Читать книгу "Громов. Сталинград."

Он думал про Рябинина.

Не про смерть – про примус. Про то как тот сидел над ним час с видом человека для которого это не сложно. Наверное дома, в Тамбовской области, у него было много таких примусов и много такой работы – что-то сломалось, он починил, пошёл дальше. Обычная жизнь.

Теперь жена напишет что мужа нет. Или Завьялов напишет раньше.

Он достал книжку, открыл в темноте на ощупь. Нашёл страницу – первую, единственную запись. Провёл пальцем по буквам, не читая. Закрыл.

Самохин – это было первое имя которое он запомнил здесь, со слов Грачёва, ещё в первый день. Тогда не записал – не было книжки. Теперь записал бы.

Он открыл снова, нашёл место под Рябининым. Написал в темноте, не видя букв:

Самохин. Октябрь 1942.

Почерк наверняка был кривой – темно, не глядя. Но это не имело значения. Имело значение что написал.

Закрыл, убрал.

Грачёв что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок.

За стеной был тихий ноябрь – без взрывов, без стрельбы, просто холод и темнота и город который держался.

Он уснул.

Утром Грачёв нашёл в развалинах соседнего дома немецкую листовку – большую, на русском, с картинкой. Принёс, показал.

Он взял, посмотрел. Листовка обещала плен, еду, сохранение жизни – стандартный текст, он видел такие. Картинка изображала советских солдат которые сдаются и выглядят при этом почти счастливыми.

– Что с ней делать? – спросил Грачёв.

– Бартошу отдай. На растопку.

– А если... – Грачёв помялся. – Если кто-то всерьёз подумает?

Он посмотрел на Грачёва.

– Ты думаешь?

– Нет. Я просто – вдруг кто-то другой.

– Кто думает – тот и без листовки думает. А кто не думает – тому листовка не нужна.

Грачёв кивнул. Подумал ещё.

– А ты – ты думал когда-нибудь? Что лучше бы...

– Нет, – сказал он.

– Никогда?

– Никогда.

Это была правда. Он думал про многое – про то что делает и зачем, про людей рядом, про войну которая идёт и кончится не скоро. Но про то чтобы иначе – нет. Не потому что не мог, а потому что не было куда. Здесь была работа. Это пока было достаточно.

Грачёв взял листовку, понёс Бартошу.

Через пять минут листовка горела в печке.

После обеда он снова достал книжку.

Сидел у стены, смотрел на две записи. Самохин и Рябинин – один которого он не знал совсем, только имя, другой которого знал немного. Оба теперь здесь, на одной странице, в одном кривом почерке который был не его.

Он подумал что книжка заполнится. Не сейчас – но заполнится. Здесь долгая война, и людей рядом много, и не все дойдут.

Закрыл книжку.

Снаружи начинался снег – он слышал как изменился звук, стало тише и мягче. Ноябрь укрывал город.

Бартош вошёл, снял шапку, отряхнул снег.

– Снег, – сказал он зачем-то.

– Вижу, – сказал Бартош. Повесил шапку, сел. – Завтра Карасёв говорил – опять куда-то пойдём.

– Куда?

– Не сказал. Утром узнаем.

Он кивнул.

Завтра так завтра. Сейчас был тихий вечер, снег за стеной, Бартош напротив. Грачёв скоро вернётся с поста – придёт замёрзший, попросит кипятку, расскажет что видел или не видел. Тюрин будет молчать. Митька что-нибудь скажет невпопад и смутится.

Это была его группа. Не идеальная, не особенная – просто его.

Он это понял только сейчас, сидя у стены с записной книжкой в кармане.

Принял как факт – спокойно, без усилия.

За стеной шел снег.

Глава 6

Глава 6

Улица закрылась на третий день.

Сначала это было просто неудобство – другой маршрут, крюк через развалины склада, лишние десять минут. Потом стало понятно что это не случайно: двое убитых из соседнего взвода, оба на одном и том же участке, оба в голову, оба в первой половине дня когда солнце стояло с востока и давало тень определённым образом.

Работал снайпер.

Карасёв доложил наверх, получил ответ что разберутся, разбираться никто не пришёл. Через сутки третий – боец из их отделения, не из его группы, шёл по краю улицы и думал что прижимается к стене достаточно. Не достаточно.

– Закрываем улицу, – сказал Карасёв на совещании. – Никто не ходит.

– Тогда нам отрезан подход к третьей позиции, – сказал он.

– Знаю. Пойдём в обход.

– Обход – это открытый пустырь триста метров.

– Знаю, – повторил Карасёв. Голос у него был ровный, без раздражения. – Другого варианта нет.

Он не стал спорить. Другого варианта было два, но один из них предполагал что кто-то идёт охотиться на снайпера в одиночку, а это был разговор который с Карасёвым лучше не начинать – не потому что лейтенант откажет, а потому что не откажет и захочет послать кого-то другого или пойти сам.

После совещания он пошёл смотреть на улицу.

Он наблюдал два часа.

Стоял в развалинах дома напротив – там где раньше был первый этаж, теперь просто груда кирпича с остатками стен. Смотрел на улицу, на дома по другую сторону, на окна, на то как падает свет.

Снайпер работал с востока – это было ясно по тому как лежали тела, по направлению входных ранений. Восточная сторона улицы – четыре дома, каждый в той или иной степени разрушен. Окна разные, этажи разные.

Он смотрел и думал как снайпер.

Хорошая позиция должна давать сектор, укрытие, путь отхода. Сектор у всех четырёх домов был плюс-минус одинаковый – улица простреливалась с любого. Укрытие – у второго дома хуже, там стена обвалилась с фасадной стороны. Значит второй маловероятен.

Третий и четвёртый – оба подходят. Но четвёртый дальше, метров на сорок, при той точности которую показывал снайпер – дальше не нужно. Незачем усложнять себе работу.

Третий дом. Второй или третий этаж – первый слишком близко к земле, четвёртый и выше – угол вниз становится неудобным для длинной работы.

Окна второго этажа третьего дома – три штуки. Центральное разбито полностью, крайние частично. Снайпер не будет работать из разбитого окна – силуэт виден, дует, неудобно. Из частично разбитого – можно, если встать правильно.

Правое крайнее окно второго этажа третьего дома.

Он смотрел на это окно ещё полчаса. Ничего не увидел – снайпер не работал сейчас, или работал в другом месте, или просто ждал. Это было неважно. Позиция была определена с достаточной вероятностью.

Теперь нужно было думать как туда добраться.

Добраться напрямую было нельзя – улица простреливалась. В обход – через соседний квартал, потом дворами, потом через дом с севера. Это давало выход на тыльную сторону третьего дома – там где не было окон выходящих на улицу, там где снайпер не смотрел.

Он прикинул маршрут. Минут двадцать туда, если осторожно.

Потом нужно было подняться внутри дома на второй этаж, найти нужную комнату, встать так чтобы видеть снайпера прежде чем снайпер увидит его. Это была задача без гарантий – он мог ошибиться с позицией, снайпер мог уже уйти, могло быть что угодно.

Но вероятность была достаточной.

Он вернулся в подвал, взял винтовку, проверил. Патроны – пять в магазине, ещё десять в подсумке. Больше не нужно.

Бартош сидел у стены.

– Куда? – спросил он.

– Пройдусь.

Бартош смотрел на него – на винтовку, на то как он проверил затвор.

– Один?

– Один.

– Карасёв знает?

– Нет.

Бартош помолчал.

– Долго?

– Не знаю. Если к ужину не вернусь – скажи Карасёву что ушёл на наблюдение.

– А если совсем не вернёшься?

– Тогда скажи что ушёл на наблюдение и не вернулся.

Бартош смотрел на него ещё секунду. Потом взял кисет, стал сворачивать самокрутку.

– Иди, – сказал он.

Маршрут занял двадцать пять минут – он шёл осторожно, не торопился.

Соседний квартал был тихий, дворы пустые. Дом с севера – он прошёл через первый этаж, там было несколько убитых, старых, снег через выбитые окна занёс их наполовину. Он обошёл, вышел в следующий двор.

Тыльная сторона третьего дома – четыре окна первого этажа, все выбиты. Он влез через ближайшее.

Внутри было темно и холодно. Коридор, двери, лестница. Он поднялся на второй этаж медленно – ступеньки деревянные, скрипят, он шёл у стены, там где надёжнее.

Коридор второго этажа – три двери. Правая крайняя – та что выходила окнами на улицу.

Он остановился у двери. Прислушался.

Тишина. Ни голосов, ни движения, ни дыхания. Либо там никого, либо кто-то очень умеет молчать.

Он открыл дверь медленно – на сантиметр, два, пять. Смотрел в щель.

Комната. Кровать без матраса, шкаф опрокинутый, стекло на полу. У правого окна – никого. Он толкнул дверь шире, вошёл низко, сразу к стене.

Никого.

Он выдохнул. Подошёл к правому окну – осторожно, не вставая в проём, сбоку. Посмотрел.

Улица внизу и наискосок – именно тот участок где работал снайпер. Позиция была правильная. Просто снайпера здесь сейчас не было.

Он осмотрел подоконник.

Царапины на краске – свежие, от упора. Гильза в углу – одна, закатилась под батарею. Он поднял: 7,92 мм, немецкая, маузер. Свежая, стреляная недавно.

Значит здесь. Значит он не ошибся.

Снайпер просто ушёл – вероятно на ночь, или сменил позицию временно. Придёт.

Он сел у стены, напротив окна, так чтобы видеть дверь и окно одновременно. Положил винтовку на колени.

Стал ждать.

Ждать он умел.

Это было отдельное умение – не просто сидеть, а сидеть так чтобы тело не затекало и голова оставалась ясной. Он дышал ровно, не думал ни о чём конкретном, просто слушал. Дом скрипел – ветер, мороз, старые балки. Снаружи изредка – далёкий выстрел, потом тишина.

Через час – шаги.

Тихие, осторожные, по лестнице. Один человек, лёгкий, двигается медленно. Он не шевелился.

Дверь открылась.

Немец был молодой – лет двадцати, не больше, невысокий, в белом маскхалате поверх шинели. Нёс снайперскую винтовку с оптикой, за плечом. Вошёл, закрыл дверь, начал разворачиваться к окну – и увидел его.

Секунда.

Немец смотрел на него. Он смотрел на немца.

Потом немец потянулся к винтовке – движение быстрое, профессиональное, он явно умел – но винтовка была за плечом, на ремне, и пока тот её снимал прошло достаточно времени.

Один выстрел.

Немец осел у стены. Медленно, как оседают когда ноги перестают держать.

Он сидел неподвижно ещё минуту – слушал. Тишина. Никто не бежал, никто не кричал. Один был.

Встал. Подошёл.

Молодой – он и с расстояния видел, а вблизи тем более. Наверное хороший снайпер – хорошие снайперы долго не живут на этой войне, потому что обе стороны их ищут. Этот продержался достаточно чтобы убить троих.

Он забрал оптику – хорошая вещь, цейсовская, пригодится. Ничего больше не тронул.

Вышел тем же путём – через тыльную сторону, дворами, соседним кварталом.

В подвале Бартош был на том же месте – сидел, читал своего Чехова. Поднял взгляд.

Он поставил винтовку, снял шинель.

– Оптику принёс, – сказал он. Положил на стол.

Бартош посмотрел на оптику. Потом на него.

– Улица открыта?

– Открыта.

Бартош кивнул. Вернулся к книжке.

Грачёв сидел в углу, чинил что-то. Посмотрел на оптику, на него, снова на оптику.

– Это откуда?

– Нашёл.

– Где?

– В третьем доме.

Грачёв смотрел на него – с тем выражением с которым смотрят когда понимают что ответ неполный но полного не будет.

– Ладно, – сказал он наконец.

Он сел к печке. Было холодно – пока шёл назад, пока ждал в промёрзшей комнате, тело выстудилось, и теперь тепло возвращалось медленно, от рук к плечам.

Митька принёс кипяток – молча, просто поставил рядом кружку. Хороший жест.

Он взял кружку, грел руки о жестяные бока.

Думал про молодого немца – про то как тот открыл дверь, увидел его, потянулся к винтовке. Рефлекс, не трусость. Хороший рефлекс, просто не достаточно быстрый.

Он не думал про это долго. Просто отметил и отпустил – как отпускают то что уже случилось и изменить нельзя.

Завтра Карасёв скажет что улица открыта и удивится как это вышло само собой. Он скажет что не знает.

Кипяток согревал руки.

За стеной был тихий вечер, почти без стрельбы.

***

Немцы пошли в ночь с пятницы на субботу.

Не большая атака – просто давление, щупали где слабее. Несколько часов перестрелки, потом отошли. К двум ночи всё стихло. Убитых у них не было, раненых двое – оба легко, Зоя перевязала на месте и отпустила обратно.

Зоя оказалась здесь потому что санчасть в ту ночь переезжала – немцы накрыли старый подвал двумя минами, никого не задело, но стало ясно что там оставаться нельзя. Она пришла с санитаром и ящиком перевязочного материала, разобралась с ранеными, осталась ждать пока за ней придут из нового места.

Ждать пришлось долго.

К трём ночи подвал был тихий – все кто мог спал, часовые снаружи, он у печки. Она сидела на ящике напротив, разбирала что-то в своей сумке – проверяла запасы, перекладывала, делала пометки в маленьком блокноте.

Он смотрел на огонь.

Молчали долго – не потому что не о чём говорить, а потому что молчать было нормально. Это он про неё уже знал: она не заполняла тишину.

– Ты не спишь, – сказала она наконец. Не вопрос.

– Нет.

– Обычно после боя спят.

– Не всегда.

Она сделала пометку в блокноте.

– Болит что-нибудь?

– Нет.

– Тогда почему?

Он подумал.

– Думаю.

– О чём?

– О разном.

Она закрыла блокнот, убрала в сумку. Посмотрела на него – спокойно, без того профессионального прищура с которым смотрела на раненых.

– Я тоже не сплю после боя, – сказала она. – Обычно.

– Давно?

– С августа.

Он кивнул. С августа – она уже говорила. Три месяца значит уже не спит после боя. Привыкла не спать.

– Помогает что-нибудь? – спросил он.

– Работа. Если есть работа – лучше. Если нет – – она чуть пожала плечами. – Просто ждёшь пока пройдёт.

– И проходит?

– Каждый раз. Пока.

Они помолчали ещё.

Печка потрескивала – дрова были сырые, горели неохотно. Он подкинул ещё одно полено, пламя занялось чуть веселее.

– Тебя как зовут? – спросила она. – Я помню – Коршунов. А имя?

– Алексей. Лёша.

– Я помню, – сказала она. – Просто хотела спросить сама. – Пауза. – Меня все зовут Зоя. Не Зоя Ефимовна, просто Зоя. Здесь отчество как-то странно.

– Да.

– До войны по-другому было. – Она смотрела на огонь. – Я заканчивала второй курс медицинского. Меня там все звали по имени-отчеству – преподаватели, пациенты на практике. Казалось важным.

– А теперь?

– Теперь нет. – Не с горечью – просто констатировала. – Теперь важно другое.

– Что?

Она подумала.

– Чтобы руки не тряслись.

Он посмотрел на её руки – они лежали на коленях, ровные, неподвижные.

– Не трясутся.

– Сейчас нет. – Она убрала руки, сложила на груди. – В начале тряслись. Первые недели. Потом перестали.

– Это хорошо или плохо?

– Хорошо для работы, – сказала она. – Для всего остального – не знаю.

Он понял что она имеет в виду.

Руки которые не трясутся – это привычка. Привычка приходит когда делаешь что-то много раз и перестаёшь каждый раз заново к этому привыкать. Это было то же самое что он чувствовал или не чувствовал когда входил в комнату где были немцы – не страх, не азарт, просто работа. Руки не тряслись потому что давно не тряслись.

– Ты боишься? – спросила она.

Вопрос был прямой, ночной. Такие вопросы задают когда темно и тихо и рядом нет посторонних.

– В бою – нет, – сказал он.

Она смотрела на него.

– Совсем?

– Совсем.

– А до?

– До – думаю. Оцениваю. Это не страх.

– А что?

– Расчёт.

Она помолчала.

– А это плохо – что не боишься?

Он не ответил сразу. Думал честно – не про то что правильно сказать, а про то что правда.

– Не знаю, – сказал он. – Наверное зависит от того что будет когда война кончится.

– Что будет?

– Вот именно.

Она смотрела на него долго. Потом отвела взгляд к огню.

– Я иногда думаю про это, – сказала она. – Про после. Каково это будет – когда не надо больше чтобы руки не тряслись. Когда можно.

– И каково?

– Не могу представить. – Пауза. – Это странно – не мочь представить мирную жизнь. Я же жила в ней ещё год назад.

– Год назад это другой человек, – сказал он.

Она посмотрела на него.

– Да, – сказала она. – Наверное.

За стеной прошли двое – топот сапог по мёрзлой земле, голоса, удалились. Смена часовых, должно быть.

Она достала блокнот снова, открыла, закрыла. Положила на колено.

– Лёша.

– Да.

– Ты откуда на самом деле?

Он смотрел на огонь.

– Я говорил. Детдом.

– Я знаю что ты говорил. – Она не настаивала, просто констатировала. – Я не про это.

Он молчал.

– Ты не такой как все, – сказала она. – Не в смысле лучше или хуже. Просто – другой. Как будто смотришь на всё это со стороны немного. Как будто уже видел.

– Видел много всякого.

– Нет. – Она покачала головой. – Это другое. Другие тоже видели всякое. У них по-другому в глазах.

Он не ответил.

– Я не требую объяснений, – сказала она. – Просто говорю что замечаю. – Пауза. – Мне можно говорить такие вещи?

– Можно.

– Хорошо.

Она снова замолчала. Он смотрел на огонь и думал про то что она сказала – «как будто смотришь со стороны». Это была точная формулировка. Он действительно смотрел – не со злого умысла, просто потому что не мог иначе. Потому что это был не его мир в котором он вырос, и привычка наблюдателя осталась даже когда он уже давно был внутри.

– Зоя, – сказал он.

– М.

– Про Одессу – у тебя там семья была?

Долгая пауза.

– Мама. Младшая сестра. – Ровно, без интонации. – Я уехала в Киев на учёбу в сороковом. Потом война. Потом – не знаю что с ними.

– Не знаешь?

– Не знаю. Письма не приходят. Может не доходят. Может – – она не закончила.

Он не стал заканчивать за неё.

– Извини, – сказал он.

– Не надо, – сказала она. – Ты не сделал ничего плохого. Просто спросил.

– Всё равно.

Она посмотрела на него.

– Ты умеешь извиняться, – сказала она. Не с удивлением – просто отметила. – Это редко здесь.

– Умею кое-что, – сказал он.

Она почти улыбнулась – он видел как что-то изменилось у неё в лице, не улыбка, но близко.

Пришли за ней около четырёх – санитар из нового места, молодой, запыхавшийся, долго искал.

Она встала, собрала сумку, надела шинель.

– Бывай, – сказала она ему.

– Бывай.

– Береги своих.

– Стараюсь.

Она уже шла к выходу. Остановилась у двери.

– Лёша.

– Да.

– Ты сказал – зависит от того что будет когда война кончится. – Она смотрела на него от двери. – Я думаю ты справишься. С чем бы там ни было.

Он не ответил. Она не ждала ответа – вышла.

Он остался у печки.

Слушал как затихают шаги снаружи. Потом тишина – настоящая, ночная, только печка потрескивала.

Он думал про то что она сказала – «ты справишься». Откуда она это знала. С другой стороны – она видела много людей, разных, и руки у неё не тряслись. Может она умела видеть такие вещи.

Может и нет. Может просто сказала потому что была ночь и они оба не спали и это был такой разговор.

Он лёг на нары – там где спал Митька, тот ушёл на пост. Закрыл глаза.

Подумал про «как будто смотришь со стороны». Она права – он смотрит. Всегда смотрел. Это было и преимущество и что-то ещё, у чего он пока не нашёл точного слова.

Потом перестал думать.

За стеной начинало светать – ещё не рассвет, просто тьма становилась чуть менее плотной.

Уснул.

Глава 7

Глава 7

Утром он увидел след.

Шёл к третьей позиции через переулок за мельницей – короткий маршрут, знакомый, ходил им уже несколько раз. В переулке было тихо, снег нетронутый – кроме одного места где снег был примят и тёмный, и лежал человек, советский, из соседнего взвода судя по петлицам. Лежал аккуратно – не так как падают в бою, а так как укладывают.

Он остановился.

Осмотрел. Один выстрел, в затылок, с близкого расстояния. Рядом следы – двое, может трое, ботинки не валенки, немецкие. Пришли с севера, ушли туда же. Быстро – снег не успел занести следы полностью, значит ночью.

Малая группа. Тихая работа. Знакомый почерк.

Он постоял секунду. Потом пошёл дальше – опаздывать было нельзя, Карасёв ждал. Но отметил: тот человек всё ещё здесь, в этом городе, и работает.

Это было полезное знание.

Атака началась около двух.

Немцы давили с севера – не разведка, серьёзно, с миномётами и пехотой. Первые минуты он слышал бой издалека – они с группой были на позиции в двух кварталах, держали фланг. Потом прибежал связной от Карасёва: лейтенант ранен, идите на помощь второму взводу, комвзвода Сёмин принимает командование.

Они пошли.

Сёмин был немолодой, опытный – его он видел несколько раз, молчаливый мужик с обмороженными пальцами которые он постоянно разминал. Хороший солдат. Они нашли его у разрушенной стены, тот держал позицию с семью бойцами против немецкой цепи которая давила через пустырь.

– Коршунов, – сказал Сёмин. – Хорошо. Вставай слева.

Они встали слева. Немцы шли плотно – слишком плотно для открытого пространства, это была их ошибка, и он видел что Сёмин тоже видит эту ошибку и использует её правильно: не отступать, держать, бить по флангам.

Первые двадцать минут держали.

Потом Сёмин упал.

Не медленно – сразу, как падают когда попадают точно. Он увидел краем глаза – Сёмин стоял у стены, высунулся на секунду, и вот уже лежит. Снайпер, с той стороны пустыря. Один выстрел.

Секунда паники прошла по позиции – он это почувствовал, не увидел, просто что-то изменилось в звуке, в движении людей рядом. Несколько человек начали оглядываться, искать кто старший.

– Стоять, – сказал он.

Негромко – не крик, просто голос который слышен тем кому надо.

Все посмотрели на него.

– Никто не уходит. Стоим здесь. – Он уже смотрел на позицию – оценивал, считал. – Тюрин, левый фланг, не давай им обойти. Грачёв, прикрываешь Тюрина. Остальные – держим центр.

Никто не спросил по какому праву. Это было правильно – сейчас не время для вопросов, и все это понимали, даже те кто видел его впервые.

Тюрин пошёл на левый фланг. Грачёв за ним.

Немцы давили – минут десять, может пятнадцать, он потерял счёт времени. Держались. Несколько раз казалось что вот-вот – цепь подходила близко, метров на сорок, один раз на тридцать, – но каждый раз что-то менялось: или огонь усиливался в нужном месте, или немцы теряли нескольких человек и притормаживали.

Потом пришло подкрепление – взвод из резерва, свежие, с пулемётом.

Немцы начали отходить.

Отход занял ещё полчаса – он держал позицию пока было нужно, потом отвёл людей организованно, без бега, без паники. Это было важно: паника при отходе стоит больше чем сам отход.

Своих потерял двоих. Не из своей группы – из второго взвода, люди которых он почти не знал. Имена узнал уже потом.

Записал в книжку вечером.

Разбор был в штабном подвале – Карасёв с перевязанной рукой, несколько командиров взводов, комбат которого он видел редко. Комбат был пожилой, тихий, с таким лицом каким бывают лица у людей которые воевали уже в ту войну и теперь воюют снова.

Он стоял у стены. В углу – Сомов. Стоял так же как в прошлый раз, свободно, руки в карманах, смотрел не на него – куда-то между людьми.

Карасёв докладывал – по форме, точно, без приукрашивания. Потери, позиции, действия. Когда дошёл до момента с Сёминым – остановился.

– После гибели Сёмина командование принял рядовой Коршунов. – Пауза. – Самовольно.

Комбат посмотрел на него.

– Коршунов.

– Я.

– Почему принял?

– Потому что больше некому было.

– И?

– И люди ждали. Если ждут больше трёх секунд – начинают отходить. Потом их не остановишь.

Комбат смотрел на него долго. Не с подозрением – просто смотрел, как смотрят когда хотят составить мнение и делают это основательно.

– Сколько удержал?

– До подхода подкрепления.

– Потери?

– Двое. Из второго взвода.

– У немцев?

– Не считал.

Комбат кивнул. Медленно, один раз.

– Правильно сделал, – сказал он. И больше ничего – перешёл к следующему докладу.

Он стоял у стены и ждал пока закончат. Краем зрения – Сомов в углу. Особист не смотрел на него – смотрел на комбата, слушал. Но когда комбат сказал «правильно сделал» – Сомов чуть кивнул. Один раз, едва заметно, никому конкретно.

Он это видел.

После разбора он вышел первым – не потому что торопился, просто не было смысла оставаться. На улице было темно, мороз, звёзды через редкие тучи.

Бартош ждал снаружи. Откуда узнал что здесь – непонятно, но ждал, курил.

– Как?

– Нормально.

– Карасёв?

– Рука. Несерьёзно.

Бартош кивнул, затянулся.

– Сёмин хороший был солдат, – сказал он.

– Да.

– Пальцы у него всегда мёрзли. С финской ещё.

Он не ответил. Они постояли молча – Бартош курил, он смотрел на звёзды. Это было хорошее молчание, без усилия.

– Пошли, – сказал Бартош. – Грачёв суп сварил. Из чего – лучше не спрашивать.

– Пошли.

Они пошли. Он шёл и думал про то как комбат сказал «правильно сделал» – коротко, без интонации, как говорят очевидное. Не похвала – просто факт.

Это было достаточно.

В подвале горела печка, Грачёв разливал что-то по кружкам. Митька сидел в углу и чинил ремень. Тюрин спал уже – прямо сидя, как умел только Тюрин.

Он сел к печке. Взял кружку.

Суп был непонятный – но горячий.

За стеной был тихий вечер. Немцы отошли, до завтра было время.

Он пил суп и думал про переулок утром – про знакомый почерк в снегу, про человека который всё ещё был где-то в этом городе и работал.

Потом перестал думать про это и стал просто пить суп.

Грачёв что-то рассказывал – негромко, Митька слушал. Бартош читал своего Чехова.

Всё было на своём месте.

***

Он узнал случайно.

Шёл мимо переправы – не к ней, просто маршрут лежал рядом, – и увидел носилки. Несколько человек, санитары, раненые на носилках и идущие сами. Эвакуация – это он понял сразу по тому как двигались, торопливо и без остановок, с тем особым выражением которое бывает у людей когда нужно успеть до темноты.

Среди идущих была она.

Он остановился.

Зоя шла с сумкой через плечо и ящиком в руках – помогала нести, хотя ящик был явно тяжёлый. Шла быстро, смотрела под ноги. Не видела его.

– Зоя.

Она подняла голову. Увидела, остановилась. Те кто шли рядом – прошли мимо, не останавливаясь. Некогда.

– Лёша, – сказала она.

Больше ничего – просто назвала по имени, как называют когда неожиданно встречают и ещё не успели решить что говорить.

– Эвакуация?

– Да. Санчасть накрыло вчера ночью. Никого не задело, но там больше нельзя. – Она поправила ремень сумки. – Нас перевозят на тот берег. Временно, говорят.

– Когда?

– Сейчас. Лодка ждёт.

Он кивнул.

Они стояли – секунду, две. Она держала ящик обеими руками, он стоял перед ней. Сзади – голос санитара, торопил, лодка не будет ждать.

– Иди, – сказал он.

– Да. – Она не двигалась ещё секунду. – Ты как?

– Нормально.

– Грачёв?

– Живой. Тюрин тоже. Все.

Она кивнула – быстро, как кивают когда получили нужный ответ и теперь можно идти.

– Хорошо.

Санитар снова крикнул – уже настойчивее.

Она развернулась. Сделала шаг. Остановилась, не оборачиваясь.

– Живи, – сказала она.

Не «возвращайся», не «увидимся», не «береги себя». Просто «живи» – одно слово, спиной к нему, в сторону реки.

– Ты тоже, – сказал он.

Она пошла. Он смотрел как она идёт – быстро, с ящиком, не оглядываясь. Догнала санитара. Скрылась за углом дома откуда был спуск к переправе.

Он стоял ещё немного.

К переправе он не пошёл.

Не было смысла – лодка уйдёт без него, это правильно, так и должно быть. Он постоял на месте, потом развернулся и пошёл обратно своим маршрутом.

Рука сама потянулась к карману – туда где лежала записная книжка.

Он остановил её.

Зоя живая. Имён живых в книжке нет.

Пошёл дальше.

Город вокруг был как всегда – разрушенный, дымный, с далёкой канонадой на севере. Снег скрипел под сапогами – сухой, мелкий, почти как пепел. Навстречу прошли двое с катушкой кабеля, торопились. Потом группа бойцов с ящиками.

Никто не смотрел на него. Здесь у каждого своё.

Он шёл и думал – не о ней конкретно, а о том как это устроено: люди появляются, исчезают, и ты не знаешь что с ними потом. Рябинин не проснулся. Сёмин упал у стены. Зоя уехала за реку. Каждый раз по-разному, и каждый раз это просто факт который нужно принять и идти дальше.

Он умел принимать и идти дальше. Этому учиться долго, но он учился.

Только про Зою – не знать будет хуже чем знать. Это он понял сейчас, идя по улице, и понял что с этим ничего не сделаешь. Так бывает.

В подвале был Бартош – один, остальные на постах или спали. Сидел, читал.

– Рано вернулся, – сказал Бартош, не поднимая головы.

– Маршрут короткий был.

– М.

Он снял шинель, сел к печке. Бартош читал. Печка потрескивала – дрова сырые как всегда.

– Семён Лукич.

– М.

– Санчасть эвакуировали. На тот берег.

Бартош перевернул страницу.

– Крамер тоже уехала?

– Тоже.

– Понятно.

Больше ничего. Это было правильно – Бартош не спрашивал лишнего, никогда. Просто принял к сведению и вернулся к своему Чехову.

Он смотрел на огонь.

Думал про «живи» – как она это сказала, спиной, на ходу, без оглядки. Не как прощание – как напутствие. Или как задание. Живи – и всё, остальное сам.

Он мог бы это выполнить. Остальное – сложнее.

Потом перестал думать про это.

За стеной были сумерки – короткий ноябрьский день заканчивался, темнело рано и плотно. Где-то далеко работала артиллерия – ровно, плановая, привычный фон.

Пришёл Грачёв с поста – замёрзший, нос красный, сразу к печке.

– Холодно, – сказал он.

– Ноябрь, – ответил Бартош не отрываясь от книжки.

– Да я понимаю что ноябрь. Просто холодно.

Бартош не ответил. Грачёв погрел руки, сел рядом.

– Ты чего смурной? – спросил он у него.

– Нормально.

– Ну. – Грачёв посмотрел на него, потом на Бартоша. Бартош читал. – Ладно.

Помолчали. Это было хорошее молчание – привычное, без усилия, то молчание которое бывает когда люди давно вместе и не нужно заполнять каждую паузу.

Митька принёс кипяток – поставил на пол у печки, разлил по кружкам. Тюрин пришёл с другого поста, снял шапку, отряхнул снег. Сел молча – он всегда молча.

Подвал наполнился людьми – тихо, по одному, как наполняется вечером место где живут.

Он сидел и пил кипяток и смотрел на огонь.

Где-то за рекой была Зоя – живая пока, это главное. Дальше он не знал и не мог знать. Такие вещи не в его власти – это тоже нужно было принять, и он принял, спокойно, как принимают погоду.

Книжка лежала в кармане. Он её не трогал.

Ночью, когда все уснули, он всё-таки достал.

Не чтобы писать – просто держал в руках. Открыл в темноте на ощупь, нашёл страницы где были имена – две страницы уже, больше чем думал. Провёл пальцем.

Закрыл. Убрал обратно.

Лёг. Закрыл глаза.

Думал про завтра – что будет, что нужно сделать, как готовить группу. Артиллерии на севере становилось больше с каждым днём, это было слышно даже здесь. Что-то готовилось – большое, он чувствовал, и чувствовал что скоро.

Про Зою больше не думал.

Или думал – но так как думают про что-то что отложено, не сейчас, потом, когда будет время и место. Может будет, может нет.

За стеной был тихий ноябрь.

Уснул.