Текст книги "Философические письма, адресованные даме (сборник)"

Вот тебе, мой милый, глупое-преглупое письмо; все деньги да деньги. – Снисходительность и любовь! Vale et me ama[114]114
  Будь здоров и люби меня (лат.).


[Закрыть].

Когда приеду назад, отдамся в твое распоряжение со связанными руками и ногами, а до тех пор удержи твой неистовый нрав, если только это возможно.

Твой Петр

Тетушка заехала в свое Алексеевское и умолкла – ты, чай, также в Алексеевском. – В Женеву еду через неделю. – Пишите ко мне, мои милые.

Деньги посылать по-прежнему к Штиглицу – пошли, к нему мой адрес – чтоб послал их в Швейцарию.

М. Я. Чаадаеву

Отгадай, мой милый, зачем к тебе пишу? – чтоб сказать тебе, что наконец я здоров. – Я писал к вам несколько раз, что здоровье мое поправляется; я вас обманывал: насилу жил! Лекарства, которые мне давали, все более и более меня расслабляли; и сколько я ни старался сухоедением и самым строгим режимом себя поддерживать, запоры мои все усиливались, до того, что наконец без ежедневного слабительного не мог обойтиться. Несколько времени назад захворал мой Иван; для него послал я за доктором, – он нас обоих вылечил, его от грудной боли, а меня – от запора. Теперь могу пуститься в путь без страха; по сих пор сам не знал, как поеду. Еду завтра… Если ты еще иногда страждешь тем же, то вот тебе мое лекарство. Натощак три стакана сыворотки с унциею de sirope de violette[115]115
  Фиалкового сиропа (Примеч. М. О. Гершензона.).


[Закрыть] (на все три стакана); по часу расстояния один от другого. Главное дело, не принимать никакого слабительного кроме как в самой крайней нужде.

Итак, в Карлсбад мне незачем ехать; наверно могу быть у вас весною. Сделай милость, не задержи меня деньгами в Швейцарии; надобно мне объехать Италию осенью.

Доктор отпустил меня с тем одним условием, чтоб ехал я как можно прохладнее, т. е. ночевал бы каждую ночь; в противном случае принужден был бы прибегнуть опять к вредным убийственным слабительным. Поэтому должен был купить коляску.

Расплатившись здесь, выезжаю отсюда не с большими деньгами; но надеюсь, что пришлешь подмогу вовремя.

Не знаю, чисто ли написал тебе свой адрес, вот другое издание: A Monsieur Monsieur de Berg, atlaché a l’ambassade de Russie à Berne en Suisse, pour remettre a M. Tschaadayef (мое имя большими буквами, чтоб ненарочно не распечатал). Прости, мой милый. Ожидаю от вас писем нынче, затем на один день отложил свой отъезд.

Твой Петр

7 августа, н. шт. Париж

М. Я. Чаадаеву (8 ноября)

Ты мне написал жестокое письмо. Я на него не жалуюсь; я это заслужил, я тебя вывел из терпения. По обыкновению твоему, твое негодование не знает меры; письмо твое написано так, как будто со мною ничего более не остается тебе делать, кроме как исполнять мои требования; дружелюбного ни слова! – Я это заслужил. Я знаю свою вину; она состоит в том, что я непростительным, гнусным образом хотел воспользоваться твоею дружбою, чтобы возбудить в тебе деятельность, – пакостное дело! Но я должен тебе сказать не в оправдание свое, оправдаться мне ничем нельзя, а для того, чтоб тебе дать средство в душе меня простить, – виноват я одним легкомыслием, не намерением, то есть, что я не догадался, каково тебе, милому, будет знать, что я в нужде и не быть в состоянии мне помочь.

Уверяю тебя, впрочем, что неприсылкою денег беды никакой быть не может; я могу прожить в Берне без денег и без скуки сколько времени придется.

Постарайся меня простить; и когда простишь, отпиши, что простил.

Вот мой адрес, лучше прежнего – A Mon. Chadayef, aux soins obligeants de Monsieur de Berg, attaché a la légation Russe à Berne en Suisse.

M. Я. Чаадаеву

На твое письмо от 7 сентября я тебе отвечал. Я не хотел было писать к тебе, пока не получу ответа на мой ответ, в котором просил у тебя прощения. Но сейчас получил другое твое письмо, от 8 октября, – и разумеется, не до моего прощения. – Возможно ли такие вещи писать! Есть ли в тебе жалость! Разорен, замучен, болен, и более ни слова! Каково бы тебе было, если б я такие вещи тебе написал? Разорен! – но как ты замучен и болен? Если это старая твоя меланхолия, то сущая беда! В августе месяце прошлого года ты писал ко мне, что совершенно доволен своим положением, и здоров и весел; куда это все девалось? Я уверен был, что живучи на воле и в свою радость, ты никогда не соскучишься в Хрипунове; вместо того – что вышло? и может быть всему этому я причиною. Проклятое путешествие! Если б я был близко от моря, сей час бы сел на корабль; но в какую сторону ни ступай, везде полгода езды. Если ехать не останавливаясь, можно и сухим путем поспеть месяца в полтора, много – в два, но на это здоровья у меня не станет, хотя, впрочем, я, слава Богу, довольно здоров.

То собирался ехать к тетушке, теперь не едешь, и в то же время посылаешь ко мне 2000 руб. своих денег. Что из этого должен заключить? что и этому я виноват. Не знаю, куда деться с моею виновною головою. Я люблю тебя, разумеется, не за твою щедрость, а за любовь, которой знаки у меня так живы в памяти, что никогда без слезы про них вспомнить не могу; я геройства никогда за собою никакого не знал и много у тебя перебрал в свою жизнь денег, и в этом себе не пеняю, но теперь совсем другое дело, – я тебя обобрал, обокрал, и что всего хуже – навел на тебя тоску.

Сто тысяч мои целы, каким же манером ты разорен? откуда взялась вся эта беда, – не понимаю. Если все вдруг так изгадилось, то как не написать; приезжай назад непременно, вот почему и вот почему.

Я знаю, что не стою твоего уважения, след., и дружбы, – я себя разглядел и вижу, что никуда не гожусь, но неужто и жалости я не стою? Я написал тебе пакостное письмо, исполненное гнусного эгоизма, но рассуди, что я никакого понятия не имел об твоем положении и воображал себе по первым твоим письмам, что ты живешь в Хрипунове хорошо и весело, и что можно тебя поторопить без беды. Сверх того, я не просил денег, а хотел только знать, когда именно могу их получить, – с этим уверением мог бы отправиться в Италию, и как говорил, объехать большую часть осенью. Я получил твое письмо (от 7-го сент.) в начале октября, а отсюда до Неаполя месяц езды.

Но что тебе до этого, и что мне до этого! до Италии ли теперь! – Не знаю, что делать? лететь не могу. Когда узнаю, что твоя болезнь! что твоя тоска! Если б эта тоска с тобою случилась весною, то я бы надеялся, что лето, зелень и солнце тебя развеселит, но теперь дело идет к зиме; какой тебя черт развеселит? Покой у тебя наверно скверный, темный, смрадный – пройтиться негде – жив ли Медорка, не знаю.

Выеду отсюда через неделю; прямым путем ехать нельзя, за дорогами; Рейн разлился; должен ехать через Милан. Не знаю, как здоровье дозволит ехать скоро. Прости. Адрес тот же. Когда именно буду дома, сказать не могу, потому что зависит от здоровья и от разных случаев. Полагая меня на пути в Россию, не вздумай поэтому мне написать. – Прости еще раз. Бог милостив! и позволит, может быть, нам увидаться в радости и пожить вместе – впрочем блаженны плачущие, ибо они утешатся – сказал Христос.

30 ноября. Женева

Неужто ты мне не напишешь, в чем именно дело состоит и какие с тобою случились беды? Неужто пока не доеду до дому, ничего не узнаю ни об твоих делах, ни об твоем здоровье?

М. Я. Чаадаеву

Милан. 30 декабря н. шт.

Я приехал сюда с намерением через Венецию пробраться в Вену и оттуда домой. Здесь вижу, что в два месяца могу объехать Италию, то есть отправившись через Геную и Ливурну в Рим, а оттуда в Неаполь, возвратиться через Флоренцию и быть в Венеции в начале марта. Я здесь на равном расстоянии от Вены и от Рима. Я еще ни на что не решился; собираю сведения; большой охоты пуститься по Италии не имею, но надобно отделаться, чтоб вперед не иметь более низкой похоти. Если поеду, то прежде сентября не буду в Москву.

Я здесь узнал про ужасное бедствие, постигшее Петербург; волосы у меня стали дыбом, – Руссо писал к Вольтеру по случаю лисбонского землетрясения: люди всему сами виноваты; зачем живут они и теснятся в городах и в высоких мазанках! Безумная философия! Конечно, не сам Бог, честолюбие и корыстолюбие людей воздвигали Петербург, но какое дело до этого! разве тот, кто сотворил мир, не может, когда захочет, и весь его превратить в прах! Конечно, мы не должны себя сами губить, но первое наше правило должно быть не беды избегать, а не заслуживать ее. – Я плакал как ребенок, читая газеты.

Может быть, кто-нибудь из моих знакомых погиб; до тебя никогда ничего не дойдет, но нельзя ли отписать к Якушкину и велеть ему мне написать, что узнает про общих наших приятелей; особенно об Пушкине (который, говорят, в Петербурге), об Тургеневе, Оленине и Муравьеве. – Это горе так велико, что я было за ним позабыл свое собственное, то есть твое; но что наше горе пред этим! Страшно подумать, – из этих тысяч людей, которых более нет, сколько погибло в минуту преступных мыслей и дел! как явятся они пред Богом!

Прости. Ты мне еще не написал ни слова милостивого; может быть, полагаешь, что все вздор и что напрасно хлопочу, – пусть так, но твое разорение и нездоровье не вздор, и об этом обязан ты мне отписать, если имеешь в себе не жалости каплю, а смысла.

Адрес тот же.

1825

Н. И. Тургеневу

Флоренция. 6 февраля.

Любезный Николай Иванович. Мне сейчас сказали, что вы были здесь тому месяца два назад, а отсюда поехали в Рим и Неаполь. Мне и в голову не приходило, что вы странствуете; с Петербургом я никакого сношения не имею, и писем ниоткуда не получаю кроме как из деревни от брата. – Скажите, где можно нам будет свидеться? Напишите ко мне, когда где вы будете; так как я шатаюсь по свету без всякой цели, то могу приехать куда прикажете. Если назад поедете чрез Флоренцию, то я, пожалуй, подожду вас здесь; на всякий случай, прежде шести недель отсюда не выеду, – если до того не получу от вас назначения.

На возвратном пути не заедете ли еще раз в Рим? всего бы лучше нам там свидеться. – Могли бы поболее побыть вместе. Впрочем, своего плана для меня, ради Бога, не нарушайте. – У меня никакого нет, след., мне должно сообразиться с вашим удобством, а не вам с моим.

<Прощайте>, друг любезный; надеюсь, что <скоро доведется> нам встретиться.

Ваш старый друг П. Чаадаев

М. Я. Чаадаеву

Я в Риме. Слава Богу, здоров. Ты ко мне не пишешь напрасно; я думаю, что и для тебя и для меня не худо бы было нам писать друг к другу почаще. От тетушки получил здесь письмо; поэтому знаю, что ты жив, а здоров ли – не знаю. Она пишет, что ты продаешь Хрипуново. Я тебя прошу покорнейше поверить мне, хотя очень знаю, что этого недостоин, что возвратившись в Россию, мне очень можно будет жить без твоих процентов.

Когда вздумаешь писать, то пиши сюда, таким образом: monsieur Tchadayef, aux soins obligeants de l’embassade de Russie à Rome. Когда какие будут деньги, присылай сюда, обыкновенным манером. Я дожидался твоего письма во Флоренции; отсюда не выеду, пока не получу. Прости; будь счастлив.

19/7 марта.

Последний раз писал к тебе из Милана.

М. Я. Чаадаеву

Флоренция, мая 25.

Я получил твое письмо от 14 генваря за несколько дней до своего отъезда из Рима; в то время собирался я в Неаполь, потому не отвечал тебе, хотел оттуда отвечать; вместо Неаполя очутился я во Флоренции, по какому именно случаю, чтобы употребить твое любимое выражение, долго тебе сказывать, но главное ветер, называемый широко[116]116
  Правильно: сирокко (Примеч. М. О. Гершензона.).


[Закрыть], про который ты, вероятно, слыхал, но того, конечно, об нем не знаешь, что для сложений, подобных моему, он убийственная вещь, – в Риме испытал я его действие, бегу от него на север.

Отсюда чрез два дня еду в Карлсбад на леченье, от которого ожидаю чудес по самым законным причинам. С восхищением воображаю себе, что нахожусь наконец на пути в Россию; возвращусь к вам здоровый, след., кроме забавы, вам от меня ничего не будет, по крайней мере на несколько времени.

Твое письмо очень утешительно; я в нем разобрал две вещи, 1-е, что ты точно здоров, 2-е, что хоть дела твои и в плохом положении, но уныния в тебе более нет. Так как деньги мои целы, то разорение твое меня не очень тревожит, надеюсь, что их станет на поправление твоих дел. Я получил от Якушкина письмо, не твоему чета, всяких премилых подробностей куча, – жаль, что ты таких писем писать не умеешь! Он пишет, что ты к нему едешь, мне ты этого не пишешь, почему – не знаю?

Напрасно ты меня находишь правым; лучше бы было тебе сказать мне: Бог тебя простит, вперед дряни не делай; что ты точно вины моей не видал, этого быть не может, след., ты лжешь.

Прощай, мой друг. Твое письмо очень старо, неужто ты с генваря месяца ко мне не писал? – Надеюсь тебя скоро увидать (в октябре месяце), не хочется ничего тебе рассказывать, да и времени нет.

Рим чрезвычайная вещь – ни на что не похожая, превосходящая всякое ожидание и всякое воображение; я провел там два приятных месяца, отгадай с кем? с старым с добрым своим приятелем Ник. Тургеневым.

Пиши ко мне в Карлсбад, – Monsieur Tchadayef, a Carlsbad en Boheme, poste-restante. Если пошлешь деньги, то Штиглицу напиши, чтоб прислал в Карлсбад.

М. Я. Чаадаеву

Карлсбад. 28/16 августа.

Я здесь живу, мой милый, третий месяц, тебе не писал ни разу во все это время, все ожидал от тебя письма; ты не пишешь, надобно, наконец, тебе сказать, что я жив; итак, – я жив, а здоров, надеюсь, скоро буду. Тетушка опять пишет, что ты очень не доволен, а чем, по обыкновению не говорит; ты, конечно, обстоятельно ей об себе не пишешь или пересказать не умеешь. Здесь доктора запрещают думать об чем бы то ни было, всякая дума, говорят, беда, того и смотри желчь, а тогда все леченье хоть брось. Поэтому стараюсь и об тебе не думать, но как не думать! что с тобою делается? По словам тетушки, Хрипуново тебе постыло, а от Хрипунова ты всего на свете ожидал! где ты себя теперь приютишь? ничего тебе не удалось, ничего не сбылось! Всего более, наверно, я причиняю тебе огорчения; может быть, оброков не получаешь, не знаешь, что со мною делать, бесишься, – я давно тебе не писал об деньгах, из этого тебе должно бы было заключить, что деньгами не нуждаюсь, и право, не нуждаюсь, когда могу – занимаю, когда же не могу – живу на месте, вот вся беда; а иногда не только что не беда, но и счастье, например, в Риме я прожил по этой причине лишний месяц, и это точно пресчастливый случай.

Чего, мой друг, ни хотелось бы мне тебе наговорить, рассказать, пересказать, обо всем на свете, и об себе, и об тебе, и обо всех вас, моих милых, но есть ли возможность! по полгоду не пишешь! Перестанешь другого понимать, язык не ворочается! Куда это несносно! и этому причиною деньги! Ты ищешь, вероятно, для меня занять, не находишь или в банке не выдают, а между тем ко мне не пишешь; думаешь: что ему до моих писем! не письма, а деньги ему надобны – верь или не верь, право я не вовсе блудный сын, есть и во мне сколько-нибудь чувства, – я в сотый раз тебе это повторяю, знаю, что все напрасно.

Вот тебе журнал моего путешествия и разные разности. Из Рима, кажется, написал к тебе, что убежал оттуда от широко. В Флоренции пробыл две недели, оттуда отправился в Венецию; я был там в самое то время, в которое в старину бывал там карнавал, а выехал в самый день, в который Дож бывало пирует свою свадьбу с морем, – из Венеции поехал в Верону, а оттуда через Тироль в Мюнхен, оттуда в Карлсбад; все это путешествие совершил довольно хорошо и здорово. Здесь живу десятую неделю с добрым приятелем своим Тургеневым. Лечусь изо всей мочи; страх как хочется приехать к вам здоровым. Об Карлсбаде имею тебе сказать множество чудесных вещей, главное то, что тебе непременно здесь должно побывать когда-нибудь; прочее до другого времени; не зная, что с тобою делается, право не знаю, как и что с тобою говорить, не понимаю сам, как пишу к тебе вторую страницу! Сделай милость, напиши что-нибудь об себе, что угодно, что ни напишешь – всему буду рад. Если б я получил здесь во время своего леченья одно такое письмо, какие ты ко мне писывал с начала моего путешествия, то уверен, что многие симптомы моей болезни сей час бы исчезли, об этом и думать не надобно!

Я здесь пробуду не более трех недель. Если вздумаешь писать, пиши в Дрезден, aux soins obligeants de l’embassade de Russie; тетушке потрудись сообщить этот адрес, а Штиглицу, когда будешь посылать деньги, скажи только в Дрезден. Не у тетушки ли ты теперь? пора, пора, давно она тебя, бедная, ожидает. В Дрездене должно мне пробыть недель шесть под смотрением доктора, так водится; он мне скажет, что от воды произошло со мною и что вперед мне делать. На родину поеду через Вену. Если же долго не пришлешь денег или пришлешь мало, так что придется мне дожидаться других денег, то пробуду в Дрездене подолее, а домой поеду прямо через Варшаву.

Хотелось бы мне тебя спросить об разных вещах, но когда получу ответ? разве когда сам к тебе буду! – Бог милостив – свет хорош, есть на свете всякие люди, есть люди не люди, есть и божьи люди, есть люди бестолковые, сверх того есть ленивые люди – ото всех беда. Прости, мой друг.

Тетушке не пишу; писать здесь не безделица, это письмо написал, так сказать, украдкою сам от себя, в легкую минуту. Вот в чем состоит леченье. Пьешь воду, до десяти и более кружек, по кружке всякие четверть часа, во все это время ходишь, и еще целый час ходишь после питья; то запор, то понос, то насилу таскаешь ноги, то бегаешь как бешеный с тоски; сверх того случаются разные пароксизмы, припадки, от которых приходишь в совершенное расслабление. – В голову ничего не лезет, и доктора не велят, чтоб лезло что-нибудь в тебя, а чтоб все вылезало. Воды, кажется, действуют на меня хорошо; теперь нахожусь в момент критический, то есть решительный; по всем вероятиям надеяться должен хороших последствий.

Я просил тетушку, чтоб она поискала занять пять тысяч рублей; если нашла (в чем разум., сомневаюсь), то пошли их в Петербург (не худо через Дазера, т. е. Нюремберца) Его Высокобл. Василью Алексеевичу Перовскому адъютанту Никол. Павловича, в Михайловском замке, – срок прошел, а это святой долг; Дазер может воротить расписку; если же нельзя через него, то послать можно крестьянину К. Д. М., чтобы доставил Перовскому, – и это кажется лучше.

М. Я. Чаадаеву

Карлсбад. 6 сентября.

Я писал к тебе, мой милый, с неделю тому назад, – пишу в другой раз сказать тебе, что узнал я, что во Флоренции получено было письмо на мое имя, – по сие время его не получал; вероятно не зная, то есть не помня, где я нахожусь, воротили его назад в Россию. Итак, прошу тебя, когда станешь писать, скажи, писал ли ко мне в Рим или во Флоренцию после 14 генваря, число последнего твоего письма, единственного мною полученного во все время моего пребывания в Италии. Знаешь ли, мой друг, как ты мало ко мне пишешь? В продолжение десяти месяцев получил я от тебя два письма, из которых одно – записочка при деньгах (5580 р.) – в ноябре, а другое – в мае.

Более ничего не имею теперь тебе сказать; в прошлом письме, что умел, все сказал; одно могу прибавить, а именно, что лечением своим совершенно доволен, кажется очень удалось. Тетушке это скажи.

Всякий почтовый день провожу в ожидании, – если денег нет, а занять никак не можешь в скором времени, то сделай одолжение, плюнь на это. От занятых денег у приятелей у меня осталось столько, что как-нибудь в Дрездене пробьюсь, пока пришлешь. Но ради всего на свете, напиши хоть строку. Адрес мой послан тебе – aux soins obligeants de la legation de Russie. В Дрездене буду в конце сентября. Если денег пришлешь довольно, то пробыв там шесть недель, а много два месяца, – поеду к вам прямо.

М. Я. Чаадаеву

26 сентября.

Письмо твое с векселем получил 13-го числа; вексель не только хорош, но при теперешнем курсе на Гамбург есть и значительный барыш. Ты велишь мне сей час отвечать, а я отвечаю через две недели; резон тот, что я болен, – в постели не лежу, но голова кружится день и ночь и желудок не варит, – следствие излишнего употребления вод, а после – дурного лечения.

Получив твое письмо, сей час хотел сесть в коляску и ехать, потом отложил на неделю, а теперь вижу, что прежде месяца не в силах буду выехать, и то как Богу будет угодно! – а вы меня ожидаете к новому году! – не умею тебе сказать, сколько меня это огорчает! Может быть, не выдержу, поеду больной, – если почувствую себя полегче несколько дней сряду, поеду, наверно, во что бы то ни стало. Поверишь ли, не могу вспомнить про вас без слез; когда хожу по городу в сумерках, то всякого человека в длиннополом сюртуке и в шапке принимаю за тебя, – а ты, как тебе не стыдно! говоришь, что стало быть, вами не интересуюсь, если не еду, – не грешно ли тебе такие вещи говорить! Во-первых, разве ты не знаешь, что в целый год получил я всего из дому 7000 руб. Правда, я без денег не был, занимал, и занимал столько, что и не знаю как расплачусь, – но не зная когда получу свои деньги, как мне было путем распорядиться? я вперед никогда не мог никакого плана сделать, везде проживал лишнее время. Со всем тем, из Рима приехал бы домой наверно, – но не должно ли мне было испытать Карлсбада! Впрочем, суди меня как хочешь, пожалуй, принимай меня за блудного сына вы заколете жирного тельца, когда я вернусь.

Письмо это пролежало у меня на столе несколько дней; все собирался написать тебе, что еду, еду – вместо того должен написать, что прежде месяца никак не вижу возможности выехать, тем более что в голове у меня обнаружился рюматизм. Все-таки, уверяю тебя, если минуту найду в себе здоровую, то поеду наверно. Прости, мой милый, мой жестокий, строгий, великий, бестолковый брат, – постарайся меня пролюбить до моего приезда, а там надеюсь, докажу, что стою твоей любви. К тому же мне крайняя нужда в твоей любви. Сверх того, любовь – счастье, должно кого-нибудь любить, а кого же ты можешь любить, если не меня! Я в се-таки лучше всех – для тебя.

Ты с ума сходишь на порядке, – адрес был написан на тряпке очень обстоятельно, – содрали в дороге, вот все – никто этому не виноват.

Накопи к моему приезду побольше денег, а где возьмешь не знаю, – надобно будет расплачиваться. Впрочем, если взять негде, нечего делать, – добрые люди подождут, один есть долг банкирский, – в 4000, – этому срок чрез два месяца.

От тетушки здесь не нашел писем – спасибо тебе, что ты у нее, – очень спасибо.

29 числа

1826

М. Я. Чаадаеву

Нечего делать, надобно тебе написать, что стало мне хуже, – теперь сижу дома, – доктора говорят, что это может быть кризис, – между тем бьет лихорадка и голова кружится день и ночь, – но так как бывают минуты здоровья, то надежды не теряю, – а тебя прошу покорно не тревожиться, – но и не сердись за то, что не еду, – сам рассуди, как ехать с вертижами и с лихорадкою? – ив эту пору? дурные дороги, темные ночи, холодные ночлеги, страх берет и подумать, – особенно в дурные минуты, – а когда чувствую себя полегче, то сей час бы сел да поехал, – больше ничего не желал бы как только силы, чтоб до вас мог добраться, а там жить с вами здоровому или больному, мне бы было все равно. Как ни стараюсь себя укрепить, ною по вас как ребенок. – На прошлое мое письмо, вероятно, отвечать не будешь, на это, сделай милость, нельзя ли ответить поскорей, и главное дело, – что вы намерены с тетушкой делать? Ты глухо говоришь, что вы что-то собираетесь сделать и что для этого нужно вам знать, когда буду. Милые мои, простите великодушно, что делать, Бог не велит с вами скоро увидаться! Через два месяца, хотя б был в горячке, – будьте уверены, поеду, поеду непременно, след., в мае буду у вас – и поверьте, заслужу всю свою вину.

Извини, что такое лихорадочное пишу письмо, нынче дурной день, обыкновенно же духом своим довольно доволен, уныния не чувствую, – не знаю, чем заслужил такую от Бога милость, – как об вас не думаю – покоен совершенно, – а признаться, как вздумаешь об вас, так бросает в жар, особенно как вспомню, какая я вам помеха и досада. – Прости; неужто не напишешь и теперь ни слова путного, то есть обстоятельного, не утешишь больного?

Если тебе покажется это письмо слишком лихорадочно, то из этого не заключай, что я очень болен, а только то, что оно написано в дурной день, – и вспомни, что ты однажды мне написал два слова: болен, разорен, и готов всех… а всего лучше – прости великодушно, в другой раз напишу получше.

Сделай милость, не сердись, честное даю тебе слово, что все вины свои, какие есть, заслужу, – дай мне только выздороветь и к вам приехать.

Деньги мне будут нужны недель через шесть, – где возьмешь, не знаю, – а когда пошлешь, то пошли тем же манером, как последний раз послал, – вексель пришлите ко мне aux soins de Mssrs Bossange et comp.

С тех пор как я в Дрездене, от тетушки писем не получал, – попроси у нее извинения, что не пишу к ней; в первую здоровую минуту напишу. Поздравь ее с новым годом.

1-го генваря.

М. Я. Чаадаеву

25 апреля.

Письма твои к Ивану и ко мне и вексель в 4000 рублей получил третьего дня. Не писал к тебе потому так долго, что был очень болен и вовсе не надеялся выздороветь. Болезнь моя всякий день усиливалась; к старой присовокупили доктора и здешний климат и разные другие, от которых совсем было изнемог. Уверяю тебя, что был в таком расслаблении, телесном и душевном, что точно не был в силах к вам писать. Со всем тем, разумеется, почитаю себя перед вами очень виноватым; надеюсь, что простите. С месяц как стал поправляться. Ожидал хорошей погоды и денег от тебя, чтоб пуститься в путь. Больше писать к вам не буду. Не знаю, станет ли этих денег; с докторами своими еще не расплатился, а они бесчеловечно дороги. Впрочем, даю тебе слово выехать через две недели, много через три, – займу или продам все, что можно будет, – непременно выеду в начале будущего месяца. Мне очень нужна хорошая погода для дороги, потому что сделался очень склонен к простуде. Прости, любезный. Даст ли Бог вас милых увидать!

Тетушке не пишу, а ты скажи ей, что еду и что буду в конце июня месяца, вашего.

Если есть чем, то Перовскому заплати.

Посылаю к тебе Иванову мещанскую квитанцию; потрудись по ней сделать что нужно, чтоб ему не пришлось платить штрафа, – он также был болен, и теперь плох.

М. Я. Чаадаеву

Погода здесь стоит такая, что никак не мог выехать в то время, как располагал, то есть за неделю от нынешнего числа. Кроме желудочной болезни, я стражду катаром; поэтому при холодной погоде пуститься в путь не могу. По времени должно бы давно быть тепло; здесь говорят, что не запомнят такой погоды в мае месяце, – дожди проливные, холод страшный. Всякий день встаю с надеждою, ложусь без надежды. Что чувствую, что перечувствовал во все это время, не могу тебе сказать. За то, что не впал в отчаяние, что осталась во мне надежда вас увидать, – остального века не достанет на молитвы.

Более двух недель эта погода продлиться не может; чрез три недели непременно выеду. Денег еще не достал, надеюсь, что это не задержит.

Ты спрашивал, что я кому должен. Когда будут три тысячи рублей, то пошли в Петербург Его превосход. Александру Ивановичу Тургеневу, на Литейной в доме комиссии составления законов.

Прости. – Тетушке скажи что хочешь, а я не умею ей ничего сказать. Обоих вас вижу день и ночь перед собою.

15/3 мая. Дрезден.

М. Я. Чаадаеву

25 мая.

Денег не нашел, обещали – не дали, – продать ничего не могу, да если бы и мог, не стал бы, – расплатившись с докторами и со всеми, не осталось ни гроша. В болезни своей жил без всякого толку, потому прожил бездну – впрочем, может быть, и без того прожил столько же бы. Несмотря на дурную погоду, про которую вероятно читал в газетах и несмотря на все прочее, то есть на плохое еще состояние здоровья, совсем был готов ехать, – с теплым воздухом лихорадка прошла, – принужден остаться. Не ругай меня.

Когда пришлешь денег? где возьмешь? Когда вас увижу? почему надеюсь, какое имею право надеяться?

Если думаешь, что стою сколько-нибудь жалости, то напиши, когда надеешься иметь денег и сколько. Впрочем, здесь могу прожить сколько-нибудь времени без денег, для того перехожу сей час в трактир.

Имею предчувствие, что, возвратившись, заслужу перед вами все то огорчение, которое я вам причиняю, – без этого предчувствия сошел бы с ума.

Во всем этом нет ли экзажерации[117]117
  От фр. exaggeration – преувеличение (Примеч. М. О. Гершензона.).


[Закрыть] и другой дряни, как то: гипохондрии и пр., сам не знаю.

Во всяком случае, надежда еще есть, след., жить можно. Если б у тебя были деньги! Если бы ты их сей час прислал!

Н. И. Тургеневу

Дрезден, 6 июня.

Дорогой друг. Ваш брат Сергей только что прибыл сюда, – мне нечего говорить Вам, как я обрадовался свиданию с братом лучшего из моих друзей, и как я счастлив, что могу пробыть с ним некоторое время. Здоровье его недурно, – он только что получил письма от Александра, которые доставили ему величайшее удовольствие, тем более что в них сообщалось, что Ваше здоровье настолько хорошо, что Вы, по-видимому, не нуждаетесь в Карлсбаде. Он поручил мне сказать Вам, что на этих днях он пошлет Вам письменный совет Крейсига о том, что Вам делать в Брайтоне.

Что касается до меня, мой дорогой друг, то я пишу Вам всего два слова лишь потому, что имею так много сказать Вам, что даже пытаться не стану говорить с Вами о чем-либо, кроме того, что мне необходимо было сообщить Вам. Сегодня день почты, и вашему брату некогда было писать.

Будьте здоровы, мой дорогой и достойный друг. П. Чаадаев.

А. И. Тургеневу

Дрезден, 15 июня.

Ваш брат уже три недели, как здесь, что Вам, вероятно, известно. Телесно он чувствует себя недурно, но душевных страданий он перенес много. Мне думается, что Вы сделали бы хорошо, если бы приехали сюда; он очень желал бы повидать Вас; он сам поручил мне написать Вам. Крейсиг находит состояние его здоровья сносным; он приписывает расстройство его нервов болезни, которую он перенес в Неаполе, и неправильному режиму, которому его подвергли.

Он прибыл сюда в состоянии крайнего нервного раздражения; в настоящее время он значительно спокойнее. Ему предписано брать ванны каждый день, – это принесло ему большую пользу.

Он доверил мне тайну своей любви к Ольге Пушкиной. Эта мысль, по-видимому, очень занимает его. Я думаю, что г-жа Пушкина, так же как и молодая девушка, не имели бы ничего против этого брака, если бы только они могли быть уверены, что это чувство не напало на него в зависимости от того болезненного состояния, в котором он в настоящее время находится.

Мне нечего говорить Вам, что я не оставлю его и не тронусь с места, пока не получу ответа от Вас. К несчастью, расстройство моего здоровья и всякого рода домашние заботы мешают мне ухаживать за ним так, как того требует его положение и повелевает дружба.

Прощайте. Я постараюсь исполнить мой долг; надеюсь, что Бог пошлет мне на это сил.