Читать книгу "Crysis. Легион"
Ну, мы и пошли. По пути Харгрив развлекает, занимает мои уши и глаза тактическим инфо по цели. Главный вход в «Харгрив-Раш» наглухо завален обломками, само здание аварийно заперто. Наверное, проломиться можно через подземный гараж, но исследовательские центры – на одиннадцатом этаже, а все лестницы и лифты заблокированы.
Харгрив жизнерадостно заверяет: никаких проблем! Пульт управления замками – в фойе у главного входа и еще целехонек. Мы сможем перезагрузить систему оттуда.
Если рассудить здраво, продвигаемся мы очень даже неплохо. Конечно, волна пол-Манхэттена разнесла на кирпичики, но утащила обломки и всякую гадость в ямины, тупики и прочие закоулки. Если на пути такая куча хлама – хреново, что уж поделаешь, но, не считая этого, улицы стали чище, чем даже во времена, когда на них заправляли хордовые. Во-первых, трупы почти все унесло с глаз долой. А немногие застрявшие в кронах деревьев или нанизанные на всякие торчащие штуки так основательно, что даже двадцатиметровая волна не смогла выдрать, тоже вид не шибко портят благодаря неусыпным трудам бригады клещей.
Мы подходим с юга. Не знаю – местность поднялась или «Харгрив-Раш» опустился, но мы оказываемся высоко над входом, пройдя к южной стене здания по лабиринту изуродованных улиц и покосившихся домов. Харгрив не шутил про заблокированный вход: по обе стороны здания – упавшие, разломанные в крошево офисные башни, завалившие обломками весь фасад. Верхушка южной двери едва видна из-под кучи. Н-2 рисует мне на штрих-плане другой вход на северной стороне, у основания большой цилиндрической башни, вделанной в фасад. Кажется, это и есть главный вход, но туда никак не попасть с нашей стороны.
Правда, справа есть еще пандус на парковку, он уходит вниз и скрывается из виду. Нам туда, в подземный гараж. Одна проблема: между пандусом и нами полсотни цефов, а над головой гигантским черным скорпионом болтается их десантная посудина.
– О, мать твою! – рычит Чино.
На наших глазах скорпион роняет еще яйцо – оно несется метеоритом, грохается оземь. Любой землянин превратился бы в фарш, а появившийся из яйца тяжеловес не только на фарш не похож, но еще и живенько шевелится.
Я вспоминаю, как цефовские топтуны замирали в нерешительности, учуяв мой запах, вспоминаю охотника, пытавшегося поговорить со мной на месте крушения, вспоминаю осьминожью орду, поджидавшую в засаде у квартиры Голда. И вот – снова подкараулили.
Интересно, они просто рыщут по городу, словно стаи крыс, или я у них давно примеченный лакомый кусочек?
– Лады. – Чино театрально вздыхает. – Мы прикроем. Валяй, парень, доставай свой кайф. Только побыстрее. А если таки выберешься живьем – с тебя выпивка до конца гребаной жизни!
Перехваченное сообщение (расшифровано),
23/08/2023, 16:32
Канал 37,7 МГц, общий, наземная мобильная связь. Источник неизвестен (mp6-файл прислан анонимно полковнику (в отставке) Эдварду «Правде» Ньютону, морская пехота США). Принадлежность голосов Джейкобу Харгриву и Доминику Локхарту подтверждена сравнением с архивными образцами.
Харгрив: Эй, «коричневые», да вы что вздумали делать? С ума сошли? Это Джейкоб Харгрив! Немедленно прекратите огонь!
Неопознанный голос (предположительно комбатант из «коричневого» отделения): Старый пердун, сунь в задницу свои приказы! Эта жестянка подохнет здесь и сейчас!
Харгрив: Идиоты! Кретины, вы ж комбинезон уничтожите! Нашу единственную надежду! Прекратить огонь!
Локхарт: Джентльмены, прикончите Пророка. Патронов не жалеть. Я хочу видеть этого монстра жареным.
Харгрив: Локхарт, да что ты делаешь?
Локхарт: Старина, делаю то, что дирекции «КрайНет» следовало сделать еще три года назад, – пихаю затычку в твой фонтан похабных фантазий о киборгах.
Харгрив: Глупец! Думаешь от будущего спрятаться? Оно придет, хотим мы того или нет!
Локхарт: Это пустые слова. На этот раз совет директоров на моей стороне. Они сыты по горло твоим бредом. Теперь командую я! И я приказываю тебе ЗАТКНУТЬСЯ!
Чино с корешами слов на ветер не бросают. Задают цефам жару, принимают все дерьмо на себя, и я крадусь от укрытия к укрытию, включая невидимость, когда нужно пересечь открытое пространство. Подзаряжаюсь за кучей бетона, за грузовичком из пекарни, затем – снова невидимость и пробежка до очередного укрытия. Иногда прохожу слишком близко, и топтун нервничает, сопит, выдает череду сухоньких приглушенных щелчков. Я цефам не показываюсь, а они мной не слишком интересуются – заняты очень, пытаются завалить Чино с приятелями.
Пандус быстро скрывает меня от цефовских глаз. Спускаюсь к двери из гофрированного железа, подхожу к ней по колено в воде. Она приоткрыта и заклинена. Пригибаюсь, прошмыгиваю – и воды уже по пояс. Пандус все вниз и вниз – шаг, и вода мне по грудь. Потолок впереди уходит в воду. Все, тупик.
Может, лучше помочь корешам разобраться с осьминожками?
Господи боже, все это двадцать лет назад случилось. А я, размазня сопливая, никак забыть не могу. Лезь, дурак!
Ныряю и отталкиваюсь – а вода отталкивает меня, темная, грязная, полная взвешенного дерьма. Чем сильней загребаю, тем гуще кажется вода – тормозит, замедляет, будто я в густом киселе. Гляжу вверх, но поверхности не вижу, только трубы, бетонные балки, пара серебристых пузырьков катится, будто ртуть. Восьмилетний мальчишка во мне трясется от ужаса, а прочие части надеются выбраться на поверхность прежде, чем системам Н-2 не хватит кислорода.
Прошло века два, не меньше, но вот впереди светлое пятно. Поверхность, лучи пыльного серого света падают на двухполосный проезд, выбирающийся из вод. Иду наверх, уже неглубоко – можно стоять. Сухого места нет, уровень подтоплен, но воды большей частью по колено. Я встаю, и восьмилетний мальчишка во мне наконец-то успокаивается. По часам Н-2, под водой я был всего сорок пять секунд, но клянусь, Роджер, по часам внутри меня за каждую секунду прошло минут пять, не меньше.
Слева – пилоны, места для парковки, справа – шлакоблочная стена служебки. Метрах в шестидесяти за ней лестница, ведущая прямиком в фойе.
И – я слышу голоса.
Что за мать твою? Харгрив же говорил: место закупорено наглухо!
Слов не разобрать. Болтают лениво, от скуки. Подойдя, вслушиваюсь: обычный бред про тачки, железо и девок. Может, Харгрив выслал пару бойцов меня встретить?
– Эй, ты слышал?
Я замираю, включаю невидимость.
– Пойду-ка проверю, а ты оставайся на позиции.
Чудный план: оставить напарника и пойти гулять в одиночестве. Не иначе, ЦЕЛЛ.
Ну конечно – вон, приковылял из-за угла, ствол МП-5 трясется, будто шмель после конопли. Пыхтит ко мне, минует, уже прошел, и…
Вдруг останавливается и пялится в упор.
Я-то уже давно приметил: невидимость не идеальна. Она делает тебя прозрачней стекла, но, если присмотреться, в ярком свете заметны искажения. Даже в полумраке можно заметить движение, дрожание сумрака – конечно, если знать, чего ищешь.
Скажу тебе, этот мужик зенки чуть не выглядел, и я догадываюсь, что он заметил за долю секунды до него самого: когда иду, от меня волна, бежит рябь по воде – и она еще не успокоилась.
Он стреляет – и артефакты невидимости меня больше не заботят.
Итог: в меня попало, стрелок – труп, эхо нашего с ним общения еще гуляет между стен, а за углом кто-то шлепает по водам. Увы, тут от невидимости проку мало. Рядом с позабытой «тойотой приус» на стене – распределительный щиток. Я отключаю свет.
Кто-то вопит: «Переключайтесь на инфракрасное!» БОБР услужливо передает чей-то рапорт по Сети: «Он в здании. Повторяю: Пророк в здании!»
Ну что, поиграем?
Я почти вижу, где лестница, – на ее предполагаемом месте экран показывает кучу человекообразных пятен повышенной температуры. Сволочи, прижучили меня – ведь наверняка знают, куда направляюсь! Мать вашу, неужто Харгрив сдал? Кто ж еще, это ж его дом родной, заманил, скотина, глаз положил…
– Вас понял! Стрелять на поражение!
…Не Харгрив это.
Локхарт.
Как-то он сюда пролез, под самым носом Харгрива, людей провел. Камеры наблюдения хакнул, или что-то в этом роде. Не Харгрив здесь тупой злобный придурок, а ты, скотина Локхарт.
Я обхожу лестницу стороной. Лифт охраняют гораздо меньше «целлюлитов», да и те разбредаются, прочесывают окрестности. Знают: только конченый идиот решится воспользоваться лифтом в таких условиях.
Я из таких, однако. Пара оставшихся у лифта недоносков остывают, подтекая красненьким, я в лифте, бодро жму на кнопку – и тут потасовка начинается уже в эфире. Харгрив проломился на коммуникационную частоту Локхарта с компанией и учинил недурную свару на тридцати восьми мегагерцах. Харгрив приказывает стоять и не стрелять, Локхарт посылает на три буквы. Нехорошо про меня говорит, скотина. Монстром обзывает. Впрочем, я не обижаюсь, слова меня не очень-то задевают – чего не скажешь про острые и твердые предметы. В особенности выделяемые парой старых дружков с именами Хеклер и Кох…
Лифт плавно тормозит на уровне фойе. Включаю невидимость и закручиваю броню на полную мощность, прижимаюсь к стенке, сажусь на корточки.
И все равно чуть не откидываю копыта. И все из-за чудесного заоконного вида.
Я под водой. Весь этот гребаный дом под водой. Я гляжу из лифта на фойе, на окна этой самой поганой башни, вделанные в фасад, а окна там повсюду. Здоровенная десятиэтажная хрень целиком из стекла. А за их огромной выгнутой аркой, уложенной набок, – дно озера. Покалеченные авто, ленивые облачка потревоженного ила, тусклые формы в мутно-зеленой воде. Смотрю выше, выше – волны лениво плещут о стекло метрах в тридцати надо мной. Там целый архипелаг плавучего дерьма: картонные коробки, офисная мебель, деревянные опоры для проводов – изрядные жердины, переломанные, как спички.
Гребаный домина, и дом рядом, и куча обломков, заваливших улицы по соседству, сотворили высоченную дамбу к северу от Тридцать шестой стрит, где скопилась отступающая вода. Мы пришли с тыльной стороны, и по чистому везению куча задержавшего воду хлама не развалилась и нас не смыло в Атлантику еще на подходе, словно какашки в унитаз.
Интересно, сколько ж такое везение продлится? Сколько эти стекла выдержат? Наверху похрустывает – миллионы тонн Атлантики хотят в гости.
И в те мгновения, пока я стою, как дебил, рот раззявивши, в лифт сыплется столько свинца, что получаю пять доз в грудь.
Однако ни одна мою шкуру не пробивает. Грохаюсь спиной о стену, и голова включается снова. Похоже, «Коричневый-6» вызвал подмогу, и невидимость особо не в помощь, когда всякий мудак с автоматом знает: ты в коробке два на два метра. Я гоню силу на максимум и прыгаю в фойе, как лягушка с трамплина.
Срубаю пару недоумков еще в полете. Но остаются шестеро, невидимость на нуле, а в фойе не скажу, чтоб очень много мест, где можно спрятаться.
Я отталкиваюсь от стены, прыгаю за стойку с мониторами, за которой обычно сидит охрана, но теперь там окопался «целлюлит», уверенный в отличном выборе позиции. Пришлось его разочаровать. Вокруг аж тесно от пуль, и мне почти хочется, чтоб эти недоумки мазали пореже – ведь половина летящего мимо врезается в окна. Повсюду, куда ни гляну, стекла покрыты паутинкой трещин. Невероятно – но окна еще держатся.
К счастью, размазывание «целлюлитов» по полу – работа серьезная, требующая полной отдачи. Восьмилетний пацан внутри меня умолкает – не до него сейчас. И хотите – верьте, хотите – нет, когда все устаканивается и я остаюсь единственным, способным шевелиться, хотя и трупом, вся круглая стена изрешеченного стекла еще держит воду. Полдюжины панелей почти матовые от трещин, ручейков, струек и фонтанчиков – не сосчитать. Однако целый беспризорный кусок Атлантики давит на эти гребаные стекла, и они, мать их за ногу, держат!
Локхарт отключился, а может, отмалчивается. Дуется сэр коммандер, обидно ему – нос я натянул его игрушечному войску. Харгрив же здоров и шевелится, нудит – дескать, мне нужно перезагрузить систему и задействовать лифты на верхние этажи. Я глаз не могу оторвать от стекол, от темной страшной массы за ними, но Харгрив воркует на ухо, успокаивая: бояться нечего, супернаностекло, безопасность от потопа гарантирована. Давай, спеши к стойке, перезагрузи систему. Чего боишься?
Я покорно иду к стойке. Пара мониторов, не получающих входного сигнала, показывают мне тестовые картинки.
А потом случается именно то, чего я боялся.
Я услышал раньше, чем увидел: будто стеклом по жести, лед потрескивает на замерзшем озере. Острый, режущий звук, полутреск-полулязг.
Полдюжины панелей лопаются, вода хлещет тонкой пеленой. За ними в мутной глубине движется что-то огромное. Я контуров разобрать не могу в облаках мути и дерьма, поднятых с улицы.
Прямо рядом с входной дверью со дна волшебно взмывают автомобили, крутятся медленно – задом вверх, носом вниз, – снова ложатся на дно, вздыбив тучи грязи.
Стекла лопаются и лопаются, пара ручейков становятся полноценными водопадами. Восьмилетний мальчишка во мне шалеет от ужаса, глядя, как вода бежит по внутренней поверхности стекол, но затем я подмечаю движение на затопленной улице. Там стоит кто-то – вплотную к окну. Огромная штуковина, далеко выступающая из облаков ила, клубящихся у ног. И смотрит на меня – сверху вниз смотрит – одним гребаным глазом, светящейся вертикальной щелью.
Тварь приседает.
Все окна перед ней одновременно разлетаются в мелкие брызги. Океан заносит надо мной огромный зеленый кулак, бьет – и хватает добычу.
На этот раз я сознания не теряю – а зря.
Я беспомощный отброс, мусор, никчемное барахло, муха в реактивной струе, и ничегошеньки не могу поделать.
Может, потому и выживаю. Может, если бы попробовал сопротивляться: скажем, ухватиться, задержаться, – закончил бы нанизанным на балку или намертво зажатым под автобусом и барахтался бы под водой, пока циркулятор дыхания не откажет. Но я просто пылинка среди миллионов тонн воды, ищущей путь наименьшего сопротивления, а вода имеет обыкновение обтекать камни, а не биться о них. Меня несет через вышибленные двери, швыряет по залам, проталкивает в окна, мнет и крутит, будто тряпичную куклу, но не бьет меня ни обо что твердое или острое. Где-то в подвале вода подволакивает меня к дыре в полу, сует туда и несет, будто навоз по сливу, затем выстреливает в проломленную канализационную трубу. По сторонам мелькают прутья арматуры, все тянется, тянется… пока наконец поток не выплевывает меня… не знаю, куда именно.
На плечи обрушивается грязный водопад, потом он слабеет, делается ручейком. Я лежу и смотрю на клочок неба между неровными стенами: земля и щебень сверху, снизу – твердая порода, солидный камень. Потоп схлынул, по тысячам расселин и ложбинок сбегают ручьи. Я – на дне мини-каньона, очередного разлома посреди манхэттенской улицы, просевшей и лопнувшей, лежу в расселине беспомощный, как жирный червяк под вывороченным трухлявым пнем.
В голове одна мысль: жив! Протащило под водой, под землей, без света, без воздуха, тупой восьмилетка внутри глотку надорвал, воя, но я заткнул ему пасть, выдержал. Я не паниковал! По второму разу оно уже не так страшно. Не сахар, конечно, но и не повод в штаны наложить.
Вот тебе и фобия утопления – глядишь, и привыкну тонуть.
Водичка мирно плещется о бетон, чайки вопят над головой, ссорятся. Хорошо, право слово. Благостно.
Я закрываю глаза…
– Боже, что за беспорядок! Вздумалось глупцам именно сейчас переворот устроить. Это не совет директоров, а стадо кретинов!
Я не открываю глаз. Может, если отвечать не стану, голос утихнет?
– Алькатрас, мне нужно управиться с заговором в совете директоров. Смута возникла в самое неподходящее время. Я более не способен контролировать Локхарта и его людей. По сути, я под домашним арестом. Цефы развернули неподалеку значительные силы. Пока не отыщу способ справиться с этой… э-э… мелкотравчатой революцией, наша встреча откладывается. Ты должен сдержать натиск цефов, пока я работаю над стабилизацией ситуации.
О, я должен! Надо же.
– Удачи, сынок, – я буду на связи.
Работай, папаша. И не торопись особо насчет меня.
Погодите: а как там Чино?
Если попал в потоп – от него сейчас разве что фарш остался, и тот по асфальту размазанный. Интересно, как…
Додумать не успеваю: на оперативный экран справа по центру выскакивает иконка: сообщение о передаче по спецканалу. Я стреляю глазами в команду «Воспроизвести».
– Алькатрас, слышь, братан, прости. Нам тут не удержаться, цефы молотят – не продохнуть. Повторяю: нам не удержаться. Я отвожу взвод назад, к Центральному вокзалу. Если сможешь, пробирайся туда – ты нам понадобишься.
Проверяю время: сообщение пришло за десять минут до потопа. Если кореша резво шевелились, то успели выбраться из опасной зоны. Хм, а ведь странно – не знал, что у Н-2 есть голосовая почта. Интересно, почему я не слышал послание от Чино в прямом эфире?
Мать вашу, а я ведь ничего не говорил и не пялился ни на какие иконки. Я подумал про Чино, и все!
Хотя, знаешь ли, к тому времени меня уже ничего не удивляло.
Паломничество
– «Дельта-шесть» базе: мы… отходим, отходим! С нами гражданские… много раненых… цефы подступают… тяжелой броне… акустическое оружие…
Арматура, кабель, тавровые балки. Кучи железа и камня вокруг блокируют сигнал, я ни хрена не слышу. И куда же «Дельта-6» залезла?
Приходиться шевелить задницей – снимаюсь и лезу наверх.
– «Дельта-шесть», это «Эхо-десять», слышу вас!
«Эхо» слышится отчетливо и ясно – и это плохие новости для «Дельты». Если такая разница в сигнале, значит, «Эхо» до «Дельты» топать и топать.
– Мы движемся к вашим позициям, но улицы завалены. Потребуется время…
Высовываю голову из расселины. Сигнал от «Дельты» слышится отчетливей.
– «Эхо-десять», у нас нет времени!
«Дельта-6» кончается, орет и стонет. А где-то неподалеку от бойцов «Дельты» явно вопит кое-кто еще, и слышно вроде звона стекла о металл.
– «Эхо», вы нужны здесь и сейчас, сейчас! Если не поторопитесь, от нас и фарша не останется!
БОБР прокладывает дорогу, указывает ориентиры, вероятное положение. «Эхо-10» еще у черта на куличках. А вот я могу и успеть.
Вот же дерьмо, однако.
Проверяю остатки арсенала, выкидываю «скарабей» – морская вода подпортила спуск. Прочее, кажется, в порядке. GPS указывает три-четыре мили до места действия, в зависимости от маршрута.
Пускаюсь бежать. Чем дальше от центра, тем выше местность. Временами приходится брести в воде, но когда ступни упираются в твердое и сухое, кварталы метеорами проносятся мимо. Топография тут, скажем прямо, экстремальная: многоэтажки уткнулись друг в друга, улицы смяты в гармошку, целые кварталы будто отодвинули, спихнули с места и вмяли в соседние. Мэдисон-сквер-парк выглядит парящей трясиной, крыши такси торчат из воды булыжниками. Огромная посудина – паром на Стейтен-Айленд – застряла между домами на краю площади и торчит под диким углом. Я и не представлял раньше, до чего эти колымаги здоровенные. Сколько ж домов эта хрень посносила, пока сюда плыла?
Двигаюсь на север, петляя среди завалов. Связь с «Дельтой-6» то пропадает, то появляется опять, когда выбираюсь на открытое место. С Центрального вокзала плохие новости – что-то не клеится там, но в чем дело, разобраться не могу. На востоке заваруха, кто-то отходит, кто-то давит и гонит, и новости оттуда, прямо скажем, невеселые. Но я не отчаиваюсь: в конце-то концов, еще ж парни дерутся, еще лупят в ответ. Не раздавили их, будто клопов сапогом, кое-кто по меньшей мере полчаса в самой гуще крутится и еще жив-живехонек. Против цефов столько продержаться – немалое дело. Уж я-то знаю.
Но вскоре понял: не то знаю и не так.
Земля подрагивает – несильно, но вполне ощутимо. Скорей я вижу приметы дрожи, а не воспринимаю ее телом. Бежит по лужам рябь, словно камень бросили, хотя никто, конечно, не бросал. Отражение мое подрагивает в чудом уцелевшем стекле. Наверное, вторичные толчки после взрыва. Я бегу слишком быстро, дрожь земли на таком ходу не уловишь, поэтому останавливаюсь, прислушиваюсь – и ничего. Земля под ногами мертвей мертвого, спокойствие полное – и это тоже странно.
Буммм!
На этот раз я уловил слабый толчок, дрожь асфальта, краткое, резкое содрогание. Вовсе не похоже на отголосок землетрясения – а я их немало видел, целый год по соседству с вулканами тянул лямку. Так земля дрожит, если грохнется об нее что-нибудь тяжелое.
Слышу, как звенит металл о стекло, а потом ничего не слышу. И «Дельты-6» не слышу. Может, опять развалины блокируют сигнал? На всякий случай прибавляю скорости. GPS ведет меня по Пятой авеню, сворачиваю за угол, и…
Гребаный тупик!
Нечего тут систему винить – откуда ей знать про завалившуюся многоэтажку. Спутниковые карты Google не обновлялись после волны. Немало надо, чтоб гугловские сервера завалить, но очень уж география окрестностей изменилась после пентагоновской шутки, сервера явно не справляются с потоком новых данных. А старый добрый GPS барахлит среди покосившихся небоскребов, закрывающих небо. Навигатор выдает только белый шум, извлекает карты из памяти, уже сколько часов проку от него никакого. Ну, так или иначе, я почти прибыл: вот за этой кучей хлама, бывшей когда-то небоскребом, место моего назначения.
Дом, в который эта куча хлама уперлась, еще держится. В него и ломиться не надо – сбоку ворота для въезда в подвал, их перекосило от толчков, заклинило, оставив полуоткрытыми. Один прыжок – и я за ними.
Опять – стеклянное дзи-инннь!
На этот раз куда громче. И уже не похоже на дрожь от удара. Если б под водой, то походило бы на высокочастотный сонар. Ну, если помните, пару лет назад испытывали такие – еще киты от них сходили с ума. Но я же не под водой, а воздух слишком разрежен, чтобы в нем звуковую волну такой мощности сгенерировать, и все-таки чертовски напоминает радар, причем раскачанный до невероятия.
И отчего-то приходит на ум одноглазый монстр, пялившийся на меня из-за стекол подтопленной харгривовской резиденции.
Я в подвале дома, среди складов, захожу в контору, этим складом управлявшую… Эх, мать, я в таком подрабатывал в школьные деньки. Разве что в моей конторе журнальные развороты из «Золотого дождя» на стенах не висели. Качественная штучка: стереоэффект, да еще и анимация. Вокруг темно, но когда подходишь к плакатику, писающая девица светится и раздвигает ножки. Если не врут про нынешние плоские батарейки, она еще год такое проделывать сможет, цефам на радость.
Захожу в темный коридор, настоящий туннель. Впереди слышится быстрый перестук шажков – похоже на клеща, но никто на меня из темноты не прыгает. Трижды сворачиваю налево, дважды – направо, сворачиваю не туда и оказываюсь в женском нужнике, выхожу, сворачиваю в другую сторону, и – оп! Красный огонек аварийного выхода висит кровавым раздувшимся пузырем, нагло светит в глаза. Не спеши, родимый, до места боя еще квартала три, а может, и все четыре. Я вышибаю дверь ногой.
Хм, а за дракой бежать вприпрыжку не пришлось – она тут как тут.
Роджер, ты наверняка помнишь слова из легендарного стишка: «Отдайте мне ваших утомленных, ваших бедных, несчастные отбросы ваших переполненных берегов, ваших наркотов, святош, педерастов, минетчиков и белые воротнички»[10]10
Это пародия на сонет Эммы Лазарус «Новый колосс», запечатленный на постаменте статуи Свободы. (Прим. перев.)
[Закрыть].
Ну да, это я так, чуточку переврал. Но вот эта орава вся и явилась предо мной, гребаная лавина человеческого ничтожества, катящаяся из-за угла авеню Америк. Большинство – в крови, кровь сочится из ушей, носов, у некоторых даже из глаз. Почти все орут как сумасшедшие. И знаешь, что я почувствовал, едва их завидев?
Облегчение.
Понимаешь ли, никто из них не был заражен. Все перепуганные до охренения, все раненые, побитые, замученные – но, несмотря на дикие вопли и кровищу, все выглядят по-человечески. Не свисают дряблые бугристые мешки опухолей, из глазниц не лезут гнилые выросты, никакого безумного экстаза, восторженных песнопений по поводу тленной плоти. Сюда споры еще не добрались, и передо мной обычнейшая толпа беженцев. Скорее всего, жить большинству из них осталось от силы час. Жутковато, конечно, но по сравнению с тем, что я успел повидать сегодня, это милый пустяк. И его я уж как-нибудь перенесу.
Бесконечная, обуянная паникой толпа рекой обтекает меня, люди несутся, сталкиваются, шатаются, падают. Так все знакомо – чуть ли не дома себя чувствую.
И вдруг – снова этот ЗВУК, сонар Годзиллы, я глохну, хоть и в комбинезоне. Люди по-прежнему орут, я вижу, как раскрываются рты, но слышать могу лишь странный низкий гул, словно сделалось разрежение, пустота, засасывающая все звуки после чудовищного ДЗИНННЬ.
У маленькой девочки прямо передо мной лопаются глаза. Ей восьми еще нет, и она не перестает бежать, минует меня, мчится прочь вместе с толпой, и я даже не оборачиваюсь – какой же сволочью надо быть, чтоб смотреть, как затаптывают насмерть слепого ребенка?
А некая сволочная часть меня, всегда спокойная, уравновешенная и бесчувственная, подсчитывает, обдумывает: отчего же только у девочки и ни у кого другого? Ей-богу, не подозревал я до сегодняшнего дня, что в моей душе прячется такая холодная расчетливая гнусь. И она хладнокровно прикидывает: наверное, дело в размере головы, в отношении к длине волны – резонанс, не иначе. Но вблизи эта штука наверняка валит не только маленьких девочек – метрах в пятидесяти вокруг источника, должно быть, черепа у всех повзрывались.
Из-за угла выносится «бульдог», задравши колеса на повороте, визжит резиной, боец на крыше уцепился за пулемет как за спасательный круг и гасит вовсю. «Бульдог» шлепается на все четыре, боец удержаться не может, срывается и летит на тротуар, водитель изо всех сил старается не въехать в толпу, но, прежде чем врезать в ювелирный магазин, сметает полдюжины гражданских.
Из-за угла выползает нечто. И росту в нем метров восемь.
Я уже видел это, я знаю. Но вот так, при свете дня, прямо перед собой – вижу впервые.
Три ноги с двумя суставами каждая, ступни с металлическими когтями, коготь – в человеческий рост. Корпус – гибрид таракана и бомбардировщика B-2, вместо кабины – здоровенный клин, ощерившийся пушками, они торчат клыками из пасти. Но пушками оно не пользуется – поначалу.
Приседает, из спины выдвигается колонна: красный светящийся цилиндр, будто из пластинок плоских сложенный, эдакий радиатор величиной с беседку садовую. Медленно поднимается, почти лениво. Похоже, так натягивают тетиву на арбалете, перед тем как…
ДЗИНННЬ!
Все оконные стекла вокруг – пусть даже застрявшие в раме обломки – разлетаются вдребезги. На кварталы вокруг включается сигнализация – и у машин, и у магазинов, – завывает истошно. На улицу сыплется ураган стекла: мелкая пыль, острые клинья, здоровенные пластины с зазубренными краями – протыкают мертвых и живых, срезают руки-ноги чище, чем лазером. Кажется, адский стеклянный ливень длится часы – на многоэтажках Шестой авеню уцелело до хрена окон. А когда все кончилось, живые удрали, мертвые превратились в фарш, и стоять посреди улицы остался один я.
Монстр повернулся на своих огромных ходулях и нагнулся, чтобы посмотреть на меня.
До чего ж смышленый попался гад! Раскусывает лучшие мои трюки. Я включаю невидимость – а ему нипочем, стреляет в точности куда надо. Прячусь за колонны и рекламные щиты – а монстр лупит чем-то вроде плазменных гранат как раз в те места, какие разглядеть не может. Не гоняется за добычей по улочкам и аллеям, но спокойно выкуривает из укрытий.
И потому играем в пятнашки. Я, наверное, могу раз-другой выдержать его акустический луч смерти, не лопнув придавленным арбузом. Все-таки у нас общие предки, у этого непомерного засранца и у меня, мы отчасти иммунные к ядам друг дружки. Но три импульса меня точно завалят, а четвертый прикончит – конечно, если монстр не решит попросту раздавить меня огромной когтистой ступней. А у меня в рукаве не козыри, а пузатая мелочь, я едва способен краску поцарапать на побрякушках гиганта. Что ж, делать нечего – приходится царапать. Поэтому швыряю мину-липучку и даю деру за угол, не посмотрев даже, попал или нет. Роняю перед ним сенсорную мину и ныряю в канализационный люк, пока на другой стороне улицы рассыпается в пыль офисная трехэтажка. Потихоньку доходит: у визгуна привычка раскидывать по окрестностям высокочастотные импульсы, в особенности когда меня не видит.
Эхолокация, дружок. Неудивительно, что моя сраная невидимость ему по фигу.
Это не в кошки-мышки игра – это саблезубый тигр против мышки, это гребаный тираннозавррекс против комка пуха. Но пусть у тираннозавра пушек в сотню раз больше, чем у меня, пусть он способен разнести меня в клочья за секунду, но он здоровенный и тяжеленный, а такие штуки поворачиваются ох как медленно. Пушки у него – ЦЕЛЛ половину годовой выручки отдала бы за одну такую. Но стреляют они только вперед. Обогнать монстра не могу – зато я куда проворнее, ныряю, уклоняюсь, скачу с крыш и на крыши. Он бы меня уже дюжину раз уделал, если б я не удирал за доли секунды до того, как он шарахнет всем арсеналом.
И пока я уклоняюсь, удираю, прошмыгиваю меж ног – потихоньку царапаю краску. И потихоньку его бирюльки отваливаются. А тогда я принимаюсь царапать и прочие части.
Теперь и остальные мышки кажут мордочки из норок и царапают куда эффективней меня. Чудище сосредоточилось на мне, ломится за мной по улице, и в бок его врезается очередь из гранатомета, пущенная с другой стороны улицы, из магазина ковров. И какой-то свихнувшийся восхитительный засранец, кому и яйца прикрыть нечем, кроме камуфляжа и черных очков, выскакивает со второго этажа, показывает монстру палец – я не шучу! – и дает деру за угол. Визгун глотает наживку, топает за наглецом – и ступает на такие залежи наземных мин, какие даже израильтянам не снились, со всеми их арабскими передрягами и возмездиями.
Роджер, знаешь, что бывает, когда краску всю соскребешь? Тогда царапаешь уже металл под ней.
Долгая получилась драка, долгая и мучительная, наскочи – ударь – убегай, стадо мышей кусает динозавра, смерть от тысячи ранок. Но финальный удар точен и великолепен – честь и хвала гранатомету JAW! Единственная ракета точно под панцирь, в сочленение ног с корпусом. Роджер, ты б видел: это утренний цветок, распустившийся в огромный фиолетовый шар, пронизанный молниями, словно подкрашенный кровью сгусток полярного сияния. Визгун стонет, скрежещет, шатается, кренится набок, подставляет для опоры ногу – и та лопается, ломается пополам. Огромная груда металла валится оползнем в море.
«Дельта-6» готова носить меня на руках. Я доконал монстра, влепив последнюю ракету. Они меня любят, шлепают по спине, они восхищаются, говорят: на Центральном я бы здорово пригодился. Они зовут меня «парнем в комбо», и мы вместе с наслаждением язвим по поводу тупых дуболомов из Пентагона: «Ага, спасибо добрым дядям за потоп, он прямо языком слизал цефов, а то б нам, бедным, совсем тяжко пришлось с осьминожками».
