Текст книги "Жертвоприношения"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhertvoprinosheniya-82999.jpg)
Автор книги: Пьер Леметр
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Стрелок промахнулся в первый раз, усвоил урок и теперь выжидает. На пленке видно, как он перезаряжает винтовку, наклонят голову, – будь качество записи получше, можно было бы разглядеть, как его указательный палец ложится на спусковой крючок.
Неожиданно появляется чужая рука в черной перчатке – это второй налетчик, который толкает его как раз в тот момент, когда первый спускает крючок…
Витрина книжного магазина разлетается на тысячу осколков, большущие стекла, некоторые размером со столовую тарелку, острые как бритва, падают на пол и разбиваются.
– Я как раз была во внутреннем помещении…
Пятидесятилетняя женщина, торговка до кончиков ногтей, такие, как эта уверенная в себе квадратная коротышка, тратят целые состояния на основу для макияжа и дважды в неделю ходят к стилисту. К тому же еще браслеты, колье, цепочки, кольца и серьги (непонятно, почему налетчики не унесли ее с собой вместе с украденным). Голос у нее хриплый, неизменная сигарета и, может быть, немного алкоголя. У Камиля нет времени на выяснения: все произошло часа два назад, ему очень плохо, и он торопится. Он должен знать, сейчас же.
– Я бросилась… – говорит она, неопределенно указывая на галерею.
Женщина тянет время: все, чем она может привлечь к себе внимание, имеет для нее безумное значение. А она привыкла производить впечатление. Но не на Камиля.
– Побыстрее можете? – спрашивает он хрипло.
Не очень-то он любезен для полицейского, отмечает про себя владелица книжного магазина, наверное из-за роста, эти мне маленькие мужчины – так и норовят взять реванш, все-то их не устраивает. Что, значит, она видела? Почти сразу же после выстрела тело Анны влетело в стеллажи с книгами в галерее, как будто ее толкнула в спину чья-то гигантская рука, потом отлетело в витрину и рухнуло на пол. Картина происшедшего настолько отчетливо стоит перед глазами расфуфыренной кубышки, что она забыла о том, какое производит впечатление.
– Ее просто расплющило о стекло, но стоило ей только коснуться пола, как она тут же поднялась на ноги! – Кубышка потрясена, ее почти восхищает то, что она видела. – Она была вся в крови, дрожала, размахивала руками во все стороны, понимаете, вращалась на месте…
На записи видно, как налетчики на мгновение застывают. Тот, кто толкнул руку стрелявшего, бросает мешки на пол. Руки у него болтаются, он готов линять. Из-под маски видны только его узкие губы, кажется, из них вылетают ругательства.
Стрелявший же опускает винтовку. Руки сомкнулись на стволе, видно, что он не может понять, стрелять ему еще раз или нет, но реальность берет верх, и он отказывается. С сожалением оборачивается в сторону Анны. Наверняка видит, как она поднимается и, качаясь во все стороны, начинает двигаться к выходу из пассажа Монье, но время поджимает, сигнал тревоги загорается где-то у него в мозгу: все как-то затянулось.
Его сообщник подхватывает мешки, сует один в руки стрелку, и это решает все. Оба бегут и исчезают с экрана. Секунды не проходит, как тот, кто стрелял, разворачивается, снова появляется в правом углу экрана, подбирает Аннину сумку, которую она бросила в своем бегстве, и снова исчезает. Больше он уже не вернется. Известно, что налетчики скрылись в туалете и уже через несколько секунд оказались на улице Дамиани, где их ждал сообщник с машиной.
Анна же не понимает, где находится. Она падает, поднимается, непонятно, каким образом добирается до выхода из галереи, и оказывается на улице.
– Она была вся в крови, но продолжала идти… Как зомби!
Женщине лет двадцать, волосы черные, лицо медного цвета, уроженка Южной Америки. Она работает в парикмахерском салоне, он как раз на углу, а она вышла за кофе.
– У нас сломалась кофеварка, приходится идти в кафе, если клиент хочет кофе…
Это уже объясняет хозяйка салона Жанин Гено. Она крепко сидит на стуле напротив Верховена – ни дать ни взять бандерша, для этого у нее есть все основания, даже чувство ответственности. Она никогда не позволила бы кому-нибудь из своих девочек болтать с мужчинами на улице, если это пойдет ей в убыток. Какая разница, почему парикмахерша вышла на улицу – пошла в кафе, сломалась кофеварка… Камиль прерывает ее жестом. Но не тут-то было.
Потому что в тот момент, когда Анна оказывается на улице, парикмахерша несет на круглом подносе пять чашек кофе и очень торопится, ведь клиентки в нашем районе очень капризные, денег у них много, они требовательные, чувствуют себя в своем праве.
– Остывший кофе – просто драма, – объясняет бандерша с трагическим видом.
Итак, молодая парикмахерша.
Она удивлена и заинтригована двумя выстрелами на улице, выбегает на тротуар со своим подносом и лицом к лицу сталкивается с какой-то сумасшедшей, которая, вся в крови, шатаясь, выходит из дверей галереи. Парикмахерша в шоке. Женщины сталкиваются, поднос вылетает из рук, прощайте чашки, блюдца, стаканы с водой, весь кофе оказывается на голубом халатике парикмахерши – это униформа их салона. Выстрелы, кофе, потерянное время, ладно, но халатик стоит немалых денег… Тут хозяйка парикмахерской срывается на крик, она хочет, чтобы ущерб был оценен, конечно-конечно, успокаивает ее Камиль, она спрашивает, кто будет платить, в законе такое, по крайней мере, должно быть предусмотрено… Конечно-конечно, повторяет Верховен.
– И она даже не остановилась!.. – возмущается бандерша, как будто речь идет о столкновении с мотороллером.
Теперь она подает случившееся так, будто все произошло с ней самой. Она властно взяла дело в свои руки потому, что, прежде всего, речь идет о «ее девочке», и потому, что кофе, перевернутый на форменный халатик, дает ей такое право. Клиентура, это сказывается… Камиль берет женщину за руку, она опускает на него взгляд, она поражена – так смотрят на дерьмо на тротуаре.
– Послушайте, – очень тихо говорит Камиль, – хватит засирать мне мозги!
Хозяйка не верит своим ушам. Этот коротышка осмелился ей такое сказать! Мы еще посмотрим. Но Верховен не отводит от нее своего жесткого взгляда – да, он производит впечатление. Чтобы сгладить неловкость, юная парикмахерша решает показать, насколько она дорожит своим местом.
– Она стонала… – уточняет она, чтобы разрядить обстановку.
Камиль поворачивается к девушке. Что значит «она стонала»? Ему нужны уточнения. Да, постанывала, как?.. Трудно объяснить… не знаю, как сказать… «Попробуйте», – говорит хозяйка, которая хочет оправдаться в глазах полиции – кто знает? – она толкает девушку локтем: ну давайте, на что были похожи эти крики? Какие они? Девица смотрит на Камиля и хозяйку, хмурит брови, она не очень поняла, чего именно от нее хотят, и неожиданно, вместо того чтобы описывать эти крики, она начинает постанывать сама, жалостливо, ищет правильную тональность: «и-и-и-и», нет, скорее, нужно сильнее: «м-м-м-м», и, поскольку наконец верное звучание найдено, она начинает стонать громче, закрывает глаза, через мгновение открывает их, таращит, «м-м-м»… Кажется, она вот-вот кончит.
Они выходят на улицу, народу много (дворники рассеянно смывают водой из шлангов Аннину кровь, она даже в водосточных желобах, и люди шагают прямо по розовым разводам, Камилю больно на это смотреть), прохожие же с удивлением обнаруживают перед собой полицейского метр сорок пять ростом, а прямо перед ним темнолицую парикмахершу, которая как-то странно смотрит на коротышку и под одобрительным взглядом бандерши, кажется, изображает оргазм… Боже, да здесь такого никогда не бывало.
Другие торговцы, стоя в дверях своих магазинов, удрученно наблюдают за представлением.
Мало того что стреляли, а выстрелы не назовешь идеальной рекламой, так теперь еще бордель устроили.
Камиль собирает свидетельские показания, сопоставляет и пытается понять, чем все закончилось.
Анна вываливается из галереи Монье на улицу Жорж-Фландрен, у дома номер тридцать четыре, она совершенно дезориентирована, сворачивает направо и направляется к перекрестку. Через несколько метров она сталкивается с парикмахершей, но не останавливается, продолжает идти, держась за припаркованные машины, – на дверцах и крышах еще видны следы ее окровавленных ладоней. Для всех, кто находился на улице, после выстрелов в галерее – это настоящее привидение: женщина в крови с головы до ног. Почва уходит из-под Анниных ног, ее качает, но она не в силах остановиться, она перестала понимать, что делает, где она, она, как пьяная, движется вперед, стонет (м-м-м-м), но не останавливается. Кто-то все же отваживается обратиться к ней: «Мадам…» – но при виде такого количества крови человека охватывает ужас…
– Уверяю вас, месье, она напугала меня, эта дама… Я не знал, что делать…
Мужчина не может прийти в себя. Это старик со спокойным лицом и ужасающе тощей шеей, взгляд у него немного замутненный – катаракта, отмечает про себя Камиль, у его отца был такой же взгляд в конце жизни. После каждой фразы он погружается в прострацию. Глаза смотрят на Камиля, но взор туманится, и, чтобы возобновить свой рассказ, ему нужно время. Ему очень жаль, старик разводит руками, тоже очень тощими. Камиль судорожно сглатывает, он почти не в силах сдержать эмоции.
Старик окликнул ее «мадам», но дотронуться не осмелился: она была как сомнамбула; он пропускает ее, и Анна еще немного проходит вперед.
И тут она опять сворачивает направо.
Не спрашивайте почему. Никому не известно. Потому что направо – улица Дамиани. И потому что через несколько секунд после появления Анны машина налетчиков едет навстречу опасности.
К Анне.
И потому что, увидев жертву в нескольких метрах от себя, тот тип, что почти снес ей голову и два раза промахнулся, стреляя из винтовки, не может снова не взять оружие в руки. Когда машина оказывается рядом с Анной, стекло опускается, винтовка снова нацелена на нее, все разворачивается очень быстро, она видит ствол, но ничего не может сделать.
– Она посмотрела на машину, – говорит мужчина, – как будто… как бы вам сказать, как будто она ждала ее.
Ему кажется, что он сказал что-то невообразимое. Камиль понимает. Он хочет сказать, что Анна бесконечно устала. Теперь, когда она столько всего пережила, она готова умереть. Впрочем, подобное впечатление сложилось у всех: у Анны, у стрелка, у старика, у судьбы – у всех. Даже у юной парикмахерши.
– Я видел, как в окне автомобиля показался ствол. И та дама – тоже, она тоже видела. Мы все следили за ней, но, понимаете, она как раз поравнялась…
Камиль задерживает дыхание. Итак, все согласны. Кроме водителя машины. По мнению Камиля – а он долго об этом размышлял, – водитель не очень понимал, во что он вляпался со всей этой стрельбой. Его автомобиль стоит в засаде, он слышит выстрелы, грохот, время, отведенное на операцию, давно прошло. Он теряет терпение, барабанит, наверное, пальцами по рулю, возможно, уже думает сваливать, когда, подталкивая друг друга к машине, появляются его подельники… «Наверное, есть жертвы…» – соображает водитель. Сколько? Наконец налетчики садятся в машину. Раз так, водитель жмет на газ, но на углу улицы – а они проехали всего каких-то двести метров – вынужден затормозить у перехода, потому что на тротуаре рядом с ними оказывается еле держащаяся на ногах окровавленная женщина. Увидев ее, стрелок, наверное, приказывает ему притормозить, быстро опускает стекло, может быть, даже издает победный клич – как в таком себе отказать? – это перст судьбы, он как будто повстречал родственную душу, он и не думал, что такое возможно, и – нá тебе! Он хватает винтовку, прикладывает к плечу, целится. Водитель же в долю секунды понимает, что вот так, с бухты-барахты, оказывается соучастником убийства на глазах у доброй дюжины свидетелей, не говоря уже о том, что произошло в галерее, – это было без него, но он причастен. Налет обернулся настоящей катастрофой. Он на такое не подписывался…
– Машина резко затормозила. С ходу! Такой был визг тормозов…
Следы шин отпечатались на асфальте, и по ним определят марку машины – «порше-кайен».
Внутри машины все полетели вверх тормашками, и стрелок тоже… Его пуля попадает в дверцы припаркованной машины и в боковые стекла. Анна застыла около нее, готовая к смерти. На улице все бросаются на тротуар, кроме старика, который не успевает даже пошевелиться. Анна падает, водитель жмет на газ, машина рвет с места, и на асфальте снова остаются следы шин. Когда парикмахерша встала на ноги, она увидела, как старик держится одной рукой за стену, другой – за сердце.
Анна же лежит на тротуаре, рука ее в водосточной канаве, одна нога – под стоящей машиной. «Она переливалась», – вынужден будет сказать старик, потому что Анна вся была покрыта осколками лобового стекла.
– Они покрывали ее, как снег…
10 часов 40 минут
На этих турков не угодишь.
Им все всегда не так.
Вид у толстого упертый, машину, правда, он ведет осторожно, но, когда пересекает площадь Звезды и выезжает на улицу Великой Армии, его руки впиваются в руль железной хваткой. Это открытая демонстрация. Или же в подобном проявлении эмоций выражается разница культур.
Хуже всего с младшим братом. Он какой-то шелудивый и раздражает донельзя. Кожа – темнее некуда, лицо грубое, по всему видать, характер подозрительный. Но при этом – разговорчивый. Трясет указательным пальцем, грозит – все это весьма утомительно. Я не понимаю ничего, но я испанец… Впрочем, нетрудно догадаться: нам говорили – быстрый и выгодный налет, а тут бесконечная стрельба. Он широко разводит руки: а если бы я тебя не удержал? Этакий ангел, правда несколько неуклюжий. Он настаивает, очевидно, спрашивает, что бы произошло, убей я эту девку. И вдруг – это сильнее его – в нем поднимается яростное возмущение: мы подписывались на ограбление, а не на бойню, и так далее, и тому подобное.
Есть от чего устать. К счастью, человек я спокойный, начни я психовать, дело быстро пошло бы наперекосяк.
Все это совершенно не важно, но раздражает. Ему бы прекратить препираться и поберечь силы, рефлексы ему еще понадобятся.
Не все прошло, как задумывалось, но основная цель достигнута, вот что главное. В машине лежат два больших мешка. Было из-за чего гоношиться. И это только начало, потому что, если все пойдет как надо, я не остановлюсь и будут еще мешки, и не один. Турок тоже пялится на мешки, что-то говорит брату, они, кажется, соглашаются друг с другом, водитель одобрительно кивает. Решают что-то по-свойски, как будто они на собственной кухне, а им бы нужно прикинуть, какую часть они могут себе требовать. «Требовать»… пусть даже и не мечтают. Время от времени младший замолкает и обращается ко мне – какой раздражительный человек. Несколько слов понять можно: «деньги», «делиться»… Непонятно, где он мог их выучить, ведь во Франции братья всего сутки… Впрочем, может, у турков способности к языкам, бывает же такое… Да какая разница! Пока достаточно делать вид, что ничего не понимаешь, слегка прогнуться, кивать с расстроенным видом, мы уже в Сент-Уане; если все прокатит, проблем не будет.
Едем. Это турецкое отродье, вероятно, может непрерывно разоряться, просто уму непостижимо. Так как они орали без конца, то, когда мы прибыли к гаражу, атмосфера в машине накалилась донельзя, чувствуется, что все идет к последнему Большому Объяснению. Тот, что поменьше ростом, все время орет, спрашивает одно и то же, требует, чтобы я ответил, и, чтобы показать, до какой степени он опасен, опять потрясает своим указательным пальцем и постукивает по сжатому кулаку другой руки. Смысл подобного жеста, должно быть, совершенно ясен в Измире, но вот в Сент-Уане это более проблематично. И все же намерения понятны: турки угрожают и требуют, нужно кивнуть в знак согласия, сказать «да». Это даже не совсем ложь, потому что договоримся мы быстро.
Тем временем водитель выходит из машины, но он зря пускается в состязание с замком: открыть его и поднять металлическую штору невозможно. Он крутит ключом во все стороны, ничего не может понять, поворачивается к машине, видно, мучительно что-то припоминает: ведь когда он открывал раньше, все получалось на счет раз, пот выступает у него на лице, а мотор тем временем продолжает работать. Опасности, что их заметят, никакой – это длинный тупик в жопе мира, но я бы предпочел не очень-то прохлаждаться.
Еще одна задержка, очередная. И на сей раз – лишняя. Коротышка уже на пределе, сейчас его хватит апоплексический удар. Все идет не как задумано, он чувствует себя одураченным, его предали, «сраный французишка»… Нужно сделать удивленное выражение лица: что такое с замком? Не открывается? Но все должно быть в порядке, мы же вместе пробовали. Спокойно выхожу из машины, я удивлен, озадачен.
«Mossberg-500» – это винтовка на семь выстрелов. Вместо того чтобы выть, как гиены, этим недоделанным стоило бы посчитать гильзы. Они у меня узнают, что если ты не силен в слесарном деле, то стоило бы выучиться арифметике, потому что, как только я выхожу из машины, оставив открытой дверцу, мне достаточно дойти до металлической шторы, легонько оттолкнуть водителя, занять его место – дай-ка попробую! Обернувшись, я оказываюсь в идеальной позиции. В винтовке остается ровно столько патронов, чтобы отправить на тот свет водителя, выстрелом в грудь припечатав его к бетонной стенке. А разнести коротышке голову через лобовое стекло, слегка повернув ствол, – просто наслаждение. Результат фантастический. Лобовое стекло вдребезги, боковые стекла в крови, ничего больше не видно. Нужно подойти проверить: голова в клочья, торчит только шея, а внизу дергающееся тело: так куры, когда им отрубают голову, дергаются и продолжают бежать. С турками что-то вроде того.
От выстрела, конечно, шумновато, но потом – полное спокойствие.
Теперь нельзя прохлаждаться. Сдвинуть мешки в сторону, достать ключ, который подходит к замку, затащить тело толстяка в гараж, завести машину с двумя кусками тела младшего внутри – пришлось проехать по телу старшего брата, не страшно, у него уже нет возможности сохранить неприятные воспоминания, – запереть дверь на ключ – и дело сделано.
Остается только взять мешки, пройти в конец тупика и сесть во взятую напрокат машину. На самом деле ничего еще не сделано. Скорее, все только начинается. Нужно расплатиться, например. Вытащить мобильник, набрать номер механизма, приводящего бомбу в действие…
Рвануло так, что и здесь слышно. А ведь я достаточно далеко, но машину хорошенько тряхнуло. А мы метрах в сорока. Хорошо рвануло, и турки отправились прямехонько в райские сады наслаждений. Пусть щупают там девок, идиоты. Над крышами мастерских поднялся черный дым, они почти все закрыты, город начинает тут реконструкцию. С учетом этих обстоятельств я тоже приложил руку к общему делу. Можно подумать, что нельзя быть налетчиком и обладать чувством гражданской ответственности. Пожарные выедут через тридцать секунд. Не стоит терять времени.
Нужно положить мешки с цацками в автоматические камеры хранения на Северном вокзале. Скупщик отправит туда кого-нибудь. Ключ в почтовом ящике на бульваре Мажанта.
И наконец, нужно оценить масштаб происшедшего. Кажется, убийцы возвращаются на место преступления.
Не будем нарушать традиции.
11 часов 45 минут
За два часа до выхода на похороны Армана у Камиля спрашивают по телефону, не знает ли он такую Анну Форестье. Его номер последний, который она набирала на мобильнике. От этого звонка у него холодеет спина: вот, значит, как сообщают о смерти людей.
Но Анна не мертва. «Жертву нападения госпитализировали». По голосу девушки Камиль понимает, что она в плохом состоянии.
В действительности же Анна в очень плохом состоянии. Слишком слаба, чтобы ее допрашивали. Полицейские, ведущие расследование, сказали, что позвонят, они придут, как только будет возможно. Для переговоров с медсестрой на этаже понадобилось далеко не несколько минут – тридцатилетняя женщина с очень полными губами и тиком правого глаза наконец дает Камилю разрешение войти в палату. При условии, что он не будет задерживаться.
Он толкает дверь и застывает на пороге. Увидеть ее в таком состоянии – настоящая мука.
Поначалу можно различить только полностью забинтованную голову. Можно поклясться, что Анна попала под грузовик. Правая половина лица представляет собой огромную сине-черную гематому, оно так распухло, что, кажется, глаза ушли внутрь головы. На левой стороне – длинная рана, сантиметров двадцати, с красными и желтыми краями, скрепленными лигатурой. Губы разбиты, веки посинели и раздулись. Сломанный нос увеличился в три раза. Нижняя челюсть сломана в двух местах, у Анны слегка приоткрыт рот, из него постоянно тянется ниточка слюны. Молодая женщина похожа на старушку. На одеяле лежат руки, забинтованные до кончиков пальцев, и из-под бинтов видны шины. На правой руке повязка не такая плотная, и можно различить глубокую зашитую рану.
Как только Анна понимает, что в палате Камиль, она пытается протянуть ему руку, на глаза наворачиваются слезы, потом силы как будто покидают ее, она закрывает глаза, потом снова открывает их. Глаза стеклянные, увлажненные, они, кажется, даже утратили свой светло-зеленый цвет.
Голова склонена набок, голос хриплый. Она еле ворочает языком – это причиняет ей острую боль, потому что она его прокусила. Понять, что она говорит, можно с трудом: ей не сомкнуть губы.
– Больно…
У Камиля перехватывает дыхание. Анна пытается говорить, он кладет руку на простыню, чтобы ее успокоить, он боится даже прикоснуться к ней. Лихорадочный взгляд ищет Камиля, ей нужно сообщить нечто исключительно важное.
– грабле… зол…
Она все еще не может прийти в себя от неожиданности случившегося, все как будто только что произошло.
Склонившись к ней, Камиль внимательно вслушивается, делает вид, что понимает, пытается улыбнуться. Может показаться, что Анна без конца перекидывает во рту языком слишком горячее пюре. До него доходят обрывки слогов, он начинает угадывать слова, понимать смысл… Мысленно переводит. Это безумие, как быстро мы привыкаем. Ко всему. И это иногда вовсе не радует.
«Напали», понимает он, «били». «Сильно»…
Брови Анны приподнимаются, глаза становятся круглыми от страха, как будто тот человек снова оказывается перед ней и сейчас начнет колотить ее прикладом.
Камиль протягивает руку, кладет ей на плечо. От резкой боли Анна, взвизгнув, вздрагивает.
– Камиль, – произносит она.
Анна мечется по подушке вправо, влево, голос становится практически неслышным. Из-за выбитых зубов она шепелявит, у нее нет трех зубов слева – резцы внизу и вверху. Когда она открывает рот, кажется, что ей лет на тридцать больше, – этакая Фантина в ухудшенной версии. Анна просила зеркало, но никто не захотел ей его дать.
Впрочем, как бы ни было трудно, она старается прикрывать рот, когда говорит. Тыльной стороной ладони. Чаще всего у нее не получается, рот остается зияющей дырой с вялыми синими губами.
– …ня бу… ровать?
Этот вопрос Камиль, кажется, смог понять. На глаза Анны снова наворачиваются слезы, они, судя по всему, появляются вне зависимости от того, что именно она говорит, – они появляются и текут без всякого логического объяснения. На Аннином лице застыло только немое изумление, только оно.
– Еще неизвестно… Успокойся, – очень тихо произносит Камиль. – Все образуется…
Но сознание уже увело Анну в какую-то другую сторону. Она отворачивается, как будто стыдится. И неожиданно произносит что-то, что совершенно невозможно расслышать. Камилю кажется, что она сказала: «Только не такой…» – она не хочет, чтобы ее кто-то видел в подобном виде. Ей удается полностью отвернуться. Камиль кладет руку ей на плечо, но Анна не реагирует, она застыла, и только спина говорит о сотрясающих ее беззвучных рыданиях. Положение полного отказа.
– Хочешь, чтобы я остался? – спрашивает он.
Анна молчит. Он не знает, что делать. Через какое-то время она отрицательно качает головой, но непонятно, чему именно она говорит «нет» – всему, что с ней произошло, тому абсурду, что нежданно-негаданно обрушился на наши жизни, или это «нет» несправедливости, из-за которой жертвы никогда не могут обрести личной значимости. Диалог невозможен. Слишком рано. Они находятся в разных временны`х пространствах. И молчат.
Непонятно, заснула она или нет. Анна медленно поворачивается на спину, глаза у нее закрыты. Она больше не двигается.
Вот такие дела.
Камиль смотрит на нее, его ладонь лежит на ее руке, он нервно прислушивается к Анниному дыханию, пытается сравнить его ритм с тем, который знает. Он, как никто, знает, как она спит. Он часами напролет смотрел, как она это делает. Вначале он даже вставал ночью, чтобы нарисовать ее профиль. Когда Анна спала, она походила на купальщицу, потому что днем от него постоянно ускользала истинная магия ее лица. Он сделал сотни набросков, провел бесконечное количество часов, чтобы передать рисунок ее губ, эту чистоту, эти веки. А еще он рисовал ее силуэт, когда она принимала душ. И по великолепию своих неудач он понял, насколько она была важна для него. Ведь, проведя безразлично с кем всего несколько минут, он мог почти с фотографической точностью изобразить черты лица этого человека. В Анне же было что-то, не поддающееся воспроизведению, неуловимое, что-то, что ускользало от его взгляда, от его опыта, от его наблюдательности. Но в женщине, которая сейчас лежала перед ним, искалеченной, перебинтованной, как мумия, – в ней не было никакой магии. От Анны осталась одна оболочка, уродливое тело, ужасающе прозаичное.
Минута шла за минутой, и Камиль чувствовал, как в нем поднимается ярость.
Иногда Анна неожиданно просыпалась, вскрикивала, бросала вокруг себя блуждающие взгляды, и Камиль заметил у нее то же, что он видел уже у Армана в недели, предшествовавшие его смерти, – это было неизвестное ему выражение, совершенно новое, в нем было непонимание, почему она тут находится, ужас. Не справедливо.
Он так и не смог прийти в себя после первого отчаяния, когда появилась медсестра и сообщила, что время визита истекло. Она вела себя очень сдержанно, но не вышла из палаты, пока он не последовал за ней. На бедже у нее значилось «Флоранс». Руки она держит за спиной – этакое сочетание настойчивости и уважения, на губах – понимающая улыбка, которую коллаген или гиалуроновая кислота сделали совершенно искусственной. Камилл хотел остаться до тех пор, когда Анна сможет ему что-нибудь рассказать, ему обязательно нужно знать, как все произошло. Но он мог теперь только ждать и выйти из палаты. Анна должна отдыхать. И он выходит.
Чтобы хоть что-то понять, нужно подождать сутки.
Но двадцать четыре часа – это значительно больше времени, чем нужно такому человеку, как Камиль, чтобы перевернуть землю.
На выходе из больницы он располагал лишь информацией, полученной по телефону и здесь, в больнице. На самом деле всем все известно лишь в общих чертах, никто ничего не знает, восстановить ход событий еще невозможно. Перед глазами Камиля только ужасный образ изуродованной Анны, что уже немало для мужчины, который и так весьма восприимчив к сильным впечатлениям, а этот образ только разжигает еще более его природную гневливость.
Выйдя из реанимации, он просто кипел.
Он хотел знать, сейчас же, знать первым, обязательно…
Нужно понимать: Камиль вовсе не мстителен. У него есть свои слабости, как у всех, но взять, например, Бюиссона, того, кто убил его первую жену Ирен четыре года назад, он жив-здоров, и Камиль никогда не выражал желания, чтобы его убили в тюрьме, а с теми связями, что у него в тамошних кругах имеются, это проще простого.
Сегодня с Анной (она не была его второй женой, он даже не очень понимал, какое в этом случае следует употребить слово), да, с Анной, им вовсе не руководило чувство мести.
Просто как будто его собственной жизни из-за того, что случилось, угрожает опасность.
Ему было необходимо действовать, потому что он не мог вообразить себе последствия того, что касается его с ней отношений, – той единственной вещи, которая после гибели Ирен сумела придать смысл его жизни.
Если вам кажется, что это высокие слова, значит вы никогда не отвечали за смерть того, кого любили. А такое, уверяю вас, кое-что да значит.
Пока он торопливо спускался по ступеням больницы, перед его взором вновь вставало Аннино лицо с желтыми кругами под глазами, мерзкий цвет синяков, раздутая плоть.
Он только что увидел ее мертвой.
Он еще не знает, кто и зачем захотел ее убить.
Его пугает, что это произошло снова. После убийства Ирен… Между этими двумя событиями, очевидно, нет никакой связи, тем более что убийца целился именно в Ирен. Анна же просто оказалась на дороге у плохого человека в неподходящий момент, но сейчас Камилю так же больно.
Он просто не может ничего не делать.
Не может не попытаться действовать.
На самом деле первый акт уже начался, он просто этого не заметил, он начал его инстинктивно с утреннего телефонного разговора. Анна была ранена во время вооруженного нападения в Восьмом округе и «подверглась грубому обращению», сообщила ему служащая префектуры полиции. Камиль обожает это «подверглась грубому обращению». Вся полиция обожает это выражение. Есть и еще: «индивид» и «недвусмысленно заявлять», но «подвергнуться грубому обращению» гораздо лучше – три слова покрывают такую гамму возможностей от простой драки до убийства, собеседник понимает, что ему угодно, – нет ничего более практичного.
– Что значит «подверглась грубому обращению»?
Служащая ничего больше не могла сказать, она, должно быть, читала донесение, и вообще было неясно, понимала ли она, что говорит.
– Вооруженное нападение. Были выстрелы. Мадам Форестье не ранена, но она подверглась грубому обращению и отправлена в больницу.
Кто-то стрелял? В Анну? Во время вооруженного нападения? Когда говорят подобное, не очень-то легко уловить смысл, представить себе. Анна и «вооруженное нападение» – понятия настолько несовместимые друг с другом…
Служащая объяснила, что у Анны не было с собой документов, не было сумки, и они нашли ее имя и адрес в мобильном телефоне.
– Мы позвонили ей домой, но никто не ответил.
И тогда выбрали наиболее часто набираемый номер, первый в списке контактов, номер Камиля.
Она спросила у него фамилию для своего отчета, произнесла: «Вервен», Камилю пришлось уточнить: «Верховен». После небольшой паузы его попросили произнести по буквам.
Он отключился. Решение пришло само собой. Рефлекторно.
Потому что Верховен – имя не из часто встречающихся, а среди полицейских и вовсе редкость. И, совершенно не хвастаясь, Камиль входит в число тех майоров полиции, о которых помнят. И дело тут не только в росте, не только в его личной истории, репутации, не только в Ирен, не только в «деле бомбистов», но во всем сразу. Для многих людей он носил клеймо «человек из телевизора». За ним числилось несколько заметных выступлений. Операторы обожают снимать его с высокой точки: орлиный нос и блестящий череп. Но – Верховен, полицейский, телевизор – служащая не смогла соединить все воедино и попросила его произнести фамилию по буквам. При воспоминании об этом гнев подсказывает Камилю, что ее незнание, возможно, первая хорошая новость за день, в котором больше ничего хорошего не будет.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?