Читать книгу "Громов. Сталинград."

Павел Смолин
Громов. Сталинград.

Глава 1

Глава 1.

Холод пришёл раньше, чем что-либо другое.

Не боль – боль он почувствовал потом, тупая, фоновая, где-то в затылке. Сначала был холод. Вода держала со всех сторон, плотная, чёрная, и он уже делал что нужно – греб, ещё не понимая кто он и где, просто тело работало, пока голова собиралась.

Взрыв справа осветил реку на секунду.

Берег. Метров сорок, может меньше. Течение тянуло вниз по реке – он поправил угол, загреб сильнее. Левая нога слушалась хуже правой. Отметил. Компенсировал.

Кто-то был в воде рядом.

Хрип, не голос – просто хрип, и голова над водой держалась уже плохо. Он развернулся, поймал за шиворот, потянул. Человек дёрнулся – живой, значит. Это упрощало задачу.

До берега он дотащил их обоих.

Песок под руками. Потом галька. Он лежал и слушал как работает тело – дыхание, пульс, где болит и насколько. Затылок. Ребро слева, вероятно ушиб, не перелом – дышать можно. Левая нога в порядке, просто холод, уже отпускает.

Человек рядом кашлял, выплёвывал воду.

– Коршунов!

Голос откуда-то справа. Он не откликнулся.

– Коршунов, живой?!

Пауза получилась в полсекунды – он сам её почувствовал, эту паузу, слишком длинную для человека который знает своё имя. Потом:

– Живой.

Голос был не его. Низкий, немного хриплый, с мягким южным оканьем – чужой голос, из чужого горла, и это было неприятно так же точно и буднично, как бывает неприятно ступить в холодную лужу в темноте. Неприятно, и только.

Санитар подбежал с фонарём, нагнулся.

– Контузия. На перевязку.

Уже уходил. Их тут было много.

В медпункте пахло йодом, мокрым сукном и чем-то горелым. Он сидел на нарах пока немолодая медсестра меняла повязку – быстро, привычно, без лишних движений. Правильные руки. Он смотрел на свои.

Молодые. Мозоли не там где должны быть.

Это были руки человека который воевал недолго. Месяц, может полтора – лопата, винтовка, немного, не успел как следует. Он разжал пальцы, сжал. Тело слушалось. Это было главное.

Медсестра закончила, ушла к следующему. Он полез в карман шинели.

Документы лежали там где ожидал – боковой карман, запёрнутый на пуговицу. Развернул, прочитал.

Коршунов Алексей Петрович. 1922 года рождения. Рядовой. 284-я стрелковая дивизия, 2-й батальон, 3-я рота. Место рождения: Саратовская область. Родственники: нет.

Детдом.

Это он прочитал между строк – в той строчке где должны были стоять родственники и стояло прочерком. Детдом читался просто, как диагноз. Никого. Никому не написать что сын жив. Никому не написать что сын изменился.

Он сложил документы, убрал.

В соседнем углу двое бойцов негромко говорили – он слушал вполуха, запоминал обороты, ударения, как строят фразы. Язык был его – русский, понятный до последнего слова – но что-то в нём было чуть иначе расставлено, чуть иначе пригнано, и это надо было услышать и принять как данность.

За стеной канонада шла ровно, не усиливаясь. Привычный фон. Значит не атака – просто работает артиллерия, ночная, плановая.

Сталинград. Октябрь или начало ноября сорок второго – по холоду и по тому что слышал на берегу. «Уран» будет. Когда точно – не помнил. Помнил только что котёл будет, немцы в нём останутся, и город устоит.

Это было знание как карта местности – полезное, не магическое. Карта не воюет сама.

Утром пришёл политрук.

Он услышал его раньше чем увидел – шаги другие, не санитарские, твёрже и ровнее, человек привык ходить по расписанию. Потом голос у входа, негромкий, деловой. Потом тот появился в проходе между нарами – невысокий, в очках, с планшеткой под мышкой, двигался так как двигаются люди которым надо обойти много народу и везде успеть.

Он закрыл глаза. Лежачий с закрытыми глазами – это информация. Информацию лучше собирать пока тебя не заметили.

Политрук остановился у соседних нар. Тихий разговор – фамилия, часть, ранение, жалобы. Боец отвечал коротко. Политрук записывал, шёл дальше. Методичный. Негромкий. Не давит.

Он открыл глаза когда политрук был уже в двух шагах.

– Коршунов?

– Так точно.

Политрук посмотрел в планшетку, потом на него. Очки делали взгляд чуть больше чем он был на самом деле – внимательный, не подозрительный, просто привыкший смотреть на людей как на текст который надо прочитать правильно.

– Завьялов. Политрук батальона. – Пристроился на краю нар напротив, открыл планшетку. – Как голова?

– Гудит. Проходит.

– Помнишь что случилось?

– Взрыв. Потом вода. Больше ничего.

Завьялов записал. Он наблюдал за карандашом – короткие пометки, быстрый почерк, человек записывает не дословно, только суть. Учительская привычка. Что-то из мирного.

– До переправы помнишь?

– Смутно. Берег, погрузка. Дальше – плохо.

– Это бывает при контузии. – Без интонации, просто факт. – Семья есть?

– Нет.

– Совсем?

– Детдом.

Завьялов записал. Посмотрел – без жалости, просто зафиксировал. Это было правильно. Он не хотел жалости – жалость требует реакции.

– До войны чем занимался?

– Учётчик. На заводе.

– Воевал как?

Пауза ровно на столько сколько уместно.

– Старался.

Завьялов посмотрел на него поверх очков. Не долго – секунду, может меньше. Что-то в этом ответе его задержало. Потом опустил взгляд в планшетку, дописал своё.

– Хорошо. Отдыхай, завтра в часть.

Встал, пошёл дальше.

День прошёл в медпункте. Он не скучал – скука требует праздного ума. Лежал, слушал, изучал. Бойцы разговаривали – о еде, о доме, о том кого видели убитым и как именно, об одном сержанте который то ли трус то ли везучий, никто не разобрался. Он слушал и запоминал не содержание – интонации, словечки, способ говорить о смерти и о страхе.

Говорили о смерти легко. Не потому что не боялись – боялись, это слышалось под словами – а потому что язык уже выработал правильную дистанцию: чуть сбоку, чуть иронично, не глядя в лицо.

Это он понял и принял.

После обеда попросил у медсестры тряпку и масло, разобрал винтовку. Мосинка, 91/30, ложа чуть рассохлась. Разобрал, протёр, собрал. Руки делали это медленнее чем он хотел – мышечная память ещё не встала на место – но сделали правильно.

Медсестра прошла мимо, покосилась.

– Чего разобрал? Лежи.

– Скучно.

Она фыркнула и ушла.

Вечером Завьялов пришёл ещё раз. Без планшетки – просто сел на тот же край нар напротив.

– Не спишь.

– Нет.

– Думаешь о чём?

– О завтрашнем. О части.

– Держатся. – Помолчал. – Ты спокойный.

– Видно так.

– Большинство после контузии – либо дёрганые, либо в себе. – Завьялов смотрел на него с тем любопытством которое, кажется, и сам в себе не ожидал. – Читал что-нибудь? До войны?

– Читал.

– Что?

– Разное. Что давали.

Завьялов понял без объяснений, кивнул.

– Я учителем был. Литература, русский. Воронеж. – Произнёс название так как произносят имена тех кого уже потеряли – просто, без нажима, одним словом. – Странно здесь читать. Привезли нам Симонова – я начал и не смог. Не потому что плохо. Потому что – вот же всё это, зачем читать.

Он не ответил. Завьялов помолчал и встал.

– Завтра в часть. Выспись.

– Постараюсь.

Ушёл. Он смотрел ему вслед.

Опасный человек. Не в том смысле что враг – в том смысле что видит. Не всё, не насквозь, но больше чем другие. Такие или становятся союзниками, или проблемой. Пока – наблюдать.

***

Часть располагалась в трёх кварталах от медпункта – если идти вдоль реки, потом свернуть в развалины бывшего завода и держаться левее, где стена ещё стояла и давала укрытие от западного ветра и западных же снайперов. Сержант из комендантского показал дорогу не выходя из подвала – объяснил на пальцах, три поворота, не ошибёшься, – и оказался прав.

Он шёл и смотрел.

Город был именно таким каким должен был быть – разрушенным до степени, которая перестаёт быть разрушением и становится просто новым рельефом. Стены без крыш, крыши без стен, пролёты лестниц ведущие в никуда. Снег лежал в воронках и на подоконниках, уже не чистый – серо-жёлтый от гари, скрипел под сапогами не так как скрипит нормальный снег, суше и мельче, как будто был пеплом наполовину. Пахло гарью, мокрым кирпичом и ещё чем-то, что он предпочёл не опознавать.

Навстречу прошли двое с носилками, не взглянув. Потом группа бойцов – торопливые, гружёные, ящики с патронами на плечах. Никто не смотрел на него. Здесь у каждого было своё дело и чужое никого не касалось – это был не город и не фронт в обычном смысле, это был организм который просто жил, переваривал потери и продолжал работать, и у него в этом организме теперь тоже было своё место.

Он остановился у перекрёстка – вернее, у того что раньше было перекрёстком, а теперь было просто открытым пространством между четырьмя грудами кирпича. Сориентировался. Река справа – угадывалась по запаху и по тому как лежал ветер. Завод впереди, труба без верхушки, срезанная взрывом, торчала как сломанный зуб.

Три поворота. Нашёл.

Нужный подвал он узнал по дымку над железной трубой, выведенной в пробитое окно.

Бартош сидел у стены и чистил винтовку.

Не поднял голову когда он вошёл – только покосился, один короткий взгляд, и снова к затвору. В подвале было ещё трое: один спал в углу накрытый шинелью с головой, двое о чём-то вполголоса говорили над котелком, не споря – просто разговаривали, убивали время.

– Живой, – сказал Бартош. Не спросил – констатировал, не отрываясь от затвора. – Хорошо.

И больше ничего.

Он поставил вещмешок к стене, сел рядом – не вплотную, на расстоянии которое не требует разговора. Огляделся. Подвал был невелик, шагов десять на восемь, с низким сводчатым потолком закопчённым до черноты. В углу железная печка, труба в окно. Нары у стены, сколоченные из чего попало – доски от ящиков и от чего-то что раньше было мебелью. Карта на стене – вырванная из атласа, с карандашными пометками, некоторые жирные, некоторые уже стёртые. Снаряжение развешано аккуратно, без хаоса.

Хозяйство велось.

Бартош собрал затвор, щёлкнул, проверил ход. Только тогда посмотрел нормально – коротко, оценивающе, как смотрят на лошадь после болезни.

– Голова?

– В порядке.

– В медпункте что говорят?

– Контузия. Прошло.

Бартош кивнул и снова занялся своим делом – теперь патронами, протирал каждый методично и без спешки. Руки у него были короткопалые, сбитые, двигались точно и экономно. Возраст угадывался только по коже – задублённой, в мелких морщинах – да по тому как он сидел, слегка сутулясь не от усталости а от многолетней привычки делать себя меньше там где стреляют.

Он не спрашивал. Подождал.

Грачёв появился через четверть часа – влетел в дверь, притормозил, увидел.

– О, Лёха! – И сразу тише, поймав на себе взгляд Бартоша: – Живой.

– Живой.

– Ну слава богу. – Грачёв стащил шапку, потёр лицо обеими руками – жест не усталости, а облегчения, того детского облегчения которое не умеешь ещё спрятать. – Тебя когда унесли – мы думали. Ну. Не знали, короче.

Восемнадцать лет было ему, может девятнадцать – это читалось не в лице даже, лицо было обычное, стёртое от холода и недосыпа, – а в том как он стоял, чуть на носках, готовый то ли помочь то ли убежать, ещё не научившийся занимать своё место спокойно.

– Сколько меня не было?

– Четыре дня. – Грачёв сел напротив, бросил шапку на колено. – Тут многое было. Немцы лезли позавчера – с севера, как Семён Лукич и говорил. Отбились. Петька Самохин убитый.

Самохин. Он запомнил имя – не потому что знал человека, а потому что нужно было запомнить. Имена здесь были валютой – ты знаешь кто погиб, ты знаешь что было, ты свой.

– Кто ещё?

– Больше наших нет. Из второго взвода троих.

Грачёв говорил ещё что-то – про немецкий танк который застрял в переулке и теперь стоит мёртвый и занесённый снегом, про кухню которая не приходила вчера, про сержанта Волкова который поругался с лейтенантом и теперь они не разговаривают и это всех раздражает. Он слушал и сортировал: что важно, что фон, что характеристика людей.

Бартош сидел молча и протирал патроны.

Ближе к вечеру он вышел якобы по нужде.

Обошёл позиции не торопясь – от подвала вправо вдоль стены, потом через пробитый проём в соседнее здание где не было уже ни пола ни потолка, только стены и небо, потом наружу где был открытый двор засыпанный снегом и обломками. Часовой стоял у угла – молодой боец, переступал с ноги на ногу, смотрел прямо перед собой туда куда ему сказали смотреть.

Он остановился в пяти шагах.

Сектор обстрела слева закрыт – стена рухнула так что образовала слепой угол метров в двадцать. Часовой его не видел физически, и поставили его не туда. Из этого угла можно выйти вплотную прежде чем тебя заметят. Не халтура и не трусость – просто никто не смотрел на двор с нужной точки. Бывает. Стоит людей.

Он не сказал ничего. Пока рано.

Запомнил. Вернулся в подвал.

Ужин был негустой – каша, хлеб, кипяток. Ели молча, каждый при своём. Только Грачёв что-то бормотал себе под нос – не то жаловался, не то думал вслух, – Бартош на него не смотрел, и Грачёв сам умолк.

После ужина Бартош закурил. Достал кисет, неторопливо свернул самокрутку, прикурил от печки. Дым пошёл вверх, к закопчённому своду.

– Ты изменился, – сказал Грачёв.

Он поднял взгляд.

– Не в плохую сторону. Просто другой стал как-то. Не знаю.

– Голова гудела. Проходит.

– А, ну да. – Грачёв кивнул себе. – Бывает.

Бартош курил и в их сторону не смотрел.

Спать он лёг последним.

Дождался пока все угомонятся – Грачёв затих быстро, молодой сон брал своё, – потом ещё немного посидел у догорающей печки. Дрова кончились, жар уходил, но пока ещё можно было держать руки к металлу и чувствовать тепло.

За стеной была тихая ночь – насколько вообще бывают тихими ночи здесь. Артиллерия работала далеко на севере, сюда доходило только как отдалённое ворчание, почти как гром в хорошую грозу.

Возвращаться некуда.

Не потому что дорога закрыта. Потому что – некуда. Там был майор Громов, контракт, учения, казарма в подмосковном гарнизоне. Человек без семьи, без долгов, без кого-то кто ждёт к ужину. Он это знал раньше. Просто не формулировал.

Здесь тоже некуда. Но здесь есть работа – конкретная, понятная, та самая для которой он всю жизнь готовился и которую в мирное время имитировал на полигонах.

Это не было утешением. Это был просто факт, холодный и устойчивый, как берег под ногами.

Он принял его – спокойно, без усилия, как принимают рельеф местности – и мысль ушла.

Осталась другая. Завтра нужно найти способ закрыть слепой угол у часового – не прямой, боковой, через конкретную ситуацию в которой правильный ответ окажется очевидным сам по себе. Это он умел. Это и будет завтра первым делом.

Он лёг, закрыл глаза.

За стеной ворчал далёкий гром.

Уснул.

Глава 2

Глава 2

Приказ пришёл утром – патрулирование, квартал к западу, проверить есть ли кто живой после ночного немецкого отхода.

Их было трое: он, Грачёв и боец из второго отделения по фамилии Тюрин – рослый, молчаливый, с обмороженным ухом замотанным тряпкой. Тюрин воевал с лета, это читалось в том как он двигался – без лишних движений, пригибаясь там где нужно и нигде больше. Хороший признак.

Вышли когда рассвело достаточно чтобы видеть.

Улица была пустая – из тех улиц которые бывают пустыми не потому что нет людей, а потому что все кто был здесь уже мёртвые. Снег между домами лежал нетронутый, только следы – несколько цепочек в сторону запада, ровные, торопливые, немецкие сапоги. Ушли ночью. Давно, часов шесть назад если судить по тому что следы успело чуть занести.

– Тихо, – сказал Грачёв.

Он не ответил. Тихо – это не информация, это наблюдение, и наблюдение правильное, но сейчас важнее другое: куда ушли и что оставили.

– Тюрин, правая сторона. Грачёв – за мной.

Первый дом был пустой – выбитые окна, следы костра на полу, немецкая консервная банка в углу. Ничего интересного. Второй тоже. В третьем на лестнице лежал убитый красноармеец – молодой, без шинели, карманы вывернуты. Лежал давно, ещё до снега который шёл позавчера.

Грачёв остановился.

– Наш.

– Вижу. Идём.

– Надо бы...

– Идём, – повторил он. – Отметим место, вернёмся с носилками.

Грачёв пошёл. Он видел что тот хотел сказать что-то ещё – про то что нельзя вот так, мимо, – но промолчал. Правильно промолчал. Здесь нельзя останавливаться у каждого, это простая арифметика которую все понимали но не все принимали одинаково быстро.

В четвёртом доме была лестница вниз – подвал.

Дверь стояла закрытая. Не заперта – закрыта, прижата снаружи обломком кирпича, аккуратно, намеренно. Он остановился перед ней и смотрел на этот кирпич секунд десять.

– Что? – спросил Грачёв.

– Подожди здесь.

Он убрал кирпич, потянул дверь, спустился.

Их было восемь.

Мирные – двое мужчин, остальные женщины и дети, один совсем маленький. Лежали в том порядке в котором оказались когда дверь закрылась снаружи. Давно – холод сделал своё дело, и это было единственное что можно было сказать хорошего про холод.

Он стоял и смотрел.

Не на тела – на подвал. На дверь, на стены, на то как расположены люди относительно входа. Читал.

Дверь закрыта снаружи – значит их загнали сюда и заперли. Но не в панике, не в спешке – кирпич лежал аккуратно, один, именно там где нужно чтобы дверь не открылась изнутри. Это не солдат который торопится и пинает что попалось под ногу. Это человек который знает что делает и делает быстро и чисто.

Дети отдельно – в дальнем углу, за спинами взрослых. Взрослые успели их туда отвести. Значит было время – дверь закрылась не сразу, или открывалась ещё раз. Их успокоили. Пообещали что ненадолго.

Профессиональная ложь. Он знал такую.

Он вышел, прикрыл дверь. Кирпич не стал класть обратно.

Грачёв и Тюрин стояли на улице. Грачёв по лицу его понял раньше чем он что-то сказал.

– Там...

– Да. Пойдём.

– Кто это сделал?

Он не ответил сразу. Они шли уже к следующему дому, Тюрин впереди, Грачёв рядом, и вопрос висел в воздухе.

– Не знаю, – сказал он наконец. Это было не совсем правдой.

Следующий час он работал – методично, дом за домом, и смотрел.

Немцы ушли быстро, это было видно. Вещи брошены, позиции оставлены без минирования – торопились. Но торопились не все одинаково. В большинстве домов был хаос отхода: раскиданные консервы, брошенные письма, один сапог без пары у окна. В двух домах – нет.

В двух домах было прибрано.

Не идеально – но позиции расчищены, мусор сдвинут в угол, гильзы собраны. Человек который уходил отсюда не хотел оставлять следов. Не из дисциплины – из привычки. Это разные вещи.

В одном из этих домов он нашёл на подоконнике небольшое пятно – тёмное, примёрзшее. Встал рядом, посмотрел в окно. Угол обзора открывал перекрёсток полностью, оба направления, метров на сто пятьдесят. Хорошая позиция. Очень хорошая.

Пятно на подоконнике было от локтя – человек лежал здесь долго, опирался. Наблюдал.

Он выпрямился и огляделся по комнате ещё раз.

Больше ничего – ни окурков, ни следов еды, ни того что обычно остаётся когда человек долго сидит на месте. Ничего лишнего. Пришёл, лёг, наблюдал, ушёл – и подоконник вытер, только не заметил что примёрзло.

Терпеливый. Аккуратный. Внимательный к деталям но не параноик – параноик вытер бы и то что примёрзло, а этот понял что уже не отдерёшь и оставил. Прагматичный.

Он помнил этот тип.

Они закончили к полудню и пошли обратно.

Грачёв молчал – после подвала он стал тише, и это было правильно, это было нормально и даже нужно, пусть идёт и молчит. Тюрин молчал по своей причине – просто такой человек. Он тоже молчал, но думал.

Малая группа. Максимум восемь-десять человек – он видел следы, считал. Ходили парами, дистанция выдержана, никто не выбивался из строя. Дисциплина не армейская – другая, лучше. Армейская дисциплина держится на уставе и наказании. Эта держалась на понимании – каждый знал зачем.

Работали ночью. Пришли когда темно, ушли до рассвета – следы на снегу это подтверждали. Значит ориентировались в темноте, значит изучили маршрут заранее или работали с тем кто знал этот квартал.

Подвал с мирными – не случайность и не лишняя жестокость. Задача была конкретная: убрать свидетелей, не оставить шума. Восемь человек в подвале – это бесшумно. Это расчёт.

Он думал о человеке с подоконника.

Тот кто лежал там и смотрел на перекрёсток – это не исполнитель. Исполнители не выбирают позиции, им указывают. Тот кто выбрал эту позицию – понимал тактику, читал пространство, знал что ему нужно видеть и откуда. Командир группы, скорее всего. Или кто-то выше.

Грачёв споткнулся о кирпич, выругался вполголоса, пошёл дальше.

– Слышь, – сказал он через минуту. – Ты там в подвале что-то понял, да? По лицу видно было.

– Понял.

– Что?

Он подумал как ответить. Не потому что не хотел говорить – а потому что то что он понял было сложнее чем одно слово.

– Это не каратели, – сказал он наконец. – Каратели шумят. Это – работа.

Грачёв помолчал.

– Какая разница.

– Большая.

Грачёв не стал переспрашивать. Может понял, может решил что потом. Тюрин шёл впереди и вида не показывал что слышит, хотя наверняка слышал.

В подвал они вернулись около часа дня.

Бартош был на месте – сидел над котелком, что-то помешивал. Поднял взгляд, увидел их лица.

– Что нашли?

– Мирных, – сказал он. – Восемь человек. Четвёртый дом, подвал. Надо бы носилки и людей.

Бартош кивнул, встал.

– Грачёв, Тюрин – со мной. – Посмотрел на него. – Ты?

– Буду здесь.

Бартош снова кивнул – без вопросов, принял как данность – и они ушли. Он сел к стене, вытянул ноги.

Думал о подоконнике.

Работа была хорошая – чистая, без лишнего, с пониманием задачи. Такую работу делают люди которые занимаются этим давно и умеют не думать о том что думать не нужно. Он знал таких людей. Был такими людьми.

Человек с подоконника был где-то здесь, в этом городе или рядом. Может уже ушёл на запад – немцы отступали. Может нет.

Он достал из кармана огрызок карандаша, нашёл кусок бумаги – обёртку от чего-то, с чистой стороной. Написал: квартал 4, дом с башней, второй этаж, подоконник восточного окна.Поставил дату. Убрал.

Не потому что нужно было записать – он бы и так запомнил. Просто это был первый раз когда он фиксировал что-то для себя, для будущего, как будто уже принял что будущее здесь есть и оно его.

За стеной Грачёв что-то говорил Тюрину – голоса приближались.

Он убрал бумагу глубже в карман и стал ждать.

***

Слепой угол он закрыл на следующее утро.

Не через разговор – через задачу. Попросил Грачёва встать у угла стены и помахать рукой. Сам отошёл к позиции часового, встал рядом, посмотрел.

– Видишь его?

Часовой – тот же молодой боец что вчера, звали Митькой – посмотрел, не увидел, снова посмотрел.

– Нет.

– Вот.

Больше ничего не сказал. Митька сам понял, сам переставил себя на два метра левее, проверил сектор, кивнул. На следующей смене встал уже правильно – и следующий часовой встал так же, потому что Митька ему показал. Это и было нужно.

Бартош видел. Промолчал.

Приказ пришёл после полудня.

Лейтенант Карасёв – молодой, из недавнего пополнения командного состава, с новенькими кубарями которые ещё не успели потускнеть – собрал отделение в подвале и разложил на ящике самодельную схему. Завод «Баррикады», корпус номер три, северная секция. Немцы держат верхние этажи, простреливают подходы. Задача: выбить, занять, держать до подхода второго взвода.

– Выдвигаемся в семнадцать, – сказал Карасёв. – Темнеет рано, используем.

Он смотрел на схему.

Корпус номер три он видел два дня назад – проходил мимо во время патрулирования. Четырёхэтажное здание, кирпич, окна широкие. От их позиции до входа – открытый двор, метров двадцать пять, может тридцать. Ровный, без укрытий, только мёрзлый асфальт и воронка в середине, мелкая.

Немцы сверху. Сектор у них хороший.

Он посчитал: если идти цепью через этот двор, даже перебежками, при нормальном пулемёте сверху – трое из восьми не дойдут. Может четверо. Зависит от того насколько хорошо у них пулемёт и насколько быстро бежит самый медленный.

Карасёв убрал схему.

– Вопросы?

Вопросов не было. Он тоже промолчал.

До семнадцати оставалось три часа.

Он вышел из подвала, прошёл к соседнему зданию – оттуда был виден завод, правый фланг, частично. Постоял, посмотрел. Потом обошёл левее, через развалины где раньше был склад – сейчас просто груда кирпича и железных балок. С этой точки корпус номер три смотрелся иначе.

Слева от главного входа была пристройка – одноэтажная, с плоской крышей. Между пристройкой и стеной основного корпуса – узкий проход, метра три. Если идти через пристройку, по её крыше, потом в проход и вдоль стены к боковому входу – немцы сверху этот угол не простреливали. Слепое пятно, большое, метров пятнадцать.

Боковой вход – это было главным. Он нашёл его с третьей точки наблюдения: дверь, не заложенная, просто прикрытая. Петли ржавые но целые.

Вернулся в подвал.

Бартош сидел один, остальные кто спал кто был на посту.

– Семён Лукич.

Бартош поднял взгляд.

– Через двор нельзя. Положат половину.

Бартош смотрел молча. Не соглашался, не спорил – ждал.

– Есть другой путь. Через пристройку, боковой вход. Нужно разбиться на двойки. Одна пара прикрывает с фронта – шумит, привлекает внимание. Остальные идут через пристройку. Входим в здание сбоку, поднимаемся изнутри.

Бартош помолчал.

– Карасёву говорил?

– Нет.

– Почему?

Он подумал секунду.

– Потому что он откажется. Его приказ – через двор. Он новый, ему важно что приказ выполнен точно. Если я скажу – он либо обидится либо испугается что я его подсиживаю. В любом случае пойдём через двор.

Бартош снова помолчал. Дольше на этот раз.

– А так?

– А так – в темноте разберёмся сами. Он не увидит.

Это было нарушением субординации. Он это знал и Бартош это знал, и они оба понимали что разговор который сейчас происходит не должен был происходить. Но Бартош не встал и не ушёл.

– Хорошо, – сказал он наконец. Негромко, без интонации. – Покажешь людям как двойками.

В семнадцать пятнадцать они вышли.

Темнело быстро – октябрь, и небо затянуто, луны не было. Карасёв шёл впереди, он за лейтенантом, остальные следом. Когда дошли до угла последнего здания перед заводским двором Карасёв остановился, осмотрелся, приготовился скомандовать.

– Двойками, – тихо сказал он Грачёву.

Грачёв передал Тюрину. Тюрин – дальше.

– Вперёд, – скомандовал Карасёв.

Он поймал Грачёва за рукав, потянул влево, к пристройке. Жест Тюрину – тот понял, потянул за собой Митьку. Ещё двое из отделения – Полещук и Кабаков, оба опытные – увидели что происходит и пошли следом без объяснений.

Карасёв с двумя бойцами пошёл через двор – создавать шум, привлекать внимание. Это он ему и объяснил в последнюю секунду, шёпотом: вы фронт, мы фланг. Карасёв посмотрел – не понял, не успел понять, – но кивнул потому что времени не было.

Пристройка была невысокая, он запрыгнул на крышу первым, подал руку Грачёву. Крыша держала – рубероид, кирпичная основа, старая но крепкая. Прошли по ней быстро, без звука, опустились в проход между пристройкой и корпусом.

Со двора – короткая очередь, немцы отреагировали на Карасёва, ожидаемо.

Боковая дверь поддалась со второй попытки – петли заржавели но не намертво. Он толкнул плечом, она открылась с тихим скрипом которого снаружи слышно не было.

Темнота внутри была полная.

Он остановил группу у входа, переждал пока глаза привыкнут.

Большой цех, станки – или то что от них осталось, в основном металлолом. Слева лестница. Сверху – голоса, немецкие, двое или трое разговаривают. Стрельба снаружи продолжалась – Карасёв держал, молодец.

Он показал жестами: Бартош с Полещуком – к лестнице. Тюрин с Митькой – страхуют тыл. Они с Грачёвым – первыми наверх.

Бартош кивнул. Не переспросил, не уточнил.

Лестница была металлическая, открытая – при нормальных условиях загремит на весь цех. Он снял сапог, попробовал ступеньку в носке. Держит, не скрипит. Обулся. Пошли медленно, по одному, у стены, там где ступени крепятся к перилам и не прогибаются под весом.

Второй этаж – коридор, три двери. Голоса из средней.

Он остановился у двери, послушал. Двое, разговаривают – не тихо, без напряжения, не ждут гостей с этой стороны. Пауза в разговоре, один встаёт, что-то берёт, садится обратно. Расслаблены.

Он показал Грачёву: стоишь здесь, смотришь на коридор.

Достал гранату. Показал Бартошу: три секунды.

Бартош кивнул.

Он дёрнул дверь, швырнул гранату, захлопнул дверь, отступил к стене, считал.

Один. Два. Три.

Взрыв был глухой – внутри помещения, большая часть звука ушла вниз, в пол. Он открыл дверь и вошёл низко, у стены, сразу вправо – там где меньше всего ожидают. Бартош вошёл следом, влево.

Двое. Один готов сразу, второй ещё двигался – Бартош закрыл вопрос прикладом, быстро и без лишнего.

Три секунды внутри.

– Чисто, – сказал Бартош.

Третий этаж занял ещё десять минут – там было четверо, и они уже слышали взрыв и ждали. Но ждали снизу, от лестницы, и когда оказалось что угроза именно оттуда – растерялись на секунду, а секунды хватило.

Четвёртый этаж был пустой.

Он стоял у окна и смотрел на двор. Внизу Карасёв со своими двумя добежал наконец до входа – они потеряли время пока разбирались что происходит, – и теперь входил в здание снизу, уже зачищенное.

Грачёв встал рядом.

– Живые все?

– Все.

Грачёв выдохнул. Не шумно – просто выдохнул, как человек который держал воздух и наконец отпустил.

– Где ты этому научился?

Он смотрел в окно.

– Видел.

– Где видел-то?

– Было дело.

Грачёв помолчал, принял.

Снизу поднимался Карасёв – он слышал шаги на металлической лестнице, быстрые, лейтенант торопился. Вошёл в комнату, огляделся, увидел двоих немцев и результат.

– Вы как здесь...

– Через пристройку, – сказал он. – Боковой вход.

Карасёв смотрел на него. Потом на Бартоша. Потом снова на него.

– Я приказал через двор.

– Так точно. Через двор не вышло – темно, потеряли направление. Пошли в обход.

Это была ложь которую легко проверить и которую никто проверять не станет потому что все живы и задача выполнена. Карасёв это понимал, он видел по лицу – но лейтенант был молодой и достаточно умный чтобы понять что сейчас не время.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Держать этаж до подхода второго взвода.

Ушёл вниз.

Бартош подошёл, встал рядом. Они оба смотрели в окно – на двор, на следы в снегу, на то как внизу подтягиваются свои.

– Коршунов, – сказал Бартош.

Он повернулся.

Бартош смотрел на него – тем же взглядом которым смотрел в первый день, долгим и без спешки. Потом кивнул – один раз, коротко, как ставят точку – и отошёл к окну с другой стороны.

Больше ничего не сказал.

Этого было достаточно.