Читать книгу "Crysis. Легион"
А потом мы кое-что слышим.
Даже не знаю, как это описать… вроде гигантского выдоха, исполинского уханья, плывущего над крышами, петляющего меж небоскребов. Кажется, звук отовсюду – и ниоткуда, ледяной, мертвенный шепоток. От него мурашки стадами по шкуре и волосы дыбом.
Все затихают, точно кролики по норам. Когда звук утихает, кто-то шепчет: «Господи Иисусе, что это было?»
Пока манда не понеслась по кочкам, выступает командир и сурово пресекает панику: «Парни, кончайте дрочить! А ну, все на поиски выживших! Пятнадцать минут – не больше. Потом собираемся, идем искать того, кто так орет, и надерем ему задницу!»
Это он шутит, конечно. Но с таким серьезным лицом, мать его, – и не поверишь, что шутит.
Перехват радио «Свободный Манхэттен»,
трансляция нелегальная, 23/08/2023, 17:52
Частота: 1610 кГц (полоса не зарезервирована).
Источник: полковник (в отставке) Эдвард «Правда» Ньютон, морская пехота США. Принадлежность голоса подтверждена сравнением с архивными образцами.
Ньютон: А вот это, парни, вам обязательно стоит послушать. Помните маленькую такую волну, погулявшую в центре города пару часов тому назад? Ту самую, какую злобные инозвездные пришельцы со щупальцами на нас пустили? Так вот, нам звонят гражданские с Мидлтауна, и вам стоит их послушать, ей-богу.
Голос № 1: Реактивные двигатели, я слышал реактивные двигатели! Я видел инверсионный след! Я уже неделю прячусь в городе и хорошо знаю, какой звук от осьминожьих кораблей. Да это не пришельцев корабль, это наши нам поднесли!
Голос № 2: Эдди, я их своими глазами видел! Наши ВВС, ясно как божий день! Летели на высоте бомбометания, я их видел за минуту до того, как послышался взрыв. Это они сбросили, кому ж еще?
Ньютон: Эй, народ, вы поняли? Морпехи вовсю эвакуируют население, а какой-то кабинетный вояка из штаба решает, вот так запросто и решает: мы все, от Шестнадцатой стрит и дальше, ненужный мусор – а может, гениальные пловцы. Ну да, ну да, а почему бы и нет? Богатеев-то не осталось, они на вертушках смылись еще на прошлой неделе вместе с мэром и окружным прокурором. По ним, кто здесь остался стоящий внимания? Мы остались, отбросы, черная кость. В общем, слушайте меня, все еще живые отбросы! Ваша задача: выжить и рассказать, поняли?! А еще… Стоп, у нас новый звонок. Добрый день, с кем говорю?
Уильямс: Привет, Эдди, это снова Уэйн Уильямс!
Ньютон: Привет, Эдди! Рад тебя услышать снова. Как дела?
Уильямс: Ну, мы добрались до Мидлтауна, и – погляди-ка – там и в самом деле морпехи, как ты и говорил. Он с тобой поговорить хочет, ну морпех, который со мной.
О’Брайен: Это комендор-сержант О’Брайен, морская пехота США. Я говорю с тем самым засранцем из «Радио “Свободный Манхэттен”»?
Уильямс: Сэр, да, сэр, – я тот самый засранец.
О’Брайен: Тогда у меня работенка для тебя. Передай всем: несмотря на потоп, полковник Барклай эвакуации не прекратил. Повторяю: эвакуация продолжается! Любой желающий убраться из этого города пусть бежит со всех ног на Центральный вокзал. Наши части сейчас в Мидлтауне – ищите их, и вам помогут всем, чем смогут. Это все. Это был сержант О’Брайен.
Уильямс: Господи всемогущий, вы слышали? Эвакуация продолжается! Народ, ноги в руки и пошли! Уэйн и прочие очевидцы доносили: у Двадцать третьей стрит и дальше уже мелко. Добираться будет нелегко, окрестности здорово перекорежило, но это ваш единственный способ выбраться отсюда. Послушайте сэра сержанта и поспешите, придумайте, как вам лучше добраться, и давайте! Идите налегке и не задерживайтесь! Скорее – это ваш единственный шанс выбраться отсюда, не упустите его!
М-да, но добраться до Центрального вокзала – это еще полдела.
По пути я прислушиваюсь к новым приятелям и узнаю немало полезного. От местной вертикали власти остались жалкие ошметки. И армия, и десантура, и морпехи… да мать вашу, даже полиция с пожарными – в полном хаосе сверху донизу, обломки, развал и разброд. Остался народ из полудюжины разных контор, у всех приказы разные и разные полномочия, повсюду дезертирство, мародерство и разбой, но остались и честные ребята, кто сделает все как надо, пусть только прикажут, пусть найдется способный командовать, авторитетный, имеющий полномочия. Так вот, в последние пару дней такой батяня для всех потерянных и растерянных, хозяин, крепкая рука среди урагана апокалипсического дерьма – нашелся!
Я слышу его, когда ковыляю с ребятами мимо Двадцать шестой и Бродвея.
– Говорит полковник Барклай! Всем боевым частям морской пехоты на первичном и вторичном периметрах: слушай мою команду! Всем отходить к Центральному вокзалу, перегруппировываясь на ходу. Наша задача: полная эвакуация гражданского населения и раненых, – и мы будем держать вокзал, пока задачу не исполним! У вас один час, чтобы прибыть на вокзал. Не успевшие пойдут домой пешком.
Полковник отнюдь не похож на мессию Второго пришествия. Он из тех, кто считает: мир повиляет хвостом и побежит выполнять, как только сэр полковник выключит свои пятьдесят орущих приказы децибел. Но Чино чуть не молится на полковника, и все выжившие кореша, бойцы на все сто, горой за него, все твердят: только из-за Шермана Барклая цефам еще противостоит организованное сопротивление. Без него все сгорит синим огнем.
До Центрального вокзала волна не добралась – к северу от Двадцать пятой местность повыше и там сухо. Слишком сухо: закатное солнце утонуло в облаках черного и белого дыма. Подойдя по Шестой, мы видим пылающие в пяти кварталах дома. Пересекаем Тридцать шестую – и парни кашляют, перхают.
– Эй, чуете, как смердит?
Активирую фильтр запахов – надо самому попробовать. Да, в самом деле – не похоже на обычный запах горящего города. Его я сотню раз чуял с тех пор, как в морпехи завербовался, он так знакомо дерет горло и щиплет глаза – старый приятель, с ним как дома. Вонь этого пожарища – другая, суше, кислее. Хотя – припоминаю, слышал я такое во время мятежа, учиненного сторонниками самостоятельности Техаса. Толпа сожгла склад издательства, полный научных книг.
О да, запашок знакомый.
– Говорит «Чарли-семь», подход с запада перекрыт, нас блокировали у библиотеки на перекрестке Пятой и Сорок второй. С нами десятки гражданских. Прошу огневой поддержки – иначе к вокзалу не прорвемся!
Да, запах горящих книг.
Пересекаем Сороковую и заходим в истерзанные останки зеленого сквера. GPS-навигатор выдает: Брайант-парк, когда-то широкое кольцо деревьев вокруг ровненького газончика, а теперь тут гарь, пепел, все выпахано и вытоптано, простреливаемое со всех сторон пространство, укрыться негде. За ним высится Библиотека Нью-Йорка, здоровенное казенное здание, изрезанное узкими окнами пятнадцатиметровой высоты, над ними – еще ряд окон, арочных, огромных – восьмиметровых. Я вижу за стеклами множество лиц – библиотека полна людей.
Тем временем Барклай орет в микрофон – собирает к нам подкрепление.
Похоже, цефы занимаются тем же.
Влипли так влипли. В библиотеке полно солдат и гражданских, но мы даже через улицу не можем перебраться: цефовские корабли там и сыплют десант, поливая нас адским огнем. Мы прячемся в жилом комплексе напротив, и даже там по мне стреляют, и не кто-нибудь, а друг хордовый – оголтелый дебил из группы «Тормоза-6» думает, будто «выгляжу одним из этих».
Не знаю, сколько успело выбраться из библиотеки до того, как цефовский корабль разнес ее к чертям собачьим. Может, никто и не успел – мы подошли сзади, главного входа не видели, и наблюдателей на той стороне не было. Внезапно вся домина – вдребезги, окна вылетают, крыша внутрь падает, везде огонь.
Не знал, что камень способен так гореть!
Но убило не всех – верней, не сразу, я слышал слабые крики из развалин. Нас уже должны прикрывать, рота «Чарли» разместила ракетную батарею за парком, но стрелки или перебиты, или отлучились в нужник, а всех, кто хочет парк пересечь, косят в момент. В конце концов мы подбираемся к батарее и пускаем ее в дело, даже выносим траханый цефовский корабль – но голоса среди пламени к тому времени давно уже смолкли.
Мы все равно лезем к библиотеке. Во-первых, может, кто и остался, шанс всегда есть, а во-вторых, нас подгоняют, сзади просто ад, лупят во всю мочь. Отступаем через парк, отстреливаясь, и горстка морпехов – даже тот самый дебил из «Тормозов-6» добирается к черному входу вместе со мной. Но за порогом – гребаный адский ад, парням и двух шагов не сделать – обуглятся. Я оставляю парней выживать по собственному разумению и лезу внутрь.
Я в библиотеке впервые в жизни и честно скажу – мне там вовсе не нравится.
Местами даже мне не пройти: светится раскаленный докрасна камень, дым такой густой, что и лезть нет смысла. Переключаюсь на инфракрасное, но бесполезно – вокруг вихрь псевдоцветов, не разобрать ничегошеньки. Множество тел, чернее черного на любой длине волны, у некоторых изо рта – пар, они снаружи обуглились, а внутри еще осталась влага, еще кипит. Шипят на полу, будто бекон на сковородке, а иные уже целиком уголь, когда цепляешь – ломаются, рассыпаются на куски.
Но я слышу голоса. Поначалу думаю: галлюцинации, но все равно иду на них, к разломанной лестнице, где шальной сквозняк отдувает дым, и дает прохладу, и не позволяет сгрудившимся людям умереть быстро. Я нахожу дырку в стене, делаю ее дырищей, и бедняги выползают наружу, кашляя, поиграть в кошки-мышки с цефами.
Гляжу на них, и в голову заползает идея: ищи не людей, ищи место, где они могут уцелеть! Не теряй времени, выискивая, где кто шевелится, ищи те немногие укромные закоулки, где жар не так убийствен. Я снова переключаюсь на инфракрасный диапазон, ураган псевдоцветов по-прежнему бушует вокруг, но теперь я знаю, что искать, – взяв мгновенную статическую картинку, можно различить так и сям темные пятнышки, редкие участки низкой температуры.
Роджер, представляешь: я их вытащил! Четырех морпехов, пару пожарных, с полдюжины гражданских. Всего меньше двух десятков – а сколько сгорело заживо, мать честная… Пока ходил, потерял счет трупам, а ведь я далеко не все обошел. Но ведь я спас людей, пусть мало, но спас, я их вывел!
Когда привыкнешь, и мертвецом быть не так плохо – даже есть чему радоваться.
Но радость моя недолговечна. Конечно, приятно разнообразия ради спасать жизни, а не пресекать, – но даже и это не заполнит пустоты внутри.
Да я не ною, это ж не метафора – оно и в самом деле так.
Думаешь, я не догадался? Ну да, да, в церкви Троицы до меня не сразу дошло, но с тех пор хватило времени поразмыслить и расставить все по местам. Немудрено – у меня теперь стало куда больше того, чем можно думать, и знаешь, что я вспомнил? Медики-технари в подвале говорили: у меня сердца нет.
Обидно, да?
Я расскажу тебе еще кое-что: осьминожки выцелили меня точно в грудь, когда я в Бэттери-парк забежал. Хорошо помню: я тогда не сомневался, завалило насмерть, я подыхаю. Помню, Пророк тащит меня через поле боя, прячет на складе, вылезает из комбинезона и застегивает эту штуку на мне. Ведь на это все нужна куча времени! Когда меня завалили, еще не рассвело, а очнулся я за полдень.
Скажи, Роджер, неужто столько времени можно протянуть с неработающим сердцем? Я б не смог, это точно. Как меня не искромсало тогда, но старый верный кровогон еще тикал вовсю. Без него – никуда. А через полдня меня сканируют в Троице, и сердца – оп-ля – уже нету!
Может, сердцем-то и не ограничилось. Может, у меня и легких нет. А как начет требухи? Кишок всяких? Сколько настоящего меня осталось? Может, я просто оболочка из мускулов и костей, а внутри – пустота? Поставь «молнию» спереди, и будет куча места, куда барахло прятать.
Роджер, знаешь, что с моими потрохами сделалось? А-а, вижу, боссы тебе не сказали, совсем они просвещать тебя не хотят, нехорошие. Так вот, потроха мои у-ти-ли-зи-ро-ва-лись. Даже волшебный комбинезончик всего не может. Это чудо нанотехники делает кости из крови и вино из воды, но с чего-то ему надо начинать, сечешь? Сырье нужно. Материал из ниоткуда не наколдуешь.
Как я понимаю это дерьмо, чинить надо было много, а кирпичиков с цементом не хватало, и потому умная машинка отыскала компромисс. Скушала сердечко ради починки мозгов. Дырки-то заделать и сосуды заштопать – проще простого. Когда крайнетовский нанокомбинезон-2.0 берется за дело, бедняге Алькатрасу не нужна куча телесных труб и насосов. Но центральную нервную не тронь, это совсем другой коленкор. Ее затронешь, и Алькатраса не останется, некому станет мозг компостировать. Поэтому магический комбинезончик и принялся выедать меня изнутри, используя лишнюю биомассу для починки важных систем – по его мнению, важных. Может, оно еще продолжается и не остановится, пока не останутся лишь мозги с глазами плюс куча болтающихся снизу нервов.
Да, конечно, это, наверное, и не потребуется. Но ведь у Н-2 могут быть и другие причины, и починка моей тушки – не единственная его цель. Н-2 – штука ревнивая, а его уже бортанули однажды. Пророку пришлось в прямом смысле выдрать Н-2 из своего тела. Пророк мозги себе вышиб, чтобы выдрать Н-2 из них, избавиться от гребаной скорлупы. Может, Н-2 не хочет второй раз пройти через такое. Может, он меня точит и подгрызает, чтоб я никогда не смог уйти…
А-а, по-твоему, я заливаю? По-твоему, Н-2 – просто машина, и точка? Роджер, скажи мне, ты когда-нибудь видел машину, способную проделать то, что делает Н-2? Ты понимаешь, как она работает? Я гарантирую: даже Джейкоб Харгрив почти ни хрена в ней не понимает, а ведь он ее спиратил.
Я злюсь?
Да с чего бы мне? Ведь подумай: в конце-то концов, я живой – ну или не такой мертвый, каким мог бы стать. Если прикинуть плюсы и минусы, я в изрядном выигрыше. И вообще, Роджер: глупость ты спросил, бессмыслицу. Мог бы уже понять: для штуки, способной превращать сердца в мозги, стереть из них злость проще простого.
И вот я наконец на Центральном вокзале. Но побездельничать мне не позволили.
От библиотеки мы народ довели: организовали конвой прямо от главного входа и покатили по Сорок второй. Конечно, цефы не спали – ну так мы к ним давно привыкли. Научились справляться. Весь путь перестрелка шла, но хордовые в кои-то веки нос утерли: подходим к Центральному, за нами чертова прорва мин, за минами – защитный периметр. В общем, вокруг вокзала мы – короли.
Жаль, цефам про это никто не сказал.
Оказывается, у осьминожек есть артиллерия или что-то очень на артиллерию похожее. На западных подходах к вокзалу просто дождь из мин. Мы бежим, увертываемся, прячемся, потом орем, чтоб не пристрелили свои же. Параноиков, готовых лупить по всему движущемуся, везде хватает. Приходится убеждать: мы свои, на одной стороне с вами. Наконец заползаем в безопасное укрытие, тянемся к дезинфекционному коридору. После я даже и присесть не успеваю – является штаб-сержант по имени Ранье и вежливо просит убираться. Оказывается, Барклай решил выкурить цефовских бомбардиров, решил небоскреб на них уронить или, по крайней мере, перекрыть линию стрельбы. Но план ушел вразнос: кто-то сдернул предохранители, программу на зарядах нужно переустанавливать вручную, а парень из «Эхо-15», посланный сделать дело, валяется на другой стороне улицы – полноги оторвало. Ранье осведомляется, не мог бы я сходить и переустановить заряды.
Нет, ну, сержант морпехов не так уж вежлив, металла в голосе достаточно, чтоб я понял: не просьба это – приказ.
Знаешь, Роджер, про любимую поговорку сержантов из учебки для новичков? Любят они орать: «В могиле отдохнешь!»
Полная ж херня, правда?
Я опять снаружи, усталый день отошел, и настала радость влюбленных. Ранье сама любезность: даже связался с «Эхо-15» и предупредил, попросил по мне не стрелять.
Роджер, ты не поверишь: прогулка по Парк-авеню – без малого прекрасна. Небо светится, закатный багрянец – кровь, подсвеченная ало-желтым, над горизонтом висит полукруг луны. Я иду вдоль выведенной на поверхность линии метро, и вид оттуда просто чудесный. Цефовские снаряды мчатся над головой, словно новорожденные кометы, освещая окрестности бело-голубым лучезарным сиянием. Парочка из них врезается в Метлайф-билдинг сразу за вокзалом, из разрывов вылетают ветвистые молнии разрядов – точно огни Святого Эльма тысяч на пятьдесят вольт.
Проблема одна: если цефы и получили вежливое предупреждение сержанта Ренье и просьбу в меня не стрелять, то дружно на это начхали. Сразу за нашим периметром начинается их зона, их периметр, и он тесный донельзя – аж по швам трещит. Пока я продирался там, исполнился глубочайшего уважения к «Эхо-15» – черта лысого я б прошел здесь без невидимости.
Ребят из «Эха» я нахожу, прикончив с десяток осьминожек и проползя несколько кварталов вдоль Парк-авеню. Парни сидят в изрешеченной забегаловке и наводят меня на их подрывника Торреса, застрявшего на пятом этаже отеля за три дома оттуда. Когда нахожу Торреса, он еще держится за детонатор, валяясь на полу среди рассыпанных патронов и капсюлей, по соседству с парой пулеметов «брен». Выглядит он как единственный выживший после угарной высокооктановой вечеринки с девочками и дурью.
– Эй, парень, рад тебя видеть! – приветствует меня. – Не стесняйся, затоварься снаряжением!
На удивление хорошее настроение для бойца, застрявшего в тылу врага и неспособного передвигаться. Из бедра торчит шприц – не иначе, ширнулся веселеньким.
Мы сидим, скрючившись, в коридоре, идущем вдоль здания, за спинами – покрытая щербинами от пуль стена, перед нами – расквашенные окна и чудесный вид на главную цель – «ОНИКС электроникс», двенадцатиэтажный антикварный особняк с зияющей дырой в четыре этажа посреди фасада. Он наискось от нас, через перекресток, а улицы перед ним – сладкая мечта ниндзя, повсюду укрытия: машины, вздыбленные куски дорожного покрытия, даже парочка вагонов метро, еще стоящих на рельсах близ края разваленного метромоста.
Торрес пренебрежительно машет рукой.
– Видок что надо. Как видишь, местечко в зале я присмотрел на «ять». А теперь такая хрень делается, я ведь из кожи вон лез ради билетов, и – обана – спектакль отменяется! Наверное, подземные толчки блокировали предохранители или что-то вроде того.
– Я б сам пошел и поставил их на место, но ты ж видишь. – Торрес выдергивает шприц из ноги, улыбается, сверкая отбеленными зубами и стильным золотым резцом – в него заделан то ли драгоценный камушек, то ли объектив, то ли еще какая блестящая штучка.
– Мы установили там, в подземном гараже, три заряда. Как только у меня пойдет зеленый сигнал от всех трех, тебе – нью-йоркская минута, чтоб убраться подальше. Но не переживай – посмотри, сколько я укрытий для тебя наделал!
Жмет мне пять. Хм, похоже, Торрес куда старше, чем выглядит.
– Потом спасибо скажешь. Добраться туда, думаю, раз плюнуть.
Добраться-то – да. А вот потом… Эх, Торрес… «Потом спасибо скажешь» – не слишком ли оптимистично для парня с простреленной ногой, застрявшего на пятом этаже разбомбленного «Хилтона» и ожидающего, когда вернется кореш в чудесном комбинезоне?
Думаю, мне так легко удалось пробраться и туда и обратно, потому что каждый цеф в окрестности охотился за Торресом.
Логично, ничего не скажешь. Не знаю, чем и как эти бесхребетные твари мыслят, но именно Торрес установил заряды, у Торреса – детонаторы. Любой способный отличить черное от белого дотумкает – Торрес в деле главный. Он же – и самая уязвимая часть этого дела.
В общем, Торрес передает мне: «Эй, парень, зеленые зажглись», – и через две секунды по «Эхо-15» начинают лупить вовсю. Торрес связывается с Барклаем, передает: детонаторы почти готовы, но цефы идут в атаку, и нужно прикрытие. А остатки «Эха» не помогут – они в глухой обороне, цефы давят. Барклай звонит мне: давай, большой парень, разрули.
Нет проблем – я ж поблизости.
Но, едва выбравшись из «ОНИКС электроникс», понимаю: Торресу хана и делу хана. Пока он перепуган насмерть, не хочет подыхать. Боится, потому что верит в спасение, верит в жизнь. Вопит: «Мать их в рот, куча цефов прямо тут, прикройте меня, прикройте!»
Но прикрыть могу только я, а я застрял на земле, прижавшись спиной к изрешеченному такси, и осьминожки садят по мне с трех сторон. Пока я убираю двоих, Торрес уже понял правду жизни, смирился и обдумал последствия – все секунд за тридцать, минуту самое большее.
Больше прикрыть не просит и уже с нами не говорит – он им орет: «Давайте, уроды, подходите!»
А-а, мать его, плевать мне трижды, сколько их там на меня одного, и пусть меня еще держат на мушке – вскакиваю и бегу, мечусь туда и сюда, подпрыгиваю и увертываюсь, пока вокруг свистит и сверкает, Торрес беснуется в эфире: одноногий Торрес, Торрес-калека в последнем бою. Я знаю эту леденящую, отчаянную ярость, когда солдат понимает: сделал все возможное, но этого мало, гады все лезут и лезут, и осталось только подохнуть, вцепившись зубами в чью-нибудь глотку.
Я почти успел к «Хилтону» – и Торрес явился встретить меня. Он падает на тротуар – с десяти метров я слышу, как лопается каждая кость в его теле, – и отскакивает. Переворачивается в воздухе, мотаясь, будто тряпичная кукла, снова шлепается оземь, врезается спиной в пожарный гидрант, брызжет кровью и кишками. Ломается пополам, точно сухая ветка, – мертвый, бессильный.
В эфире тесно от дебилов, повторяющих очевидное: «Торреса завалили! Мы потеряли Торреса!» Вот же недоноски! Я и так вижу, вот он, прямо передо мной. К хору присоединяется и Барклай: «Алькатрас, мы потеряли Торреса, тебе нужно отыскать детонатор!»
Тут полковник промазал – искать мне вовсе не нужно, я знаю, где детонатор, я смотрю прямо на него. Детонатор зажат в левой руке Торреса. Парень не расстался с самой главной штукой, даже отправившись в ад.
И он доставил ее мне.
Я разгибаю мертвые пальцы, беру детонатор: мелкая вещица, размером с пачку сигарет. Торрес умер с пальцем на кнопке, но «ОНИКС» все еще стоит на другой стороне улицы, хоть все три индикатора – зеленые. Я нажимаю на кнопку, как нажал бы человек, – и ничего. Заклинило.
Тогда нажимаю с силой голема, силой фальшивого Пророка. Что-то лопается, и я слышу: «Щелк!»
Под «ОНИКСом» – гулкий рокот. Снизу вырывается свет, будто от стен бьют молнии. Здание содрогается, дрожь бежит от подвалов до синей неоновой рекламы на крыше. Реклама складывается, испустив сноп неоновых брызг, ломается на три закорючки и гаснет. Весь гребаный особняк трескается пополам и падает, меча из оголенного нутра свет и искры от лопающихся кабелей.
А с моей стороны улицы гад, доконавший Торреса, прыгает с пятого этажа.
Под его ногами разлетается мостовая: это танк на ногах с пушками вместо рук, фасетчатые глаза, словно пучок прожекторов. Если эти садовые слизни могут испытывать хотя бы отдаленное подобие человеческих эмоций, то цеф-тяжеловес явно озлоблен до предела. Даже стрелять не стал из пушек – шарахнул меня с маху, и я улетел за пол-улицы. А за спиной цефа домина «ОНИКСа» превращается в кучу обломков. Тяжеловес поднимает руку-пушку, целится. Я гляжу прямо в дуло диаметром больше моей головы.
И тут вагон метро, окончательно выпихнутый с рельс предсмертными конвульсиями «ОНИКСа», валится с разломанного метромоста и плющит моего погубителя, будто вошь.
«Эхо» вопит, ликует и устраивает мне торжественный парад с чирлидерами на всем пути назад, до Центрального вокзала. А заодно прикрывает мою задницу от мстительного осьминожьего выцеливания – уж очень цефам не понравилось, что самая большая их пушка потеряла линию стрельбы. Но когда меня подводят к заднему входу, случается обычная неприятность с обычным взвинченным тупым недоноском. Снова прожектор в лицо, нацеленный ствол, снова мудацкая присказка «Выглядит точно как они». Еще немного, и я б показал этому разнузданному пудельку, чего стоит его кривлянье с трещоткой против мертвеца, закатанного в крутейшие технологии, – ему таких не увидеть и в гребаный телескоп «Хаббл»! Но тут является начальник пудельков и недоноска утихомиривает. Вроде явился из ниоткуда Натан Голд и заверяет всех налево и направо, что я – хороший парень.
Я ухожу, оставляя пуделька в живых. Радуйся, засранец! Жаль, не всем быть сержантом Торресом.
В залах еще перед дезинфекционной камерой – ряд за рядом лежат раненые. Какой-то гражданский, с душой явно больше и щедрее мозгов – а заодно и с очевидной инфекцией в первой стадии, – пытается прорваться к жене мимо морпехов на проходной. Морпехи отпихивают, бедняга шлепается на задницу. Вдалеке вопли: морпех переругивается с парой медиков, облаченных в полную химзащиту, орет: «Да со мной все в порядке! Я здоров как бык!» Прохожу мимо парня на кушетке, бормочущего: «Господи, оно поедает меня, я чувствую, оно поедает меня!» По мне, так он здоровый.
Иду дальше. Это дело медиков, чего мне соваться. Дело медиков, и точка.
Слышу я и разговорчики, за последние пару дней набившие оскомину:
…А там точно кто-то есть живой?
…Он же не по-человечески двигается!
…Что, за нас уже роботы дерутся?
Я спокойно иду дальше.
Все дороги здесь ведут в дезинфекционную камеру, где хозяйничают одетые в химзу гуманоиды. Мимо нее не пройти – колючая лента тянется между колонн и турникетов, в незапамятные счастливые деньки помогавших не толпиться орде прилежных тружеников, едущих на работу и с работы. Слева в клетке прохлаждается парочка «целлюлитов», болтая с морпехом по другую сторону решетки. Я прислушиваюсь, пока санитар водит над Н-2 ультрафиолетовым светильником. Наемник давит на слезу, говорит, сам в армии оттарабанил десять годков. Как и ты, братан. Но морпех не покупается. Говорит, кем ты раньше был, то быльем поросло. Сейчас ты салага, отсоси, дятел.
Так держать, сержант, так им и надо!
Похоже, теперь «целлюлитов» сразу по шее и под арест. Может, Харгрив таки добился своего?
Доктор Химза машет, разрешая проход, – ворота распахиваются. В герметичной дезинфекционной камере поливают бог знает чем, дальний выход с шипением открывается, и я узнаю залетевший в камеру голос. Он чуть хриплее прежнего, усталости побольше – но ведь жив-здоров огурчик!
Шагаю за дверь и упираюсь в Чино.
– Привет, кореш, здорово-то как видеть тебя снова!
Но я смотрю не на Чино, а на человека за его спиной – на полковника Барклая, стоящего в подземелье из растрескавшегося мрамора и бетона среди раскладушек, ящиков с амуницией и ломаных автоматов по продаже мусорной еды. Смотрит на меня искоса, но не отвлекается, занят подробным инструктированием Натана Голда касательно статуса гражданского лица в городе, находящемся на военном положении. Судя по интонациям и выражению полковничьего лица, до Натана доходит медленно.
Ко мне оба поворачиваются одновременно. Голд – само радушие, привет, как я рад и все такое. Надоело засранцу слушать полковничьи лекции. Барклай более сдержан.
– Морпех, рад видеть тебя на борту. Мои люди много и хорошо говорят о тебе. – Полковник без малого улыбается. – Хотя большинству ты кажешься жутким монстром.
Ну, в самом деле. А то я не заметил.
Полковник Шерман Барклай – воплощенная усталость.
От бойцов он ее умеет спрятать, превращать ее, смертельную и свинцовую, в видимость ледяного спокойствия, штиля посреди шторма, в остров уверенности и холодной рассудительности в пекле апокалипсиса. Его команда носится вокруг, будто муравьи под градусом, полковник спокойно отвечает на их вопросы, скармливает им приказы – весь собранный, деловитый, бесстрастный. Может, потому он так и вымотан, что вся перепуганная мелочь вокруг сосет из него силу, черпает его уверенность.
Это спектакль, но спектакль необходимый, чтоб держать в кулаке разномастную кучу солдат посреди тотального хаоса, замешанного на дерьме, – если б не Барклай, народ мгновенно обделался бы и припустил со всех ног куда подальше. Я один знаю, каково полковнику, я ж умею видеть, я различаю и морщинки от стресса в уголках глаз, и тепло от щек, покрытых трехдневной щетиной, подергивание в углу рта, легкий тик от перегруженных нервов. Барклай великолепен – но ему не провести Алькатраса с фальшивым Пророком и Святым Духом Н-2. Мы его видим насквозь.
И оставим увиденное при себе. Он усталый до смерти человек, вставший на пути инопланетных монстров, которые куда сильнее и сноровистее его. Но он держится, не жалуясь на судьбу, не проклиная боссов, стискивает зубы и делает дело как может – хоть дело это полная безнадега. Хорошо с таким человеком встретиться после типов вроде Натана Голда и Джейкоба Харгрива, не говоря уже о траханом коммандере Локхарте.
Господь его благослови, полковник не выходит из образа, даже слушая Голда, хотя б никто и слова не сказал, взорвись Барклай и отправь недоноска в страну гребаных ебеней. Вокруг толпы беженцев, бесконечные ряды самодельных лежанок для раненых, мы идем мимо заранее изготовленных крематориев и холодильников, ожидающих мертвой человечины, а полковник слушает и слушает распоясавшегося Голда, слушает, как ему, полковнику, делать полковничью работу, а Голд нудит: нужно отыскать Харгрива, Харгрив знает. Нужно идти на остров Рузвельта, любыми способами вытащить Харгрива. Харгрив, Харгрив, Харгрив.
Барклай качает головой, идет молча. Голд вздымает руки в отчаянии, я его обгоняю – и вдруг Голд тычет чем-то в спину.
Разворачиваюсь, стискиваю кулаки, чувствую, как вздуваются синтетические мускулы на предплечьях. Голд ничего не замечает – всунул хрень с экранчиком в разъем на моем хребте и смотрит только на показания. Ворчит: «Вот тебе мозги, по-военному устроенные. Если слова не доходят, может, хоть сам увидит и поймет!»
Да, Голд, покажи ему «черный ящик» и запрятанные в глубинах протоколы, покажи тайное средство против спор.
– Я унес этот сканер из ЦЕЛЛовской лаборатории, стянул, когда работники отвлеклись. Мелочь, конечно, но хоть логи комбинезона почитаем…
Эй, Голд, не хочешь показать Барклаю, что осталось от моего сердца? Может, заодно продемонстрируешь и здоровенную гребаную дыру на месте левого легкого?
– Погоди-ка, это ж не так, не понимаю… – бормочет Натан.
Эй, Голд, покажи-ка ему: я на хрен мертвый, раз ты мне не сказал, когда мог, скажи полковнику, растрепи ему…
– Мать твою! Вот же, боже мой! – стонет изумленный Голд.
Наконец отрывает взгляд от сканера, но еще ничего перед собой не видит: ни моего лица через визор, ни того, насколько я готов разбить его гребаную недогениальную голову о стену. Не понимаю я, что он видит и куда смотрит.
Что б это ни было, он в полном отпаде.
– Эй, парень, ты где умудрился побывать сегодня? – шепчет Голд изумленно, и слышатся в его голосе страх и восхищение.
И тут же пристает к Барклаю, обходящему меня с другой стороны.
– Вы должны отправить людей к «Призме»!
– Нет!
