упомянутого в начале книги, в те годы в Данциге появились новые представители польской секретной службы. Среди них офицеры: Горовски, Рознер, Грунвальд и Бендер, обращавшие на себя внимание главным образом плохой маскировкой при вербовке людей. Нередко вербуемые представителями польской разведки являлись к данцигским властям и делали заявление. Тогда я и мои помощники могли установить вербовщика.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?