Читать книгу "Crysis. Легион"
Бывший хозяин «гренделя» с броней весит килограммов сто двадцать или сто тридцать. Но с помощью Н-2 могу швырнуть его, будто мячик для пинг-понга.
Именно это я и делаю. Узрите: сквозь дым, дождь и последние языки пламени летит зловещий, явно гуманоидный тип, пролетает в окно, темно, не видно почти ни хрена, а летит-то как быстро, и не разобрать, что такое, но, наверное ж, Пророк, кому ж еще, я ж говорил: прорываться будет, вот он и прорывается, парни, да он прямо на нас прет, выскочил из окна и прет на нас…
– Вижу цель! – вопят придурки на весь эфир. – Юго-восточная сторона, юго-восточная сторона, он пошел на прорыв!!!
Когда ребятки наконец включают соображение, когда вертолет прекращает полосовать землю очередями, а жукоголовые – лупить почем зря, когда до всех потихоньку доходит, кого именно они превратили в губку для мытья посуды, я уже одолел полпути до вожделенного укрытия, одетый в невидимость и несущийся, как вонь от скунса. Вопли и стрельба стихают за спиной, я осмеливаюсь оглянуться и вижу качающийся в мерцающем буром небе вертолет, будто гребаный назгул, черный, голодный, полосующий воздух в ярости и отчаянии.
Направляюсь к восточному берегу – метров восемьсот или девятьсот по острову. Проблем по пути не возникает – во всяком случае, стоящих упоминания. Никто не успевает поднять тревогу.
Войти в подстанцию оказывается делом плевым до невероятия, почти смешным. Прямо «добро пожаловать»: двери нараспашку, сбоку пара «целлюлитов», понюхивающих порошочек и жалующихся на низкое напряжение в сети. Мол, при чем тут они, если напряжение скачет, и как это Локхарт хочет исправить, вот сам бы лез да исправлял, если такой умный.
– Ты что, думаешь лезть туда и все исправлять прямо с консоли? Это ж самоубийство, там же мышеловка настоящая.
– А что поделаешь? Надо лезть и исправлять. Локхарт и так уже писает кипятком.
Насчет самоубийства они, пожалуй, правы.
Про муниципальную сеть электроснабжения я не знаю ни хрена, мониторы внутри показывают туеву хучу мерцающих иконок. Но в конце-то концов, если те, нюхавшие дерьмо задроты могли в этом деле разобраться – не такое уж оно и сложное. Харгрив подробно меня инструктирует и наконец заявляет:
– Отлично! Локхарт и не догадается, что вся энергия для его импульсной ловушки пойдет через эту подстанцию, а она и так перегружена.
Работаем, работаем, выстраиваем красные иконки, перемещаем желтые.
– Давай, сынок, подвесь систему коротким замыканием; когда она перезагрузится, то не позволит мощности резко возрастать. На этих экранах ты ничего не увидишь – Локхарт первым делом убрал все предохранители, чтоб добиться максимальной мощности в импульсе, диагностические контуры на подстанции не сработают, – но когда наш коммандер нажмет на кнопку, поверь мне: не случится абсолютно ни-че-го.
Да уж, старина Джейк. Знал бы ты, как я тебе доверяю – на полкило дерьма больше, чем Локхарту.
– Отлично! – ликует Джейкоб Харгрив. – Теперь убирайся оттуда поскорее. ЦЕЛЛ, несомненно, заметило изменения в энергоснабжении и отправило людей выяснить причину.
Он что, идиот? Или меня за кретина держит? Он сам же про ловушку и рассказал! Великий Джейкоб Харгрив крадет волшебство со звезд и не может дважды два высчитать? Он что, не понимает?
«Целлюлиты» вряд ли захотят меня на подстанции мочить, на фиг им больше за мной гоняться и палить в белый свет. Даже вертушка, парящая над крышами, «Лазурный-7», жадно всматривающаяся вниз, шевелящая тяжелыми пулеметами в носу, и та не желает меня прикончить, разве что случайно получится. Локхарту взбрело поменять стратегию – или он с самого начала так хотел поступить? В конце концов, особой гениальности не нужно, чтоб понять: слишком накладно гоняться за лососем в океане, проще подождать, пока чешуйчатый поплывет в речку, вверх по течению, и подкараулить его в теснине.
«Лазурный-7» обнаруживает меня на подстанции – и, само собой, ни черта не может поделать, не разнеся при том энергопитание «Призмы». Поэтому пробует задержать меня внутри и вызывает на подмогу наземных дуболомов. Увы, охраннику подстанции вздумалось таскать на себе гранатомет L-TAG, вовсе ему не пригодившийся, и «Лазурный-7» валится наземь, блюя огнем.
Эй, Локхарт, жалкий ты сукин сын, не хочешь больше гоняться за мной по треклятому городу? Хочешь, чтоб я к тебе пришел?
Так я приду, будь спок.
Давай посылай ко мне пушечное мясо, хоть весь свой резерв отправь. Отправь своих копов из супермаркета, жалких задротов и «шафранов», недоучек, не способных даже прицелиться. Но слишком уж легкой битву не делай – пусть мне будет пробиваться все труднее и труднее, пусть ни на минуту не зародится во мне мысль: пасут меня, ведут, направляют, будто тельца на убой. Не сомневайся – я подыграю, перемелю в порошок твоих ребят и девчат, чтоб игра казалась реалистичнее. Я изображу отчаянный прорыв, ты изобразишь отчаянные попытки меня задержать, а вожделенный плод, запретный мед все ближе. Эй, Локхарт, я его таки увидел, этот край волшебного королевства Джейкоба Харгрива, стена в десять метров с колючей проволокой поверху.
Внутрь ведет лишь один путь: через огромный воздушный шлюз – два «абрамса» поместятся гусеница к гусенице. Шлюз и не в королевстве, и не внутри – посередине, этакая привратная башня, ничейная земля, где взвешивают и судят желающих пройти. Это Чистилище, преддверие ада, Лимб.
И он открыт с обеих сторон.
Смотрю внутрь за шлюз, размышляю. Почему бы, в самом деле, не оставить дверь открытой? С тех пор как целлюлитный флаг болтается на маяке, весь гребаный остров – безраздельная вотчина ЦЕЛЛ. Зачем посты держать в своем же дворике?
Но я соблюдаю приличия: торчу под дождем, за угол заглядываю, переключаюсь с видимого на инфракрасный диапазон, увеличиваю разрешение, рассматриваю всякую мелочь. Наконец выхожу из укрытия.
– Это будет интересно, – бормочет Харгрив.
Бегу.
Очень быстро бегу – свои шансы надо отрабатывать честно. Но с таким же успехом мог бы и ползти: едва оказался в туннеле, как спереди обрушиваются тонны стали и бетона. Торможу, разворачиваюсь, отталкиваюсь и несусь назад, но стена стали и цемента мгновенно перекрывает выход.
Останавливаюсь, позволяю комбинезону дозарядиться. В лучшем случае в следующую минуту-две придется приложить изрядно усилий. В худшем случае – я труп. В смысле, чуть более труп, чем сейчас.
Осматриваюсь: в стенах – трубы-распылители, наверняка заряженные всем арсеналом приятных сюрпризов от галотана до нервно-паралитических средств. Но беспокоиться не о чем, мои фильтры совладают со всей этой гадостью, а если вдруг не совладают – переключусь на замкнутый цикл дыхания. В полу – утопленные решетки сливов. Под потолком в каждом углу – камеры.
Вот же дерьмо! Локхарт в точности узнает, как его импульс подействовал, только кнопку нажмет, так сразу и узнает, камеры-то останутся незатронутыми. Да уж, вот тебе и внезапное явление дядюшки Голема…
За ушами раздается «паммм», и во рту – привкус меди. Гаснет свет.
– Э-э, погоди-ка немного, – изрекает Харгрив.
Вокруг кромешная темнота, ни единый светодиод не зыркает красным глазком – значит, накрылись и камеры. Однако я в порядке, перед глазами по-прежнему множество иконок и схем. И я могу двигаться.
– Сынок, беспокоиться не о чем, – утешает Харгрив. – Небольшой импульс, накопилось немного энергии, пока контуры не вылетели. Свет отключило, но твою защиту пробить не смогло – ты гораздо более сильные импульсы можешь перенести без вреда.
Среди треска эфирной статики различаю слабые голоса: «Импульс прошел, мы его достали, у нас получилось…» Ну-ну.
– Слева от тебя – канализационный люк, – вещает Харгрив. – Разбей его, лезь по трубам до реки. Я укажу, где Локхарт.
«Целлюлиты» собираются у шлюза, готовятся.
– Давай! – командует Харгрив.
Лязгают задвижки, внутренняя дверь приподнимается на доли миллиметра. По локхартовскому каналу среди потрескивания статики раздается ясное и уверенное: «Джентльмены, как только увидите его – стреляйте на поражение. Его нельзя упустить. Я хочу, чтобы этот комбинезон превратился в решето!»
Но я уже в канализации.
За спиной – вопли и скрежет зубовный, жукоголовые вопят отчаянно, голоса несутся по эфиру и свободно проникают в мою канализационную трубу. Бедняги и не подозревают, что я прослушиваю все их частоты.
– Мать его, он невидимым сделался!
– Да нет, он удрал!
– Вон, слив поломан, в канализацию полез! Предупредите «Шафранового-десять»!
– Жестянка удрала! Жестянка в «Призме»!
– Вытащите его из канализации! Прикончите его!
А, это начальничек объявился, Локхарт командует. Харгрив посылает указатель, и на следующей развилке ползу налево.
– Мне что, самому все делать надо? – вопит эфир. – Вы же элитные солдаты! У вас же сна-ря-же-ни-е!
Это Локхарт писает кипятком. А я вижу перед собой свет, серый, тусклый, холодный.
– Хоть кто-нибудь наберется храбрости прибить жестянку? Да вы солдаты или крысы?
Я уже близ выходной решетки. За ней лениво плещет Ист-ривер, с водоворотиками и небольшими завихрениями от бетонного дока выше по течению.
– Да это ж всего один-единственный человек, один! Да за что я вам всем плачу?
Таким я Локхарта никогда еще не слышал. Нервишки сдают, а, мистер коммандер?
И ведь понимает: за ним иду, – ох как понимает. Замечает меня на пирсе, вызывает новый вертолет – и тот валится в пролив, окутанный огнем и дымом. Локхартовские камеры засекают меня на крыше, и он вызывает наемников, но вскоре ему уже некого вызывать. Локхарт видит меня протискивающимся под землей, будто страшилище из детских сказок, пока я не разбиваю вдребезги линзы его камеры. Он видит меня у ворот, видит крадущимся через склады и понимает: теперь я позволяю ему видеть меня, хочу, чтоб он меня видел, – я все ближе, а ему остается все меньше места, ему некуда больше бежать. Я – загонщик, а он теперь – дичь.
Но бежать он не намерен, собирает всех оставшихся, скребет по сусекам: и пешек, и ферзей, и «шафрановых», и «коричневых». Он воет в пустеющий, шипящий эфир. Зовет всех, вплоть до траханого сынка непорочной Господней Девки, но в конце концов на призывы его откликаюсь лишь я, Алькатрас непобедимый, карабкающийся по лестницам к жалкому и хлипкому командному центру Локхарта под ливнем с неба и градом пуль, под аккомпанемент грома и молний.
Слушай, задрот, я у дверей. Я стучу – и двери летят с петель.
Локхарт не сдался, он стреляет, прижав к брюху гауссову волыну. Орет: «Давай, давай, посмотрим, какого цвета у тебя кишки!»
Глупая шутка. Мои внутренности и наружности теперь одного цвета, все в гексагональной решетке, пронизанной волокнами и трубами, все цвета стали. Я почти и не чувствую локхартовских попаданий.
– Сдохни, жестянка!
Ага, как же. Я даже стрелять не хочу. Хватаю его за глотку, поднимаю и стискиваю. Сперва думаю: это он умудряется так хрипеть, будто кашляет сухо, дергаясь, но затем понимаю: это Харгрив, невидимый и вездесущий.
Харгрив смеется.
Я вышвыриваю Локхарта из окна. Он описывает дугу в два этажа, пролетает над колючей проволокой, шлепается лицом вниз на гравийную дорожку метрах в десяти от стены.
– Отличная работа, сынок. – Харгрив по-отечески гладит меня по головке.
Локхарт же шевелится на гравии, ползет, волочит дюйм за дюймом искалеченное тело сквозь дождь.
– А теперь пора внутрь.
Я стою с пушкой в руках.
– Открываю вход в «Призму» прямо сейчас, поторопись! Иди к входу!
Я хочу выстрелить Локхарту в спину, но колеблюсь. И не понимаю, отчего хочу и отчего колеблюсь, я сам не знаю, какая часть меня этого хочет. Да наплевать! Целюсь и луплю до тех пор, пока магазин не пустеет. Тогда отшвыриваю «грендель» и подхватываю гауссову винтовку.
Пока двигаюсь по двору, держу ее наготове, но никто мешать мне не пытается. Столько всего сложилось, чтобы приблизить этот момент, столько людей старалось. Позади Бэттери-парк, и Пророк, и Натан Голд, и чертово цунами, и вся возня вокруг Н-2. Едва выбравшись на берег, меня несло и крутило, мной вертели, я лез, исполнял, и вот – конец всему!
Впереди – бесформенная куча многоэтажек, под дождем они похожи на россыпь детских кубиков. Харгрив ожидает меня в самом высоком. Там – ответы на все вопросы. Там конец Дороги из Желтого Кирпича. Там Человек за Занавеской. Там победа над цефами. А может, если очень повезет, там и мое воскресение из мертвых. Там все будет хорошо.
Дверь открыта. Из нее льется теплый, добрый, приглашающий свет.
Я захожу.
В моей голове будто взрывается граната. Электричество плещет в мои кости, зудит и визжит. Я не ощущаю кожи – нет, не ощущаю комбинезона. Мы – я и комбинезон – теперь бесчувственны. Мы не можем двигаться.
– Атака электромагнитным импульсом, – говорит некая часть меня, не разберу уж какая. – Отключение системы.
– Да-с, – доносится голос Харгрива с другой стороны Вселенной. – Идеально. Благодарю вас, мисс Стрикланд.
Я ослеп. В глазах – мутная рябь, дикие всплески цвета. На экране мельтешение пикселей и полный хаос.
– Пожалуйста, проверьте параметры его жизнедеятельности, а затем препроводите в лабораторию. Следует освободить комбинезон как можно скорее.
Свет перед глазами гаснет – я вижу, как пол несется мне навстречу, будто пинок в лицо.
Что снаружи – не разобрать. В голове мешанина символов, FRDAY_WV, и FLXBL DPED-CRMC EPDRMS, и LMU/894411. Прямо на мозгах GPS чертит идиотские схемы, цифровой Манхэттен качается и корчится перед глазами, как настольная модель под качелями восьмилетнего пацана. Фальшивый Пророк зловеще читает пророчества Судного дня, речи его полны страшных «критических отказов» и «дезинтеграции лимбической системы». В конце концов вместо схем появляется нечто вроде электроэнцефалограммы, и речь фальшивого Пророка звучит как-то осмысленнее: видимо, переключаемся в базовый безопасный режим, главная цель – поддержание жизненных функций. Задействованы «протоколы глубинного уровня». Система начала перегруппировываться, стараясь выжить.
Ну и отлично. Перегруппируй-ка все подальше от меня, то-то будет здорово.
Слышу шаги по голым шлакоблокам – акустика хреновая. Над головой размытые, расплывчатые полосы яркого света. Закрыть глаза не получается, поэтому усилием воли фокусируюсь: флюоресцентные лампы. Эффект импульса уже проходит, но двинуться не могу – я прищелкнут к тележке на колесиках.
Подымаю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как въезжаю через двустворчатую качающуюся дверь в просторный серый зал со стенами, облицованными керамической плиткой. Из пола торчат машинные блоки, гудящие и урчащие. Место это напоминает котельную или канализационно-насосную станцию, типичное унылое, грязное, скучное место, насквозь проткнутое ворохом труб и стоков – безрадостный подвальный аппендикс обычной офисной башни.
– Всего лишь солдафон, обычный рядовой солдафон, – вздыхает Харгрив, еще скрытый за таинственной занавеской, общаясь с кем-то по соседству со мной. – Пророк бы рассказал намного, намного больше.
Увы, я не в котельной – в операционной. Лакей в синей хирургической ливрее стучит по клавиатуре, подле него – ухмыляющийся «целлюлит». И операционная эта смахивает на заводской цех – под потолком висит робот-резак, сверкающий эмалью металлический паук, в каждой членистой гидравлической лапе – лазер, скальпель и…
Честное слово, никогда не видел отвертку, совмещенную с иглой для инъекций.
– В конце концов, наномеханика осталась неповрежденной – и это главное. Остальное придется домысливать самому, уже оказавшись в нанокомбинезоне.
Паук падает, тихо застрекотав, останавливается в метре от груди. Ноги распрямляются, подрагивают, шевелятся – будто бегун разминается перед марафоном. Детали и приспособления пощелкивают, позвякивают – точно палочки для еды.
– Начнем!
Мое ложе шевелится подо мной, захватывает меня крепче. На концах паучьих лап вспыхивают огоньки, крошечные пилы визжат в ультразвуке, трясутся, клонятся и – ныряют в меня! Мои кости трясутся в скорлупе Н-2, и внезапно перед глазами – кровавая пелена.
Краем глаза вижу: лакей в халате уставился в монитор на столе, глазки так и сияют над хирургической маской. На меня – ни взгляда.
Да, да, мы просто исполняем приказы.
– О, мой юный друг! – Это Харгрив соизволил обратиться ко мне. – Я надеялся сохранить твое сознание, но, увы, нанокомбинезон оказался упрямее, чем я рассчитывал. Весьма сожалею о столь постыдном предательстве, но, опять-таки, увы – другого выхода не было. Этот комбинезон – единственный шанс победить цефов, а использовать его могу лишь я. У обычного солдата просто нет возможности это сделать.
Тело мое немеет. Зал еще качается и дрожит перед глазами, но вибрации я не чувствую.
– Пойми меня правильно: я не сомневаюсь в тебе как в солдате. Ты проявил себя чудесно, оказался куда крепче и сноровистее, чем я ожидал. Ты чертовски хороший солдат, ценнейший кадр для отражения любой агрессии, земной либо инопланетной. Но позволь открыть тебе маленький секрет…
Прямо вижу, как Харгрив подмигивает, как заговорщицки склоняется над микрофоном.
– Сынок, это не вторжение. Совсем не вторжение.
Кажется, привязывать Н-2 к столу больше не нужно – по-моему, мне уже перерезали спинной мозг.
– Если задуматься, все совершенно очевидно. К чему расе, способной переделывать миры, планировать на миллионы лет и световые годы вперед, строить на расстоянии парсеков от своей родины, к чему ей хвататься за вещь столь вульгарную, как территория одной небольшой и не слишком выдающейся планеты?
Зрение отключается. Я в черной пустоте, я не вижу индустриализированной бойни вокруг, не чувствую, как надо мной проводят вивисекцию, я отрезан от всего и слышу лишь голос Харгрива, визг режущих кости пил, шипение лазерных лучей, врезающихся в твердь.
– Сынок, когда-то люди хотели сохранить тропические джунгли. Да, те люди были большей частью эмоциональными крикунами, неорганизованными и с кашей в головах, но кое-кто из них уяснил: никак нельзя заинтересовать близорукую и равнодушную публику судьбой кучки деревьев за полмира от нее. Люди и ломаного гроша не дадут, если не сказать им четко и прямо, какая лично для них будет выгода.
Все, в моем мире больше нет лазеров, нет пил. Я глух, слеп, нем, бесчувствен, парализован. Но отчего-то еще могу слушать голос Харгрива. Верный слову, он остается рядом со мной, ведет сквозь долину смертной тени. Джейкоб Харгрив теперь – вся моя Вселенная.
– И вот разумнейшие из защитников окружающей среды нашли, как продемонстрировать публике выгоду. Смотрите, господа, тропический лес дал нам таксол, дал антиоксиданты, лекарства от старения, в лесу отыщутся лекарства от рака и фильтры от любой гадости, выбрасываемой нами в атмосферу. В лесу – миллионы средств, миллионы важных ингредиентов, тропический лес, возможно, в один прекрасный момент сделает всех нас бессмертными, но если мы уничтожим его, не понимая, что же именно уничтожаем, – потеряем все.
Я соображаю, к чему он. Соображаю, зачем вся эта протяжная нудятина, бесконечный монолог, бессмысленная, невыносимая и неизбежная трепотня ополоумевшего дядюшки у камина. Это отвлечение, попытка заставить меня не думать о том, что происходит со мной. Это милосердие а-ля Джейкоб Харгрив.
Интересно, понял ли Пророк, что означает, когда тип вроде Харгрива зовет тебя «сынком»?
– Хорошая стратегия, в самом деле, и она, возможно, сработала бы, если б в один прекрасный день некая компания – кажется, одна из моих – не синтезировала таксол. А затем над нами встало прекрасное солнце синтетической биологии – и к чему оставлять неразвитыми и неразработанными миллионы гектаров земли, полагаясь на некое чудесное целительное снадобье в них, когда можно заставить микробы рожать любую гадость – только запрограммируй, и готово. И тропический лес стал всего лишь историей.
Кажется, голос Харгрива слабеет, тускнеет. Ощущение зыбкое, но сравнивать не с чем. Может, это лишь мое воображение?
– Но цефы намного, намного умнее нас. Они знают: мы видим лишь то, что готовы увидеть, и сделать можем лишь представимое для нас. А природа за четыре миллиарда лет бесконечного экспериментирования, мутаций, селекции, это дивное царство дарвиновского отбора во всей прелести и разнообразии, – она создала множество невообразимого, у нее для нас подарки, каких мы и представить себе не способны.
Да, голос и в самом деле ослабел.
– Цефы это хорошо понимают. Они являются на планеты, где родилась жизнь, оставляют наблюдательные станции, чтобы посмотреть, какие чудеса рождает эволюция, – и оставляют планеты в покое. А каждый миллион лет или около того заглядывают проверить, как растет их заброшенный сад. Заверяю тебя, мой юный друг: им вовсе не понравился рак, расползшийся по лицу нашей планеты с тех пор, как цефы побывали здесь в последний раз. Они увидели бесконтрольно растущее людское племя, уничтожающее все вокруг себя и слишком глупое, чтобы понять: тем самым уничтожает и самое себя.
Приходится напрягаться, чтоб его расслышать. Кажется, он в световых годах от меня.
– Мальчик мой, мы – воплощенные раковые метастазы. Мы – чума, сорняки на газоне, и перед нами вовсе не солдаты. Мы не видели еще цефовских солдат, и молю бога, чтоб не увидели никогда. Нас подвергли обычной прополке, задницы нам надирает кучка садовников, импровизирующих ввиду неожиданной опасности.
Я почти не слышу его. Моя вселенная сжалась до едва различимого шепота.
– И в этом наша единственная надежда на победу.
Голос угас. Исчез.
Интересно, на сколько частей меня разрезали – и какие именно части думают вот эту мысль?
Из бездонного колодца кто-то глухо вещает: «Перегрузка клеточных соединений».
Если рассудить здраво, очень даже неплохо быть здесь, в черной немой пустоте, в нигде. Конечно, далековато от мест счастливой охоты и прочих райских чудес, но, по крайней мере, я не слышу ни сверл, ни пил. Не слышу моего Создателя и Мучителя. Знаю: меня разбирают по кусочкам, но не вижу и не слышу, как оно происходит. Нужно быть благодарным и за малейшую из доступных радостей.
– Проснись!
Ба, это не Харгрив. Это…
– Проснись, морпех!!!
Я знаю этот голос. Но я никак не должен был слышать его, это невозможно. Разве харгривовские лакеи не вырезали его из моей головы?
– Проснись, морпех! Не время умирать!!!
Да это ж фальшивый Пророк, тот самый фальшивый Пророк, его лицо возникает в пустоте передо мной. Оно не слишком похоже на настоящее и даже на имитацию едва тянет – сплошь пиксели и полигоны. Созвездие, тысячи светящихся точек, случайно собравшихся в подобие человеческого лица.
Да это треклятый комбинезон – он орет на меня!
– Морпех, поднимай задницу – и в бой!
Пошел вон, идиот. Ты сдох. Я видел, как ты сдыхал.
– Сам идиот. Думаешь, раз ты мертвый, это оправдание?
Может, это конвульсия БОБРа, тупой биочип старается вдохнуть хоть какое-нибудь желание жить в пассажира нанокостюма, давно поставившего на жизни крест. А может, система притворяется Пророком, потому что наткнулась на базу данных по психике и решила вдруг, что я лучше отреагирую на иллюзию живого голоса и лица. Мать вашу, а может, это и в самом деле Пророк, жалкий, убогий шарж, собранный из записанной болтовни, синаптического эха, застрявшего в системе и бродившего по памяти с тех пор, как родитель их, Пророк из мяса и крови, вышиб себе мозги, убил свой разум – настоящий, живой разум. Может, система свихнулась и думает: она и есть настоящий Пророк?
А может, все по-другому и передо мной попросту галлюцинации умирающего от кислородного голодания мозга – головной слизи мистера траханого киборга модели Мк2 – жестяная версия предсмертных ощущений, и смысла в ней не больше, чем у видений фанатиков из сект нью-эйджевского разлива, сладко себя удушающих и созерцающих ангелочков и райский свет? Кто знает, вдруг мозг мертв уже долгие часы, а мысли мои бегут по кластерам углеродных нанотрубок? Может, они уже распотрошили мой шлем и проблевались от вони давно перегнившей начинки?
Кто ты, говорящий со мной? Ты жив? Ты реален?
– Морпех, кончай в дерьме копаться!!! – вопит оно. – Хватит!!!
Мать твою, да кто ты? И кто я?
Я проснулся. Я вижу и слышу.
Где-то рядом вовсю трезвонит сигнал тревоги. Членистые лапы робота дергаются над головой. Мистер доктор с эластичной клятвой Гиппократа теперь не пытается на меня не смотреть, о нет – глядит, зенки вылупив, и, кажется, готов наложить в штаны от страха. По его лицу бегут отблески света, причудливые тени – отсветы быстро сменяющихся картинок на мониторе, отблески сигналов с оборудования. Слишком быстро оно все скачет и прыгает, очень уж стремительно меняется, но хотя обычному человеку и в голову не придет пытаться восстановить по бесформенным бликам изображение, родившее их, мне это удается без труда. Я вижу изображение монитора на лице доброго доктора, на его халате, маске, в темных зияющих зрачках – таких огромных, что и радужки вокруг них почти не видно.
Я понимаю происходящее еще до того, как несчастный вопит в ужасе: «Это перегрузка – непонятно откуда и почему! Комбинезон – он сопротивляется вскрытию, он не желает…»
– Остановите его!!! – Харгрив берет верхние ноты. – Убейте, если надо, но не повредите комбинезон!
Что, никаких грустных расставаний? Никаких добрых слов на прощание бедному подыхающему сыночку?
Близ головы лязгают двери, ботинки шаркают о кирпичный пол.
– Только в голову! – орет Харгрив склонившемуся надо мной «целлюлиту».
– Понял! – «Целлюлит» передергивает затвор, приставляет дуло к моему лбу.
Жду, пока БОБР выдаст тактические данные: «Угроза: вражеский солдат, уровень угрозы: высокий, оружие: пистолет “AY-69 авто”». Но кажется, БОБР заткнулся навсегда. Наконец-то я в одиночестве.
И тут голова неудавшегося палача взрывается. И голова его приятеля – тоже.
За ними отправляются добрый доктор и бедолага-техник, мною ранее не замеченный. Четыре пули – четыре трупа. Я поворачиваю голову, почти заинтересованный, а Харгрив визжит в микрофон: «Тара, не надо! Тара, послушай…»
Тара глушит канал и склоняется над клавиатурой докторского компьютера, тычет пальцами в разлитое по ней глянцевитое, темное, липкое.
– ЦРУ, – бодро отвечает Тара Стрикланд. – Спецагент, завербована три года назад.
Интересно, какой у нее оперативный псевдоним? Бог из Машины? Или Красотка?
– Это мне ты обязан всем океаном дерьма, обвалившимся на твою голову, – сообщает спецагент Тара, не отрывая глаз от монитора, ее окровавленные пальцы так и пляшут по клавиатуре. – Именно я приказала отправить твое подразделение, чтобы вывезти из зоны Пророка и Голда. Но человек предполагает, а Господь… да, Господь вертит как захочет.
Захваты раскрываются, в левом верхнем углу моего поля зрения выскакивают иконки. Стрикланд уже рядом, берет за локоть, подталкивает.
– Нужно убираться отсюда, и поскорее.
Я слегка удивляюсь, обнаружив все свои части на положенном месте. Свешиваю ноги с тележки, кручусь, принимаю сидячее положение. Перед глазами снова загораются иконки GPS и выбора образа действия. Над головой крутится мигалка аварийного сигнала, тычет в глаза желтым светом пять раз в секунду. Перекрещенные линии блуждают по полю зрения, и наконец перекрестье упирается в волыну, оброненную «целлюлитом» в процессе потери мозгов. Перед глазами тут же всплывает: «Тяжелая штурмовая винтовка “грендель”».
– Парень, торопись! Цефы на подходе, а нам еще нужно вытащить Харгрива!
Она права. Вдруг я готов целиком и полностью, я здесь, все реально, тонны сюрреалистической чуши, наплывавшей минуты назад, тупое тягучее безразличие к собственной смерти исчезли к чертям собачьим. Туда им и дорога. Крошка, я вернулся, я силен как бык, заправлен до зубов и могу надирать зады хоть до следующего тысячелетия.
С возвращением, милашка БОБР! Мне тебя не хватало.
Думаю, старина Харгрив чуть ошибся. Нет, где-то полправды он таки выдал, додумал. Что же касается другой половины…
По мне, даже простые садовники куда лучше справились бы с работой. Это ж только вообразить, какое на самом деле неравенство сил! Роджер, может, ты это представляешь, как если бы толпа пещерных людей кинулась на «таранис» или Т-90 с активной броней? Не-а, даже близко не так. Пещерные люди – люди не хуже нас с тобой, и хотя у них технологии каменного века, мозги те же самые. А цефы – другой гребаный биологический вид! Ну, допустим, Харгрив прав и нам противостоят вовсе не солдаты. Думаешь, лемуры нашего мира имели бы хоть долю шанса против толпы садовников? Если садовники хотят перебить муравьев, они что, поливают их муравьиной кислотой и грызут титановыми мандибулами? Конечно же нет. У садовников яды, распылители, ловушки, ружья и еще множество вещей, муравьям неизвестных. Муравьи и представить не могут, как от этих вещей защититься.
И скажи мне, Роджер, отчего цефовские корабли именно такие? Почему их экзоскелеты двигаются почти как мы, почему пушки стреляют почти как наши и гребаная их артиллерия работает на манер нашей? Отчего цефовское оружие и тактика настолько похожи на наши? Задумался?
Да просто они не садовники, вот и все. И не пришельцы – не настоящие, во всяком случае.
Они – инструменты садовников, ножницы для подрезки кустов, тяпки, грабли, оставленные ржаветь в сарае. Тупейшие из садовых инструментов, запрограммированные шляться по саду, выпалывать сорняки и подстригать газоны в отсутствие хозяев. Наша планетка чересчур захолустна, чтобы тратить на нее настоящий разум. Здешние цефы отчасти разумны просто потому, что там, откуда они прибыли, даже стулья в определенной степени разумны, но им никто не читал «Искусство войны». Граблям и тяпкам курсы военного дела не читают. Оттого им пришлось учиться на ходу. Их тактика и оружие похожи на наши, поскольку основаны на наших. Мы – единственный образец для подражания, найденный их дешевыми, убогими обучающимися процессорами. Лемуру глупо надеяться победить садовников, но у него есть неплохой шанс выстоять против кучи ржавых пылесосов.
Жизнь? Органическая? Роджер, ты серьезно? Парень, даже мы делаем процессоры из мяса, мы еще в конце прошлого века научились прикручивать нейроны к машинам! С какой стати считать комки органики в экзоскелетах чем-то большим, чем роботы? С какой стати думать, что цефы – кто бы они на самом деле ни были – проводят хоть какое различие между мясом и железом? И то и другое для них – просто материалы для машин.
Скажу тебе, Роджер, положа руку на сердце: между тем и другим куда меньше различий, чем ты думаешь. Куда меньше.
Уж поверь мне.
Пока мы убираемся восвояси, Стрикланд обрисовывает состояние дел. По ней, Харгрив – целиком свихнувшийся извращенный придурок. Точнее, «полный безумец, считающий себя единственным разумным и компетентным человеком на планете». Но Голд прав: Харгрив знает про цефов больше любого другого хордового. История его знакомства с цефами началась куда раньше Лингшана, раньше Аризоны. Несомненно, Харгрив знал о цефах еще до того, как умыкнул их технику из сибирской таежной глухомани в 1908 году (кстати, это значит: Харгриву по меньшей мере сто тридцать лет – удивительно, что Бюро переписи населения упустило столь чудный факт… хотя, наверное, Харгрив давно запустил волосатую жирную лапу в это самое Бюро).
