Читать книгу "Громов. Сталинград."

Глава 8

Глава 8

Штаб располагался в подвале бывшего банка.

Хорошее место – толстые стены, глубокое залегание, два выхода. Крайс выбрал его сам три недели назад, когда группу перебросили на этот участок. Начальство согласилось без возражений: Крайс редко ошибался в таких вещах, и это знали.

Сейчас было около полуночи. Его люди спали – четверо в соседней комнате, ещё двое дежурили наверху. Он сидел один за столом с картой и лампой, и было тихо настолько насколько вообще бывает тихо в этом городе. То есть – не очень, но достаточно чтобы думать.

Он думал уже час.

Карта была хорошая – советская, трофейная, с пометками предыдущего владельца. Советские пометки он изучил в первый же день: аккуратные, методичные, с правильными сокращениями. Хороший офицер делал. Теперь офицера не было, а карта осталась – он добавил свои пометки поверх чужих, другим цветом.

Сектор А – всё понятно. Стандартная пехота, держат позиции, огрызаются когда давят. Предсказуемо.

Сектор В – то же самое. Немного лучше организованы, но принцип тот же.

Сектор Б – он возвращался к нему уже в третий раз за вечер.

Сектор Б был неправильный.

Не в том смысле что плохой – в том смысле что не укладывался в картину. Слишком много мелких вещей которые не должны были быть именно такими. Часовой который стоял не там – потом стал стоять правильно, без приказа сверху, это значит инициатива снизу. Снайпер который три дня держал улицу – убит изнутри позиции, не снаружи, значит кто-то пришёл к нему. Штурм через пристройку – нестандартное решение, быстрое, без подготовки. Переулок на прошлой неделе – его люди работали чисто, как всегда, но кто-то прочитал след. Это он знал от наблюдателя: советский солдат останавливался над телом, долго смотрел, потом пошёл дальше.

Читал.

Крайс отложил карандаш. Взял кружку с остывшим кофе, сделал глоток – не потому что хотел кофе, просто привычка.

Кто-то в секторе Б думает. Не командование – командование думает иначе, большими единицами. Кто-то конкретный, один человек или маленькая группа, и этот кто-то видит пространство так как должны видеть профессионалы, а не так как видит пехота.

Это было интересно.

Вошёл Вернер – его заместитель, длинный, флегматичный, с вечно сонным видом который не имел ничего общего с реальным состоянием. Вернер не спал почти никогда, просто выглядел так.

– Наблюдатель вернулся, – сказал он. – Из сектора Б.

– Что говорит?

– Та же группа. Восемь человек, плюс-минус. Держат несколько позиций в ротации. – Вернер подошёл к карте, показал. – Вот здесь, здесь и здесь. Старший – рядовой по документам, но двигается как офицер.

– Как офицер – это как?

– Вернер подумал.

– Смотрит не туда куда смотрят солдаты. Смотрит туда куда смотрят командиры.

Крайс кивнул. Это было точное наблюдение – Вернер умел такие делать, это была его ценность.

– Возраст?

– Наблюдатель говорит – молодой. Лет двадцать, двадцать два.

– Двадцать два, – повторил Крайс.

Это не складывалось. Двадцать два года и такой глазомер – это не опыт войны, опыт войны так не формирует, для этого нужны годы до войны. Спорт, охота, что-то профессиональное. Или – другой опыт, который трудно объяснить.

– Что-нибудь ещё?

– Одно. – Вернер помолчал. – Наблюдатель говорит – у него записная книжка. Достаёт иногда, пишет что-то.

– Дневник?

– Не похоже. Слишком коротко пишет. Как список.

Крайс смотрел на карту.

Список. Профессиональная привычка – фиксировать. Или другая привычка – фиксировать имена. Это было предположение, без оснований, просто что-то в картине складывалось именно так.

– Хорошо, – сказал он. – Продолжайте наблюдение.

Вернер кивнул, ушёл.

Крайс встал, прошёлся по комнате. Три шага туда, три обратно – больше не помещалось.

Он думал.

Война была работой. Это он понял давно – не сразу, первые годы были другими, со своими иллюзиями как у всех, но потом иллюзии ушли и осталась работа. Хорошая работа – он умел её делать лучше большинства, это был факт без гордости. Просто факт.

Работа предполагала конкретные задачи. Сейчас задача была – сектор Б, удерживать, не давать советским закрепиться на западном участке. Стандартная задача. Он выполнял такие десятки раз.

Но человек с записной книжкой в секторе Б – это был нестандартный элемент.

Нестандартные элементы Крайс не игнорировал. Именно поэтому он был жив и продолжал работать – потому что не игнорировал то что не укладывалось в картину.

Он вернулся к столу, взял карандаш.

На карте, в секторе Б, поставил крестик – там где наблюдатель видел группу чаще всего. Написал рядом маленькую букву – не имя, просто метку. Обозначение неизвестного элемента.

Подумал.

Этот человек читал след в переулке. Значит умеет читать следы – это значит он ходил туда сам, смотрел, изучал. Это значит он проявляет инициативу без приказа. Это значит он опасен не потому что хороший солдат – хороших солдат много, – а потому что думает самостоятельно.

Самостоятельно думающие люди непредсказуемы.

Крайс не любил непредсказуемость. Не из страха – из профессионализма. Непредсказуемый элемент ломает расчёт, а расчёт – это всё что у него есть.

Он посмотрел на метку на карте.

В другое время, в другом месте – такой человек был бы интересным противником. Может даже достойным. Здесь и сейчас он был задачей которую нужно решить или учесть.

Пока – учесть. Наблюдать, собирать данные, понять логику. Потом – решить.

Это был правильный порядок.

Он погасил лампу около часа ночи.

Лёг на узкую кушетку у стены – не раздеваясь, только снял сапоги. Закрыл глаза.

Думал ещё немного – не о работе, просто думал, без направления. Это бывало перед сном: голова не выключалась сразу, шла по инерции ещё какое-то время.

Думал про этот город.

Сталинград был странным местом – даже для войны странным. Здесь было что-то в воздухе, в руинах, в том как люди держались с обеих сторон – упрямо, без логики, вопреки всему что говорил здравый смысл. Он видел такое раньше – Варшава, Тобрук – но здесь было сильнее.

Этот город не собирался сдаваться. Это было видно.

Крайс не делал из этого выводов – не его задача. Его задача была конкретная и ограниченная. Остальное – не его.

Он повернулся на бок.

Последняя мысль перед сном – метка на карте, маленькая буква в секторе Б.

Интересный человек.

Потом тишина.

Утром Вернер принёс доклад наблюдателя – ночью в секторе Б было тихо, группа на позициях, без движения.

Крайс читал доклад и пил кофе. За стеной просыпался город – далёкие выстрелы, голоса, чей-то кашель в соседней комнате.

Обычное утро.

Он дочитал доклад, отложил. Взял карандаш, посмотрел на карту.

Метка в секторе Б никуда не делась.

– Вернер, – позвал он.

– Да.

– Усильте наблюдение за сектором Б. Хочу знать распорядок. Когда выходят, куда, по каким маршрутам.

– Понял.

– И ещё. – Он смотрел на карту. – Узнайте имя. Того – с записной книжкой.

Вернер кивнул, ушёл.

Крайс встал, подошёл к карте. Стоял и смотрел на неё – на весь сектор, на позиции, на маршруты которые он уже нанёс.

Потом взял бинокль – лежал на столе, всегда под рукой – и пошёл наверх.

Город ждал снаружи.

***

Артиллерия на севере началась в ночь с восемнадцатого.

Не та артиллерия которая была фоном – другая. Он проснулся от неё в три часа ночи и лежал и слушал. Грачёв спал. Бартош не спал – лежал тихо, но дышал иначе чем спящий.

Гул шёл с севера и с запада одновременно – значит не один участок, значит широкий фронт. Моторы он слышал уже несколько ночей подряд, с севера, много и долго, и каждую ночь больше чем предыдущую.

Он лежал и считал.

Не цифры – ощущение. Масштаб. То что готовилось было большим, больше чем местная операция, больше чем выравнивание линии. Он знал это не потому что видел карты – потому что слышал ночью моторы и понимал сколько их должно быть чтобы создать такой звук.

Много.

Он закрыл глаза и попробовал снова уснуть. Не получилось.

Утром Грачёв принёс кашу и новость.

– Завьялов заходил вчера, – сказал он, разливая. – Пока ты на позиции был. Сказал зайдёт ещё.

– О чём спрашивал?

– Про людей. Как настроение, всё такое. – Грачёв пожал плечами. – Он всегда про настроение.

Это была его работа – спрашивать про настроение, держать нитку. Завьялов делал её хорошо, без показного рвения, просто регулярно и внимательно.

– Хорошо, – сказал он.

Они ели молча. Каша была сносная – с чем-то что раньше было мясом, теперь не разберёшь, но питательно.

– Слышал ночью? – спросил Грачёв.

– Слышал.

– Что это?

– Наши накапливаются.

Грачёв посмотрел на него.

– Откуда знаешь?

– Слышно.

Он ответил это и услышал свой голос – низкий, с мягким оканьем, чужой. За все эти недели он почти перестал его замечать, голос стал просто голосом, но иногда – вот как сейчас, в тишине подвала когда сказал коротко и услышал эхо – накатывало снова. Чужой голос, чужое горло.

Он доел кашу и не стал на этом задерживаться.

– Когда? – спросил Грачёв.

– Скоро.

– Мы пойдём?

– Наверное.

Грачёв кивнул. Принял это спокойно – он давно уже принимал такие вещи спокойно, это была перемена которую он видел в нём с первых недель. Грачёв вырос.

Бартош весь день был молчаливее обычного.

Не угрюмый – просто внутри себя, больше чем обычно. Чистил оружие, проверял снаряжение, раза три выходил наружу смотреть на север. Возвращался, ничего не говорил.

После обеда они оказались в подвале вдвоём – остальные на постах.

– Семён Лукич, – сказал он.

– М.

– Что думаешь?

Бартош помолчал. Это было непривычно – обычно он отвечал сразу, коротко, или не отвечал вообще. Сейчас думал.

– Думаю – большое, – сказал он наконец. – Такого звука давно не было.

– Да.

– На финской тоже так было. Перед Выборгом. – Пауза. – Там всё получилось.

Он не добавил ничего к этому. Бартош тоже.

Они сидели – он у печки, Бартош у стены. За стеной гудело на севере – ровно, без пауз, как гудит что-то очень большое и очень хорошо организованное.

– Грачёв готов? – спросил Бартош.

– Готов.

– Тюрин?

– Тюрин всегда готов.

– Митька?

Он подумал.

– Митька справится.

Бартош кивнул. Это было всё что нужно было сказать про людей – он спросил, получил ответы, принял.

– Хорошо, – сказал Бартош. И снова к своему – достал Чехова, открыл.

Вечером он достал записную книжку.

Сел у стены, открыл. Смотрел на страницы – несколько записей, имена, даты. Немного – меньше чем могло быть за эти недели, и это было хорошо. Каждое имя здесь стоило человека, и чем меньше страниц заполнено тем лучше.

Он думал: завтра или послезавтра – начнётся. И потом будет бой, может несколько боёв, и книжка заполнится ещё. Сколько – не знал. Хотел чтобы мало.

Это было единственный раз когда он думал про потери вперёд – не абстрактно, не тактически, а вот так, держа книжку в руках и глядя на почти пустые страницы. Рябинин. Сёмин. Несколько чужих имён.

Хотел чтобы этих страниц осталось много незаполненных.

Закрыл книжку. Убрал.

Грачёв вернулся с поста – замёрзший, нос красный.

– Холодно, – сказал он.

– Ноябрь, – сказал Бартош не отрываясь от книжки.

– Я понимаю что ноябрь.

– Тогда зачем говоришь.

Грачёв открыл рот, закрыл. Сел к печке, протянул руки к теплу.

Тюрин пришёл следом – молча, как всегда. Митька за ним, что-то жевал на ходу.

Подвал наполнился. Люди устраивались на ночь – кто-то чистил оружие, кто-то уже укладывался. Привычный вечерний распорядок, такой же как вчера и позавчера.

Только гул на севере был другим.

Ночью он снова не спал сразу.

Лежал и слушал. Гул не прекращался – ровный, глубокий, как дыхание чего-то огромного. Он пытался посчитать – сколько машин нужно чтобы так гудело, какое расстояние, какое направление. Получалось много. Очень много.

Он думал про «Уран» – то что знал, общее, без деталей. Знал что получится. Знал что немцев возьмут в кольцо и кольцо сожмётся. Знал что город устоит.

Это было знание как карта – полезное, не успокаивающее. Карта не говорит кто именно не вернётся.

Он закрыл глаза.

Думал про Грачёва – как тот принял сегодня «скоро» без лишних вопросов. Про Бартоша – как спросил про каждого человека в группе по имени, методично, как проверяют инструменты перед работой. Про Тюрина который всегда готов. Про Митьку который справится.

Его люди. Он это знал уже давно – с того вечера когда сидел у печки с записной книжкой и Бартош читал Чехова. Просто иногда нужно было вспомнить снова.

За стеной гудел север.

Он уснул под этот гул – не сразу, но уснул. Тело умело спать когда нужно, это тоже была профессиональная привычка.

Утром будет что будет.

Гл