Читать книгу "Crysis. Легион"
Все смотрят на меня.
Я уже побывал внутри – и кончилось оно невесело.
Харгрив настаивает, чтоб я вскарабкался по шпилю и залез сверху. Ага, аж два раза – не хочу еще раз оказаться в роли вычихнутой сопли, если Харгрив опять напутает с предсказаниями. Значит, проламываться надо где-то внизу, на уровне земли. Как ни странно, я нахожу подходящее место. Бреду вокруг исполинской штуки, карабкаюсь через пласты вздыбленной мостовой, разорванные трубы, и, конечно, все с виду чужое, инопланетное, но…
Но все-таки останавливаюсь перед сегментом, чуточку отличающимся от прочих: то ли сместился вбок, то ли сочленение не так соединилось, – в общем, как хотите, так и зовите. Большинство людей и не заметило б, а редкий человек с наметанным на стандартность глазом подметил бы разницу между сегментами, но не понял бы, к чему она. А мне будто знакомый голос шепчет: «Панель доступа». Я выжидаю, но чертов голос не говорит ничего вроде «код доступа» или «нажми там-то и там-то».
Приходится взрывать гранатой-липучкой.
В дыру тянет, засасывает: перепад давлений, как и в прошлом шпиле. Ей-богу, эти штуки работают на пневматике, заглатывают побольше воздуха, чтоб потом учинить гигантский выброс спор. А это значит, пока оно вдыхает, можно не бояться.
А вот когда замрет, ребятки, делайте ноги, и побыстрее.
Внутри такое же спорохранилище, как и в прошлой башне, вокруг изогнутые панели, за стеклами – вихри спор. Виртуальный Харгрив не отстает, будто стервятник от падали, напоминает, как мало осталось времени, как важно, чтоб я «нарушил процесс подготовки спор к распылению», как вероятен на этот раз «благоприятный исход». Я задумываюсь про дыру, только что проделанную в башенной шкуре: ведь открытая дверь – прямая дорожка спорам к незащищенному мясу вокруг. Пока есть разница давлений, споры наружу не пойдут – конечно, пока эта разница держится.
Но если стоять опустив руки, все вокруг покроется спорами, и тогда уж точно никто не выживет. Поэтому я принимаюсь за роль слона в посудной лавке, инопланетная машинерия визжит и стонет. Как и раньше, вокруг поднимается тайфун из спор, видимость нулевая, споры липнут к поверхности нанокомбинезона, словно миллионы ключей в поисках замочных скважин. Как и раньше, трещит статика. Как и раньше, бежит по экрану лог:
Зарегистрирована попытка обмена информацией.
Протокол инициации…
Протокол инициации…
Связь установлена.
Генерация интерфейса.
Но на этот раз выдает: «Интерфейс сгенерирован». И: «Выполняется!»
Внезапно споры искрятся снежно-белым, вокруг сплошь гудение, водопад, буря из миллионов крошечных голосов, выучивших новую песню и передавших ее миллиардам других, песня миллиардов, научивших триллионы. Это звук цепной реакции, торжества мимесиса. Звук процесса, сосущего энергию, словно Нью-Йорк в новогоднюю ночь, звук тревоги в моей голове, множества красных иконок, вспыхнувших перед глазами.
Уровень энергии валится тонной кирпича с обрыва. Нужно убираться отсюда, и немедленно!
Карабкаюсь, пригнувшись, выпадаю из дыры, голодные споры несутся за мной хвостом кометы. Пытаюсь разогнуться – это трудно, почти невозможно, я снова человек со слабыми человечьими мускулами, шатаюсь под весом комбинезона. В ушах сумятица эфирных голосов, перелаиваются бойцы с земли и с вертушки, Харгрив, Барклай, все твердят мое имя: «Алькатрас, Алькатрас – где он, его нет!»
Вываливаюсь на покалеченную мостовую, лежу, глядя в небо. «Циклоп-4» удирает, нагруженный под завязку, растворяется в небе.
Надо мной наклоняются, вместо глаз – оранжевые пылающие огни. Меня поднимают, как пушинку. Тварь не одна – площадь кишит цефами.
И тут шпиль выстреливает. Сверху вьется удивительное, невиданное облако – белое, сверкающее, пушистое. Это наночастицы общаются друг с дружкой сразу во всем видимом спектре, передавая Евангелие от Харгрива, но про это я выяснил гораздо позже. А тогда увидел: чужеродная, заразная, перекрученная страшила выдохнула в небо галактику ярчайших звезд, и так оно прекрасно, что я забываю о неминуемой и скорой смерти.
И тут до цефов доходит, что к чему. Топтун роняет меня и на полной скорости несется прочь – а белая лента из облака тянется вслед карающим пальцем Господним, касается легонько. Топтун просто плавится, вытекает жижей из экзоскелета – бледненькой, прозрачной, чистенькой. Экзоскелет же оседает нескладной грудой металлолома.
Охотник срывается со стены, шлепается, разливается лужей. Полукварталом дальше шатается визгун – топает ко мне, приседает, но визга испустить не может. Тварь не сдается – встает в полный рост, шагает медленно, целеустремленно, осторожно ставя ноги. В движениях видна отчаянная попытка сохранить лицо, обреченное достоинство, – и во мне пару мгновений шевелится жалость. В бок визгуну врезается ракета и взрывается, сшибая с ног. В эфире уханье и вопли, я поднимаю глаза к небесам и вижу «Циклопа-4», идущего на второй заход. Из турбины правого борта вырывается пламя. «Циклоп» качается, разворачивается, зависает в десяти метрах от меня и в паре над землей, не решаясь опуститься ниже.
Я не могу встать – нет сил. Поэтому ползу, волочу себя по мостовой, словно параплегий, к машущим рукам и призывным голосам. Меня подхватывают, отрывают от земли, закидывают наверх – и мостовая медленно удаляется. Индикатор заряда на экране постепенно желтеет, чувствую: система потихоньку приходит в себя. «Циклоп» уносится в небо, мне дают грузовую стропу, я ухватываюсь для страховки и выглядываю наружу, смотрю на поле боя, полное опустелой машинерии. Экзоскелеты и панцири валяются бессмысленными грудами металла, словно хозяева в мгновение ока унеслись на инопланетные небеса. Но ведь не унеслись же – вытекают потихоньку, капают из щелей чудо-оболочек, собираются в студенистые вязкие лужи.
– Взрывной каталитический аутолизинг, – формулирую вдруг и отчего-то понимаю смысл этих слов.
Мне случалось видеть биологическое оружие. Я был поблизости, когда в самом начале Водяных войн египтяне выпустили раскачанный до предела некротизирующий фасциит на сирийцев. Я видел, как эта гадость прямо на глазах жрала мясо, обнажая кости, – будто ролики из «Дискавери», где показывают в ускоренном темпе развитие болезни. Бедняги, которых угораздило заразиться, умирали за минуты, раны просто кипели, пуская пар, – так сильно раскручена была скорость стрептококкового метаболизма. Проектировщикам пришлось скроить новую серию бактериальных энзимов, способных переносить жар.
Но по сравнению с преображенными спорами те стрептококки – ноль без палочки. Я никогда не видел, чтоб микродрянь убивала с подобной скоростью.
Если Харгрив способен на подобное со связанными руками, так развяжите его, спустите с поводка, а сами убирайтесь с дороги.
Описать полковника Шермана Барклая можно двумя словами: усталость. И страх.
Но боится он не смерти – едва ли, нося столько шрамов, человек не установил еще перемирие с личной смертностью. Он страшится неудачи. Он сейчас – глава окрестного человечества в центре апокалипсиса, взводы таращатся на него, затаив дыхание, ждут его слов: а что, если не справится, не вытянет ответственности? Мы обречены, такой Судный день нам и не снился, но к неизбежному проигрышу можно прийти по-разному. Шерман Барклай уже смирился, перепробовал все и убедился: искать нечего, нужно лишь стиснуть зубы и шагать к финалу, и бояться ему осталось не осьминожек, а разве что скверной позорной гибели.
Роджер, можешь вообразить, что же его по-настоящему испугало? Знаешь, чего он взаправду забоялся, увидевши, как взвод цефов превращается в говяжий холодец прямо на глазах? Я заметил, как только меня заволокли в СВВП, я смотрел на его лицо, когда мы снялись и взлетели.
Он испугался надежды.
Понял Барклай: Натан Голд оказался прав, – кто бы мог подумать? Полковнику больше не нужно решать: предпочесть дикую теорию или спасение человеческих жизней. Полковник видел Н-2 в действии, треклятая штука может сделаться настоящим бичом цефов, гребаной черной смертью всего осьминожества – если только сумеем ее настроить, довести до ума. Комбинезон весь ход войны может повернуть.
Что будете делать, если уже смирились с неотвратимой гибелью, а кто-то вдруг предложил спасение? Любая надежда на спасение среди апокалипсиса неизбежно кажется фальшивкой, предназначенной лишь для того, чтобы подорвать веру в себя. Она искушает мечтами о воображаемом счастливом будущем, о жизни после того, как это все кончится, – а думать нужно о деле, ожидающем здесь и сейчас. Надежда отвлекает, надежда – это страх, подрывающий решимость, потому что надежда – самое ненужное и опасное на поле битвы чувство. Тебе снова есть что терять, поэтому ты хочешь сберечь себя – и ты слаб.
Полковник Шерман Барклай пытается решить, стоит ли ему надеяться, смеет ли он надеяться.
Таймс-сквер становится меньше и дальше. На ней снова движение – явилась новая команда цефов. Похоже, зараза их не берет – харгривовские споры-перебежчики, наверное, все уже израсходованы. Скверно, что он не напрограммировал им жизнь подольше. И совсем уж плохо, что не запрограммировал их размножаться, как и полагается приличной заразе Судного дня. То-то радости краснокожим, если б ветрянка косила бледнолицых чужаков, а своих не трогала.
Увы – хватит тешиться фантазиями, пора возвращаться к персональному апокалипсису. Он покамест в самом разгаре.
Я живее, чем показалось на первый взгляд: харгривовский микробный взлом забрал не так уж много энергии, но потребовал отдать ее сразу и быстро, а у Н-2 невысокий предел по количеству джоулей в секунду. Приятель Н-2 не то чтобы много крови потерял и отключился – а вроде как разогнулся слишком резко и быстро. Теперь его силу не сосут миллиарды крошечных ртов – и старина опять восстановился, индикатор почти уже зеленый. Но дозаправиться не помешает, а под рукой прямо у хвостового люка две подходящие розетки. Я подключаюсь и позволяю комбинезону питаться, Барклай же отправляется в кабину пилотов. Четыре дюжины жадных глаз смотрят ему в спину, пара-другая – на меня.
Кто-то даже улыбается.
Иду в кокпит – и застаю Барклая препирающимся со знакомой физиономией, красующейся на экране видеосвязи.
– Мы пытались эвакуироваться, думаете, мы не пытались? – вопит Голд на экране. – Я ж говорю: они набросились как саранча. Да мы полпути к Гарлему не сделали, несчастный поезд с рельсов сошел! Хоть сейчас меня послушаете? Нам нужно пробиться к «Призме»! Это наша единственная надежда! Если у кого и есть ответы на все вопросы, так это у Харгрива. Я работал на старика всю жизнь, уж я-то знаю. Он точно самый дока по всем комбинезонным делам. Кто-то должен пойти к нему и привести сюда.
Полковник Барклай не любит гражданских, а уж этого – втрое. Харгрива же не любит еще больше. Но куда денешься, когда только с ними связан его новый страх – и надежда. Потому полковник стискивает зубы, вдыхает глубоко и кивает. А после велит пилоту взять курс на «Призму».
Пилот смеется.
– Сэр, да машина чуть дышит. Масса повреждений: подача топлива нарушена, пробоины – мы течем как подколотая свинья. Теряем горючку.
– Насколько близко сможем подлететь?
Пара секунд задумчивости, лихорадочных прикидок в уме.
– Южный конец острова максимум – и то не факт.
– Сделай фактом, – велит полковник, и мы кренимся влево.
– Посмотри на них, – велит мне Барклай.
И я смотрю на солдат: ожоги, пулевые раны, отрешенные, безразличные взгляды. Половине этих людей нужно в терапевтическую кому. А остальным и вовсе в могилу.
– Пойдешь один, – говорит полковник.
Знаешь, Роджер, по мне, оно и лучше.
Достало меня – брести через ад в супершкуре, пока обычные солдаты – и лучшие, чем я, солдаты – сгорают, будто мотыльки, в пламени вокруг меня. Сколько б людей со мной ни отправили, я всегда в одиночестве.
– Встретим тебя на другой стороне, – говорит Барклай. – Прикроем выход. У нас в поезде крепкие ребята и девчата, они сейчас конвоируют гражданских, но скоро освободятся. Я вышлю команду встретить тебя и Харгрива на мосту Квинсборо.
Пожимает плечами и вздыхает, наверное, но я не слышу вздоха за рокотом движков.
– Пошлю с ними и Голда. Может, посоветует дельное.
На приборной доске мигает красный огонек, пищит.
– Прибыли, – сообщает пилот. – Если здесь его не высадим, домой не вернемся. Я спущусь, насколько смогу, но топлива у нас кот наплакал.
Снова топаю в хвост, Барклай уже впереди, нажимает кнопку – и хвостовой люк раскрывается, опускается подвесным мостом. Слева пляшут по ветру струи дыма – левый мотор горит вовсю.
– Удачи, морпех! Береги задницу!
Внизу катится Ист-ривер, на вид густо-черная, масляная – и спокойно-синяя в псевдоцветах инфракрасного. На мгновение кажется – реку полосуют очередями. Но нет, это всего лишь капли дождя.
Едва успеваю спрыгнуть – а СВВП уже направляется к берегу.
Вхожу в воду строго вертикально, ровно – идеальный прыжок. Река почти без всплеска смыкается над головой. Вокруг – кромешная темень, вода черным-черна, не видно руки, поднесенной вплотную к шлему, – и знаешь что, Роджер?
Мне абсолютно наплевать. Ни грамма страха, изводившего меня с восьмилетнего возраста. Ни проблеска.
Может, привыкаю – или Н-2 с БОБРом раскусили мою слабость и слегка помогли с самоконтролем.
И от этой мысли я пугаюсь – правда, на секунду, не больше. Я сижу в этой дряни уже часов двенадцать – или пятнадцать? И оно уже запустило щупальца так далеко, что способно управлять моими фобиями? Чего ж мне ожидать через день-два? Если задуматься, так особенными, не похожими друг на друга, уникальными нас делают именно наши маленькие прибамбасы, страхи и надежды. А если для выполнения миссии потребуется стереть мое «я»? Сколько правок мой рассудок вынесет, не переставая быть моим? А может, завтра проснусь вовсе не я, но нечто, всего лишь имеющее мою память?
Знаешь, Роджер, эта экзистенциальная муть вовсе не по мне, не привык я. Оно само по себе пробегает в мозгах за пару секунд между входом в воду и моментом, когда ноги касаются дна. Зависаю на мгновение в мутном черном потоке, затем, повинуясь физике в лице архимедовой силы, потихоньку всплываю – и страх начисто испаряется. Мысль остается, жуткий вывод о зыбкости моего «я» висит передо мной пугалом – но уже бесцветным, невыразительным, просто горстью слов. Могу спокойно созерцать перспективу быть стертым из моей же головы. Оно должно пугать до судорог – но не пугает. Я не ужасаюсь даже очевидной причине отсутствия страха.
Так или иначе – у меня есть задание, и его надо выполнять. И ко времени, когда я выныриваю – секунд через десять – двенадцать после соприкосновения с водой, – я уже целиком сосредоточен на миссии.
Кому: коммандеру Д. Локхарту.
От кого: от Джейкоба Харгрива.
Дата: (неразборчиво, см. приложенные материалы).
Локхарт, неужто ты и в самом деле думал, что я про это не узнаю? Неужто считал, что мою позицию в совете директоров можно подорвать так вот просто?
Сынок, да ты подписал себе приговор!
Архивная запись от 28 марта 2021 года
От кого: от совета директоров «КрайНет».
Кому: капитан-лейтенанту Д. Локхарту, отделение службы безопасности в Сиэтле.
Уважаемый сэр капитан-лейтенант Д. Локхарт!
Мы получили Ваше письмо и внимательно с ним ознакомились, изучили Ваши аргументы тщательнейшим образом.
Нам также известно о глубоко личном характере Вашей неприязни к программе работ над нанокомбинезоном. Мы не хотим растравлять Ваши раны и усугублять боль потери, но заметим: наличие столь сильной персональной мотивации может означать, что Ваше отрицательное отношение к новой технологии обусловлено сформировавшимся у Вас комплексом мести.
Хотя в настоящее время вооруженные силы США официально отказались участвовать в разработках нанокомбинезона, Пентагон продолжает активно финансировать нашу работу, что приносит значительный доход компании. Взаимоотношения с Пентагоном у нас весьма теплые и дружественные, а это в наши беспокойные времена значит немало. Потому, несмотря на Вашу озабоченность и тревогу, программа Н-2 будет продолжаться (и под строжайшим контролем – можете в этом не сомневаться) до стадий 7 и 8.
Если наше мнение изменится, Вы будете немедленно об этом проинформированы. До тех пор, пожалуйста, считайте вопрос окончательно решенным и не подлежащим дальнейшему обсуждению.
Архивная запись от 22 марта 2021 года
От кого: от капитан-лейтенанта Д. Локхарта, отделение службы безопасности в Сиэтле.
Кому: совету директоров «КрайНет».
Уважаемые члены совета директоров!
Я обращаюсь к вам с просьбой еще раз обратить внимание на мои предыдущие послания касательно программы развития нанокомбинезона «КрайНет», а в особенности продолжения финансирования работ по новому протоколу Н-2 (стадия 6).
Если ранее отрицательное отношение квалифицированного военного персонала компании (и мое в том числе) к программе развития нанокомбинезонов и могло показаться необоснованным, то теперь, я надеюсь, произошедшее на Лингшане убедительно доказывает нашу правоту. Созданная в компании «Харгрив-Раш» нанотехника нарушила столь многие требования безопасности и в такой мере, что вооруженные силы США прекратили всякое участие в испытаниях. А последующий успех «КрайНет» в наборе испытателей среди заключенных тюрем строгого режима США и вооруженных сил наших союзников из числа развивающихся стран – едва ли повод для радости.
Уважаемые члены совета директоров! Я – патриот Америки, убежденный сторонник корпоративных ценностей, держатель акций «КрайНет». По моему убеждению, этой стране нужны хорошо тренированные и прекрасно оснащенные современные солдаты, которыми можно по праву гордиться, а не парад чудовищ Франкенштейна, не свора психопатов и мертвецов, разгуливающих в комбинезонах, чей механизм остается загадкой даже для его проектировщиков.
Я убежден в том, что компания «КрайНет» должна разделить мой взгляд на нужды нашей страны, и покорнейше прошу снова рассмотреть вопрос о закрытии программы «Н-2».
Искренне Ваш
Доминик Х. Локхарт (капитан-лейтенант).
Призма
По шлему стучит дождь. На горизонте сверкают молнии, мир как в стробоскопе. Невдалеке медленно вертится в небе яркий луч – словно глаз Саурона методично обшаривает море и землю. Это маяк.
Я в сотне метров от южной оконечности острова Рузвельта. По GPS, «Призма» – рядом с мостом Квинсборо, чуть больше мили к северо-востоку.
Я еще не выбрался на берег, а Харгрив уже нудит:
– Алькатрас, как хорошо, что ты идешь ко мне, но дальше, пожалуйста, осторожнее. Локхарт собрал здесь элитные силы. Я проведу тебя, как смогу, но мои возможности наблюдения здесь, скажем так, весьма ограниченны.
Маяк торчит передо мной каменным тортиком, слой за слоем: ограждение на широком нижнем уровне, словно узор из глазури, второй этаж поменьше, из центра торчит здоровенная свеча. Вдоль наружной стены вьется лестница, но, еще не ступив на берег, вижу поблизости в инфракрасном диапазоне три светлых пятна. Наверняка внутри маяка есть еще.
БОБР сканирует эфир, выдает:
– Видел ту летучую хреновину? Я думал, она гонять нас явилась.
– Да куда ей, такой побитой? Ты что, не заметил: она ж горит?! Через пять минут сама грохнется.
– «Шафрановый-три» и «Восемь», не забивайте линию! Работайте молча, прочешите периметр – я нутром чую, жестянка пожаловала!
А, папочка Локхарт, явился отчитать деток.
– Да, сэр!
Я уже на лестнице, прижимаюсь спиной к стене, пока третий и восьмой простодушно трясут мудями, прочесывая периметр. Подумать только, надеются, что я покажусь перед ними – у одного вроде был друг в «Кобальте».
Ожидаю, пока голоса затихнут вдалеке, включаю невидимость на время, достаточное, чтоб высунуть голову и осмотреться. Ничего и никого – только спины шафранного дуэта вдалеке. Глазам не верю: Локхарт хоть и сволочь, но вовсе не идиот и не мог оставить южные подходы без охраны.
Ну конечно, вскоре слышатся и новые голоса. Я крадусь, а там некий засранец объявляет: лучше б с цефами пошел драться, а не сидел здесь, грея задницу. Засранка номер два предпочла бы развлекаться дома, трахая бойфренда.
Сауроново око над головой мигает, гаснет. Пару секунд ночь освещают лишь огни за проливом. Я гляжу на прожектор маяка, и на фоне облака жара от погасшей лампы замечаю меньшее пятнышко наверху, чуть похолодней. Включаю усилитель разрешения.
Ага, сидит, родимый, – и со снайперской винтовкой. Запомним.
Лампа вспыхивает снова, в глубине, за камнями, скрежещет механизм – луч света опять метет горизонт.
– Вот же дерьмо! Опять электричество пропадает.
– Знаешь, кореш, по мне, так Локхарт наш хрень гонит. Слишком близко к сердцу принял, спокойно не может.
– Куда там спокойно, когда траханый киборг половину друзей в гробы запихал. Я жестяного гаденыша хочу пришить не меньше Локхарта.
– Да ему сюда не подобраться!
– Может, он уже здесь? У него ж невидимость!
Да, у меня невидимость. Незримым я крадусь вдоль стены, и вот передо мной трое засранцев в доспехах, похожие на жуков – и ни хрена не видящих.
– Может, он прямо сейчас на нас глядит!
Я могу вытянуть руку и коснуться бедняжки, тоскующей о бойфренде. Искушение прямо невыносимое.
Но поддаться ему не довелось, потому что из-за угла выходит наемник номер четыре и касается меня.
Хотя «касается» – не то слово. Скорее утыкается – я же в невидимости. Тупой козел врезается с ходу и валится на жопу, дрыгаясь. Его приятели ржут – примерно полсекунды.
– Да он же тут! Мать вашу, он тут!!!
– М-да, – замечает Харгрив утешительно. – Ничто хорошее не вечно.
Я дятлам развлекаться не мешаю – пока идиот номер четыре падал, я уже отпрыгнул подальше от дождика из пуль, превратившего стену в швейцарский сыр. Но толку с того мало – через две секунды палить начинают на звук моих шагов по бетону. А еще через полсекунды невидимость выдыхается и пули сыплются на меня. Пару раз они успевают прошибить Н-2, прежде чем я закручиваю броню на максимум, но внутри-то для пули и целей нет, меня там почти не осталось, пуля отскочила от внутренней стенки, да и скатилась по ноге. Знаешь, Роджер, мне кажется, она до сих пор внутри болтается.
– Внимание, это «Шафрановый-два»! Огневой контакт в секторе «Браво»!
Я, само собой, контактирую в ответ, преподаю передовой линии «шафрановых» наглядный урок: при охоте на траханых киборгов хвастливой болтовни мало. Но потрепанные «шафраны» вызывают поддержку с воздуха и наземные резервы. Я луплю по башне маяка – надежды подшибить треклятого снайпера почти нет, но хоть заставлю его прикрыться, выскочу из перекрестья прицела. Подбираю у издохшего «шафрана» автомат «фелайн» – отличная машинка с малой отдачей и устрашающей скорострельностью – и направляюсь в глубь острова, стараясь сочетать незаметность и скорость.
Правда, на острове Рузвельта особо не спрячешься: от берега до берега сто пятьдесят метров, домов немного, а какие есть, разваливаться начали задолго до прилета цефов. Неподалеку высится одна такая развалина, и я тороплюсь к ней, попутно читая по GPS: «Больница “Ренвик”». Темновато для больницы: ни огней, ни хотя бы фонаря перед входом. Оно неудивительно, половина больниц накрылась к чертям собачьим после «двойной депрессии». Так или иначе, это здание – хорошее укрытие для меня. В инфракрасном свете не видно поджидающих за стенами синеватых теней, готовых взять меня на мушку и осыпать свинцом. Позади вопят, голосят в интерком, сверху, с большой высоты, доносится едва различимый рокот винтов. Меня отделяют от больницы смятая сетчатая изгородь да сорная трава – прятаться негде. Поэтому несусь со всех ног к больнице, ныряя и виляя, – вдруг чертов снайпер на крыше опомнился? Смотрю вперед и…
И не вижу больницы.
Это похоже вовсе не на больницу, а на средневековый замок или вроде того. Темная громада высится под дождем, на мгновение освещаемая молниями: три этажа древней кирпичной кладки с зубцами поверх стен, меж зияющих пустотой окон – сплошная подушка вьющегося плюща. Я на секунду замираю, глядя сквозь провалы окон на задымленное небо, чувствуя, будто провалился на три столетия. Поразительное место, кусок восемнадцатого века, умудрившийся прокрасться в двадцать первый.
Не удивлюсь, если здесь водятся привидения.
Древние кирпичи брызжут осколками от вполне современного тридцатого калибра, и я ныряю внутрь, под защиту стен.
Оказывается, это все-таки больница. Потом выяснил: в девятнадцатом веке тут собирали больных оспой – настоящей, исконной оспой, а не кубинским штаммом. Несколько лет больница считалась историческим памятником – прежде чем «Харгрив-Раш» выкупила остров с потрохами.
Больница задумывалась как место карантина, ее и выстроили в конце острова, чтоб несчастные пациенты не общались со здоровым населением, никого не заражали. Славное местечко для содержания тех, кто слишком опасен для цивилизованного общества. Жаль, я тогда этого не знал, – мне было бы куда уютнее.
Конечно, тут умерло много народу. Несколько сотен, не меньше, а скорее несколько тысяч. Если б «шафраны» и «коричневые» это знали, может, и они вели бы себя поспокойнее, не переживали бы так?
Здание – пустая оболочка. Вместо пола – земля и обломки, переплетение кустов и молодых деревьев, половины потолка нет, над головой – перекрещенные балки. По стенам – пустые ржавые железные каркасы, лестницы без ступеней, этажи без половиц. Крыша давно уже обвалилась, но стены еще крепкие – и, возможно, в достаточной мере толстые, чтобы обмануть дальнодействующий тепловой сканер, какие ставят на вертушках.
Конечно, внутри тоже особо не спрячешься, но – и это главное! – внутрь попадаешь лишь через узкие места: дверные проемы, пустые окна. Я распределяю оставшиеся мины-липучки со всей осторожностью, какую позволяет тридцатисекундный запас времени: в главных дверях, по окнам рядом с ними.
В эфире появляется Харгрив и делится сведениями: «Локхарт изготовил для тебя ловушку, ЭМП, – хочет накрыть мощным импульсом, когда зайдешь в нужное место».
Полезные сведения, слов нет. Прости, Джейк, я покамест слегка занят.
– Учитывая, как они перераспределяют ресурсы местной сети, мощность решили собрать немалую. Возможно, сумеют пробить и твою фарадеевскую решетку. Не исключено, сумеют зажарить нанокомбинезон – а с ним и твои синапсы, если интерфейс установился, э-э, на глубоком уровне…
К другим частям больничных внутренностей ведут два прохода, узких и почти невредимых, – ставлю на них последнюю пару липучек. Одна надежда: «целлюлитная» пехота явится сюда раньше своей вертушки. Перед вертолетным термосканером я все равно что голый на столе.
– От ловушки никуда не денешься, – вещает Харгрив. – Но нам-то и деваться незачем, мы сможем их перехитрить!
Я запрыгиваю на уцелевший клочок второго этажа – один из немногих, прикрытых к тому же и крышей. Из моего укрытия неплохой вид на южный вход. На экранчике GPS-а новая иконка, показывает насосную подстанцию на восточном берегу. Там сиська, питающая «Призму» водой, но времени разбираться и обдумывать нет.
В дверях показываются «шафраны»!
Парочка, в доспехах похожая на жуков, поводит «скарабеями», точно волшебными палочками. Круглая штуковина ударяется о провисший пол второго этажа, катится на середину зала – и я закрываю глаза.
Сквозь закрытые веки плещет кроваво-оранжевый свет – сработала светошумовая граната. Я слышу, как «шафран» молодецки ухает и прыгает за дверь.
Слышу, как детонирует липучка, и «шафран» превращается в изломанную куклу с фаршем внутри.
Открываю глаза. Мгновение назад, должно быть, тут плясало солнце – теперь лишь дым и языки оранжевого пламени. «Коричневый-8» и «Шафрановый-5» на весь эфир вопят о моем коварстве. Жукоголовый «целлюлит» ныряет в окно слева от двери, приземляется красиво, хоть в Голливуде снимай: перекатывается, вскакивает, и пушка мгновенно – на изготовку. Его приятель ныряет в правое окно – не столь артистично, – и липучка отрывает ему ногу. Акробат-прыгун в растерянности поворачивается к разодранному приятелю, забыв обо мне, – и тут я скакунчика чисто и гладко пристреливаю.
Сзади приглушенный «бубух»: оставленная липучка обвалила стену на подкрадывавшихся с севера (а-а, это «коричневые» вызвали подкрепление с другой части острова – решили меня в клещи взять, недоумки). А меня до сих пор так никто и не заметил.
Затем явилась с неба вертушка и принялась поливать мой убогий чердачок трассирующими пулями.
К счастью, я вовремя ее услышал: загнал уровень защиты доверху, чтоб выдержать несколько секунд вертолетного угощения, включил невидимость и, надеясь, что заряда хватит еще на пару секунд, скатился и шлепнулся наземь. Не успел я коснуться земли, как вступает в дело «фелайн», поливает сталью все вокруг, будто садовый душ. Невидимость выдыхается – но это уже неважно, в доме только мы, веселые трупы.
Один утрупился, сжимая «грендель». Хорошая машина – скорострельность вдвое меньше фелайновой, зато убойность вдвое больше. Да и «фелайн» уже пустой. Меняю оружие.
Вертушка качается где-то прямо за стенами, рыщет, ползает вдоль здания – и это замечательно. Не знает, сволочь, где я, не видит через стены. Подсуетиться надо, чтоб снова на глаза не попасться.
А «целлюлитные» жуки затихарились, отступили. Уцелела пара липучек, не больше, но жуки-то не знают, где именно. И больше не хотят своей задницей определять. Я на их месте тоже не спешил бы кидаться напролом. Установил бы периметр, удостоверился б, что мистер траханый киборг из периметра не вылез, а потом подкатил бы штуку потяжелее, обвалить всю гребаную руину жестянке на голову. Шарахнул бы из автоматического гранатомета или попросту вызвал ВВС и выжег место к чертям собачьим.
А значит, самое время менять дислокацию.
Крадусь вдоль стен, заслоняясь ими от вертушки, просматриваю окрестности в инфракрасном свете, слушаю внимательно эфир. Эх, сюда нельзя – тут моя же липучка. И туда нельзя – там жуки, вертушка и прочая «целлюлитная» хрень. Ага, вон окно на северо-восток, а оттуда прямая дорожка до здания из красного кирпича. Недалеко – метров девяносто. Но так запросто не выскочишь, они возьмут…
За моей спиной что-то явственно бронебойное проделывает вокруг меня вереницу округлых ямок. Едва успеваю шлепнуться наземь.
Мать вашу, зазевался.
Ладно, значит, сволочи, раскусили, где я. Остается либо ждать, пока подкатят тяжелое, либо выбираться наружу. И «целлюлиты», несомненно, это понимают.
Может, на этом и сыграть?
Ползу назад, к только что обобранному жуку. Сгодится жмурик – правда, с липучками получилось бы поэффектнее, красочнее. Но сойдет и так. Проверяю уровень энергии: комбинезон заряжен по полной, двадцать секунд гарантированной невидимости для жуков и вертушек. Если не буду особо дергаться, то и все сорок. А за стенами голубоглазенькие жукоголовые ребятки так и ждут, пока я выгляну.
