Читать книгу "Воспоминания одной звезды"

Вдруг прогремел громкий взрыв. Мы с мамой с криком бросились друг к другу в объятья.

– Что это? – крикнули мы в один голос.

– Русские перед отступлением взрывают мосты через Вислу, – ответил Гулевич. – Не хотят, чтобы немцы могли ими воспользоваться. Их оборонительный рубеж будет на восточной стороне реки, в Праге.

– Ах, эти русские! – воскликнула мама, которой происходящее было явно не по сердцу. – Они собираются спасать город с другого берега? – Она негодующе рассмеялась. – Взрывая все наши прекрасные здания? Для них лучше все разрушить, чем сдать город. Да и какая им разница? Это же не их город.

– Прекрати, Элеонора! Довольно разговоров! Делайте что я сказал! Буду внизу утром, в шесть тридцать!

И он ушел столь же спешно, как и появился. Мы с мамой так и остались стоять, глядя друг на друга.

– Что же делать? – спросила я.

Тут грянул еще один взрыв. Мама решительно отправилась в сторону спальни.

– Собирать вещи! Кто знает, чего ждать от немцев? Про них такое рассказывают, просто ужас. Пусть русские плохи, но их мы хотя бы уже знаем…

На следующее утро мы с вещами ждали внизу обещанную машину. Сошли вниз задолго до половины седьмого. Но прошел целый час, а машины так и не было. И вообще на улице не было ни видно, ни слышно никаких автомобилей.

Уже настало время, когда поезд должен быть отправиться со станции. Нам оставалось лишь молиться, чтобы он задержался с отправлением. Наконец ужасающую тишину, окутавшую весь город, нарушил новый, еще один чудовищный взрыв, такой же, какие были накануне ночью. Я медленно произнесла:

– Мама, это последний мост. Я считала, сколько было взрывов. Так что на восток, в Россию, из города больше нельзя уехать… Даже не знаю, сколько времени мы простояли, глядя друг на друга, не понимая, что и думать, да и не желая ни о чем думать.

Но вот издали раздался слабый, узнаваемый звук мотора. Тут же, перекрывая его, послышался другой звук. Он делался все громче и громче, пока полностью не заглушил вообще все вокруг. Мы с мамой, оцепенев, выпустили вещи из рук, и они гулко стукнулись о мраморный пол. За последний год мы уже привыкли к этому звуку: стуку сапог, ступающих по брусчатой улице… марширующих людей, идущих строем солдат. Только солдат какой армии?

Собрав все свое мужество, я чуть-чуть приоткрыла входную дверь, выглянула на улицу и сразу же закрыла ее. Устало подхватила свои вещи и направилась к лестнице. Мама молча шла за мной, и лишь ее испуганный взгляд задавал понятный вопрос.

– Можем распаковывать вещи, мама. Ничего больше сделать не сможем. Немцы уже тут.

Глава 4

Первые несколько дней немецкой оккупации мы прожили на осадном положении, выйти на улицу даже не осмеливались. Хотя все окна были закрыты наглухо, звуки артиллерийского обстрела, разрывавшихся снарядов проникали внутрь квартиры. Запасы продуктов вскоре закончились, и мы ослабели от голода. Но нас также мучил страх, когда мы представляли себе, что могло случиться с Гулевичем и что дальше будет с нами. Жители Варшавы ровно через год после начала войны по-настоящему почувствовали, что означает грохот орудий, когда остальная Европа уже хорошо поняла, что несет с собой война. Российские войска, отступая, вели отчаянные, доблестные, однако безрезультатные арьергардные сражения с противником. Они не смогли остановить германское наступление, а для всех нас, оставшихся в городе, это означало продление всевозможных лишений военного времени.

Внезапно раздались залпы, и у нашего дома засвистели пули. Мы с мамой тут же бросились на пол. Стекла в окнах были разбиты, у зеркала на противоположной стене уцелела лишь позолоченная рама, теперь напоминавшая о былой красоте старинного зеркала, тогда как острые зазубрины зеркального стекла говорили об одном – человек способен разрушить и уничтожить все. Вазы, статуэтки, мебель – все попадало на пол. Я очень старалась создать для нас с матерью уютный, очаровательный интерьер, теперь все пропало, погибло. Перестрелка продолжалась до поздней ночи. Мы перебрались в спальни, которые были в задней части квартиры: здесь нам хотя бы не угрожали шальные пули. Две женщины, молодая и уже старая, сидели в полной темноте, прислушиваясь к звукам войны, понимая, что их жизнь уже не стоит и гроша в возникшем беспорядке. Я задавалась вопросом, куда делось чувство любви, которое, как я всегда считала прежде, должно быть присуще людям. Оно погибло на передовой, оставив после себя разве что выцветшую фотографию, засушенную белую розу, кружевной платок – что-то способное вызвать воспоминания о прошлой жизни, однако уже лишенное реального смысла.

Бой прекратился лишь под утро. Тишину прерывали далекие выкрики на чужом языке. Сражение завершилось таким же потусторонним безмолвием, какое царило до его начала. Постепенно до нас донеслись первые звуки начавшегося уличного движения. С трудом поднявшись с пола, я отправилась в ванную, чтобы умыться. Механически повернула кран и тут же истерически расхохоталась. Мама мгновенно вбежала в ванную, испуганно спросила:

– Что случилось?

Я показала на раковину и с трудом выговорила:

– Ну разве не бред? Вода… Кругом смерть, а она течет себе, будто ничего особенного не случилось. Какой абсурд! Фарс! Потом я повернулась к раковине, яростно провела гребнем по спутанным волосам, как будто в них затаился кошмар окружающего мира и его нужно было немедленно удалить, чисто физическим усилием. Когда я направилась к выходу, мама схватила меня за руку:

– Ты куда?

– На улицу.

– С ума сошла? Не смей покидать дом. Кто знает, что там творится?

– Я как раз и собралась это выяснить. Рано или поздно нам все равно придется выйти наружу.

– Подожди, рано еще, – взмолилась она.

– Мама, прошло целых три дня. В доме ни крошки.

Так больше нельзя, – успокаивала я мать, погладив ее по щеке. – Не волнуйся. Я осторожно.

– Пола, ну пожалуйста, прошу тебя…

Но я выскочила за дверь еще до того, как она закончила предложение.

Город казался изможденным, как будто очнулся после долгой болезни, которая отняла у него все жизненные силы. Все же он сохранился, хотя и получил несколько увечий. Пострадали какие-то архитектурные детали, некоторые скульптуры, возникли трещины в нарядных барочных фасадах, однако сами здания остались целыми. Варшава выстояла, несмотря на войну. Все больше людей появлялось на улицах. Пусть они немало пережили, пусть ощущали голод и страх, но на лицах появилась надежда на будущее, на чудо. Город перенес тяжкое испытание, но выжил, и мы были частью этого города, а значит, тоже всё переживем.

Я зашла в костел Святого Креста, поставила свечку перед образом Девы Марии в благодарность всевышнему за наше избавление. Сюда ходили многие люди искусства, здесь и сейчас было немало знакомых лиц. В этом костеле, в мраморной нише, захоронено сердце Фредерика Шопена. Я преклонила колени перед Мадонной, но ничего не просила для себя. В этом священном месте я лишь выражала свою благодарность, что неожиданно ощутила в себе силы жить дальше. Больше мне ничего не требовалось. Уже было не так важно, что случится с нами потом, и все может обернуться в дурную сторону, но я уже знала: надо всеми силами стремиться не утратить этого чувства. В этом и будет мое спасение.

Кто-то тронул меня за плечо, я подняла глаза и увидела улыбку на лице Лопека. Он жестом пригласил меня встретиться снаружи. За спиной у него был вещевой мешок, сам он был невероятно нелепо одет, смесь германской и русской солдатской униформы. Увидев, что я расплываюсь в улыбке, он принялся лукаво поворачиваться туда-сюда, приговаривая:

– Chic, n'est-ce pas?[52]52
  Шикарно, правда ведь? (франц.).


[Закрыть]

Мы обнялись, захохотали и смеялись, пока из глаз не потекли слезы.

– Ох, дорогая, ты ни за что не догадаешься, в чем дело. Я герой! Черт знает что, верно? Ты ничего такого и подумать про меня не могла… – Он взял меня под руку, продолжая тараторить. – Пошли же. Давай к тебе. Я все-все расскажу. Такая ерунда!

Он на секунду остановился, посерьезнел, спросил с большим участием:

– А как мама? Все нормально?

Я кивнула, и он энергично зашагал, став снова обычным, беззаботным Лопеком. Они с моей мамой очень привязались друг к другу еще в те счастливые дни, когда вся наша труппа приходила к нам на ужин после спектакля в «Розма́итóшьчи». Пока остальные собирались вокруг фортепьяно или рассказывали друг другу истории, которые могли быть интересны только актерам, Лопек и мама усаживались в сторонке, и он угощал ее самыми невероятными сплетнями, заставляя ее смеяться что было сил.

В этот раз, придя к нам, Лопек чинно поцеловал мамину руку со словами:

– О, мадам Халупец, до чего же я счастлив, что вы позволили мне появиться у вас в доме. Какое счастье снова видеть вас!

Он проделал это столь церемонно, что можно было подумать, будто его пригласили на великосветский раут. На самом деле Лопек устроил нам с мамой настоящий роскошный ужин. Он принялся доставать из своего вещмешка различные немецкие съестные припасы, которые тут же, к нашему изумлению, раскладывал по полкам в кухонном шкафу.

– Кто знает, что там, в этих упаковках? – заявил он. – Я не смог прочесть, что написано на их ужасном языке. Но мой новый приятель, который работает в интендантской службе, заверил меня, что это все съедобно. Он, правда, ни слова не говорит по-польски. Вы можете себе представить, до чего он глуп? Пришлось ему объясняться со мною жестами. Только актер он никудышний…

И Лопек принялся показывать нам сценку, воспроизводя жестикуляцию туповатого немецкого солдата. Он изобразил все до того смешно, что мы наградили его бурными аплодисментами.

– Ну, вы, пожалуй, сами сообразите, что к чему, – добавил Лопек. – Приготовите что-нибудь.

Пока мы сидели в кухне, мама готовила ужин, а Лопек развлекал нас рассказом о том, как он стал героем.

– Как только русские ушли, я понял: нужно что-то делать. Ведь все эти красивые здания в Краковском предместье взлетели бы на воздух, как только хотя бы один немец вошел внутрь – их же заминировали. На немцев-то мне наплевать, но от моей красавицы Варшавы остались бы одни руины. В общем, я встретился со своими друзьями. – Тут он взглянул на меня и добавил, как бы в скобках, для ясности: – Старыми друзьями. У меня ведь есть и старые друзья тоже, не одни новые. Ну, мы пошли и разминировали эти дома…

– Так ты же мог погибнуть! – воскликнула я.

– Вообще-то нет, – отвечал он. – Я совершенно точно знал, где эти мины и как не нарваться на них. Понимаешь… дело в том, что тот русский, которому поручили их поставить… ну, он тоже был моим приятелем. И мы с ним заходили туда-сюда, просто чтобы убедиться, что все в порядке… что никто ничего не украл, не испортил. Ну… по долгу службы, так полагается. Разве нет? Он уставился на меня, выпучив глаза, и его взор был столь невинным, что я принялась безудержно хохотать, у меня даже бока заболели. Наконец, едва переведя дыхание, я согласно кивнула:

– Да, да, Лопек! Конечно!

– Мне-то и на Чарторыйских[53]53
  Литовский, потом западнорусский, а впоследствии польский княжеский род. В XIX в. активно боролись за возрождение польской государственности. В XX в. породнились с Бурбонами и Габсбургами. – Прим. ред.


[Закрыть], и на Радзивиллов[54]54
  Богатейший род в Великом княжестве Литовском, первым в государстве получивший княжеский титул Священной Римской империи (1518). Играли значительную роль в политической жизни Речи Посполитой. С XVIII в. известны как меценаты, собиратели портретной галереи, основатели мануфактур. – Прим. ред.


[Закрыть] наплевать, но у них такие шикарные дворцы! Мы обезвредили мины, оттащили их к реке и там взорвали.

– А-а, так вот что это за взрывы были, – сказала мама. –

Я уж думала, что настал конец света…

Лопек отвесил ей поклон со словами:

– Если бы я только знал, мадам, что это вас испугает, я бы ни за что так не поступил. Что ж, теперь немцы считают меня героем.

Вот что значит дружба. У меня появился новый приятель, немец из штаба. Он сказал, что через несколько дней в город завезут продукты. А еще один немец из высшего офицерства сообщил, что и комендантский час скоро снимут.

Дело в том, что еще за несколько месяцев до своей эвакуации российские власти ввели комендантский час, поэтому театральные спектакли приходилось начинать в четыре часа дня…

– А самая лучшая новость, – сказал Лопек под конец своей тирады, – немцы собираются как можно скорее разрешить открыть театры!

– Ну, у тебя настоящий талант находить нужных друзей, – заметила мама.

Лопек пожал плечами и скромно пробормотал:

– Когда нет света, всякий делается таким дружелюбным.

В темноте ведь до того – как это немцы говорят? а-а-а, вот – gemütlich[55]55
  Уютно, приятно, непринужденно (нем.).


[Закрыть]…

Он повернулся ко мне.

– Я сейчас стараюсь отыскать всех из «Розма́итóшьчи», кто остался в городе. Немцы хотят, чтобы мы открылись сами по себе, на кооперативной основе. Они не хотят вызывать возмущение людей тем, что вмешиваются в сферу польской культуры… Это означало, что я снова могу работать в театре. Я невероятно обрадовалась и сразу же принялась соображать, кто может войти в нашу труппу и каково будет качество постановок. Разумеется, это зависело от тех, кто не уехал из Варшавы, и я серьезным тоном спросила Лопека:

– А кто-то из наших есть в городе? Что там случилось с последним поездом?

– Пока не починят мосты, ничего не известно.

– А как Казимир Гулевич? – вмешалась мама.

– Будем надеяться, что он уехал, – тяжко вздохнул Лопек. – Слишком он был близок к имперским властям, а мои новые друзья… ну, иногда… они… такие немцы…

Он усмехнулся, но в его улыбке было столько грусти, и я всем сердцем откликнулась на это. Пусть кому-то жизнь Лопека могла показаться несерьезной, но теперь стало ясно, что за последние несколько недель ему пришлось многое пережить…

Все, о чем нам сказал Лопек, действительно вскоре случилось.

Комендантский час отменили. В магазинах вновь появились продукты, причем их было так много, будто земля решила принести в жертву богам войны все, что на ней уродилось. Раны, нанесенные войной, зажили, остались лишь небольшие, почти незаметные шрамы. Германцы оказались более доброжелательными завоевателями, нежели русские в последние месяцы своего пребывания в Польше. Впрочем, немцы теперь выказывали милость победителей, тогда как русским приходилось преодолевать унизительность поражения. Оставшиеся в Варшаве актеры из театра «Розма́итóшьчи» согласились начать выступления в Императорском театре на кооперативной основе: каждый получал бы определенную долю выручки от продажи билетов за тот спектакль, в котором выступал. Декорации и для «Ганнеле», и для «Дикой утки» остались в хорошем состоянии, так что эти пьесы должны были занять важное место в репертуаре нового сезона. Для меня лично новая система оплаты оказалась очень выгодной, и мой заработок теперь стал на самом деле больше, чем когда-либо прежде. Для меня это было невероятно важным, поскольку, скопив достаточную сумму, я смогла бы купить дом подальше от центра города. Это представлялось нам с мамой правильным решением, на тот случай если положение на фронте изменится. Если русские войска вновь подойдут к Варшаве и попытаются взять город штурмом, будет безопаснее жить в стороне от стратегически важных направлений…

Когда наш театр открыл новый сезон, успех нам неожиданно гарантировали немецкие солдаты, приходившие в больших количествах. Им совершенно не мешало то, что они не понимали по-польски. Все они следовали немецкому идеальному представлению о культуре, тем более что эти пьесы немцев Гауптмана и Зудермана были им знакомы по постановкам у себя на родине. В общем, у себя в театре мы воспринимали германцев в несколько странном ракурсе. В любом варшавском кафе можно было слышать рассказы, с каким варварством они расправлялись со всеми, кто оказывал им сопротивление, и в то же самое время они невероятно оперативно исполняли любые наши просьбы, касавшиеся работы театра…

Именно из-за того, что я так сильно хотела купить дом подальше от Сенаторской улицы, вся моя жизнь неожиданно изменилась. Поэтому когда однажды после представления «Ганнеле» ко мне в артистическую пришел Александр Герц, владелец первой значительной польской кинокомпании под названием «Сфинкс», я выслушала его с куда бо́льшим интересом, нежели сделала бы это прежде. Герц, седовласый, статный, несколько полноватый мужчина, задал мне такой вопрос: «Госпожа Негри, вы не думали о том, чтобы сниматься в кино?»

Кинофильмы не казались мне тогда чем-то серьезным, я считала их лишь забавным техническим новшеством. Сцена – вот единственное место, где можно проявить свой артистический талант. За границей, правда, уже начали заниматься какими-то интересными кинематографическими экспериментами, но польская киноиндустрия все еще ограничивалась созданием короткометражных фильмов или комедийных сюжетов.

В общем, я со скромной улыбкой ответила ему:

– Не думаю, что я вообще подхожу для кино.

– Вот ерунда! – воскликнул он. – Вы невероятно фотогеничны, а у «Сфинкса» есть сценарий, который для вас просто идеален. В Варшаве тогда уже существовали несколько мелких кинопроизводств, но «Сфинкс» был единственной компанией, которая придерживалась определенных художественных критериев.

Герц, энергично жестикулируя и шагая из угла в угол по артистической, говорил: «У нас грандиозные планы. Кинематограф открыт для всех. Это новый вид искусства. Мы стремимся стать источником нового могущества. Нет никаких причин, почему Варшава не могла бы стать центром киноиндустрии. Разве мы не способны конкурировать на международном рынке? Вот подождите, закончится война, и мы совершим настоящий прорыв!»

Его энтузиазм и убежденность были очень заразительными. Однако для осуществления его мечтаний имелось немало препятствий. Я напомнила, что в Польше всё еще выпускали короткометражные ленты длительностью в десять минут, тогда как во всем мире уже делали полнометражные кинокартины.

– Да мне это прекрасно известно, – раздраженно ответил он. – Вот мы и хотим, чтобы вы сыграли главную роль в нашей первой двухчастевке.

Я даже рассмеялась:

– По сравнению с тем, какие фильмы уже делают в Америке и Италии, это как небо и земля: там фильмы гораздо длиннее…

– Но это только начало! – воскликнул он. – И позвольте уж этими вопросами заниматься мне…

Не могу сказать, чтобы он меня не убедил…

– Но я, как актриса, пока не знаю, что именно можно сыграть в кино, если это вообще возможно… А вдруг у меня не получится? – Тут я помотала головой. – Нет уж, извините меня, я слишком занята. У меня контракт на определенное количество спектаклей в этом театре. Не могу…

– Но съемки у нас в дневное время, – перебил он меня. – Это никак не помешает вашей работе в театре. А за кинокартину мы заплатим вам пятьсот рублей (в ту пору это соответствовало одной тысяче долларов), как за месяц работы[56]56
  В 1915 г. за 1 доллар давали 6,7 рубля, таким образом, Пола, вероятно, ошиблась, говоря, что 500 рублей соответствовали 1000 долларов.


[Закрыть]. Тут я задумалась. Предложение-то на самом деле было великолепное, и деньги очень пригодились бы мне для оплаты нового дома. Но все же стоило подумать о собственной репутации. Я вовсе не была убеждена, что новое техническое средство позволяло создавать высокохудожественные образы. У меня репутация актрисы еще не сложилась, поэтому я не могла позволить себе такую роскошь, как появиться в неудачной роли. Я попыталась объяснить Герцу, что меня смущало: «Понимаете, техника создает столько различных ограничений. Я могу не обращать на это внимания и просто сыграть роль, стоя перед кинокамерой?»

В тот вечер я не играла в спектакле, поэтому, запершись у себя в комнате, взялась читать сценарий под названием «Раба страстей»… и была страшно разочарована. Он никак не оправдывал невероятный энтузиазм Герца. История была про то, как одна танцовщица сумела стать знаменитой, но без единой сцены, где бы она танцевала! Сюжет был совершенно нежизненным, как я знала это из своего опыта и в балете, и в театре. Да, но ведь за съемки должны были заплатить… и я решила немного переписать текст. Пусть это могло показаться кому-то слишком самонадеянным, однако только так можно было сделать весь проект сколько-нибудь правдоподобным и осуществимым. Я завершила работу лишь к рассвету. Написанное мною, думаю, не потрясло бы мир безупречностью стиля и виртуозностью пера, но все же теперь сценарий имел хотя бы отдаленное отношение к реальности… На следующий день я с беспокойством следила, как Герц читает сценарий, с опаской ожидая того момента, когда он дойдет до моего самого спорного, даже провокационного изменения. Когда это случилось, он тут же отшвырнул весь текст… Листы сценария еще парили в воздухе, а Герц уже направился в мою сторону со словами:

– Это невозможно! Это безумие! Да вы что? Какой еще цвет? Подумать только – цвет!

– Лишь в одной сцене. Почему нет? Это ведь уже делали… – защищалась я, стараясь говорить спокойно. Я уже решила, что, если не примут мой вариант сценария, не соглашусь играть в этом фильме. Только так и никак больше.

– Но ведь каждый кадр понадобится раскрашивать вручную! Вы вообще понимаете, сколько это стоит? Не хватит никакого бюджета, – сердито заявил Герц.

Это он о том, что я вставила в сценарий танец Саломеи и сделала пометку: эта сцена должна быть в цвете…

– Вы скажите мне, – взмолилась я, – как вам все остальное, что я переписала?

– Прекрасно! Стало куда лучше. Но цвет?!

– А сколько это стоит?

– В зависимости от количества копий в прокате: и триста, и четыреста рублей…

– Ладно, я согласна. Просто вычтете эту сумму из моего гонорара!

Прощай, домик на окраине Варшавы! Я тут же пришла в ужас… Мне даже показалось, что эти слова произнесла не я, а кто-то другой… Кто я вообще такая, чтобы идти на подобные жертвы ради искусства? Однако это очевидно. Когда я в своей жизни не шла на жертвы? Мне было всего семнадцать лет.

Впереди столько лет жизни. Будут у меня другие дома, будут! Все будет! А сейчас… мне надо делать только то, во что я верю. Киностудия «Сфинкс» находилась на верхнем этаже нового многоквартирного здания, в том месте, где улица Новы Швят переходит в Уяздовскую аллею. Войдя с улицы в парадную, мы на лифте поднимались на самый верх: киностудия находилась на уровне крыши. Все было настолько новым, что, когда мы начали работать над этим фильмом, краска еще не высохла… Огромное пустое пространство киностудии находилось под стеклянной крышей, чтобы максимально использовать дневной свет. Это было очень важно, потому что осветительной аппаратуры в студии практически не было.

В то время многие виды осветительных приборов еще были не усовершенствованы, да к тому же в военное время их трудно найти. Каждое утро у нас начиналось с одних и тех же страхов, с одних и тех же молитв: для съемок нужен солнечный день, безоблачное небо. В пасмурный день съемки отменялись. Условия работы в то время вовсе не имели того ореола гламура, которым позже оказались окружены почти все аспекты кинопроизводства. Артистические уборные, просто разделенные перегородками, отнюдь не походили на изысканные бунгало последующих лет. У работников киностудии еще не было тогда никакой специализации, а именно она впоследствии сделала процесс создания кино в Голливуде довольно однообразным и скучным. Наш кинофильм (в России он стал позже известен как «Раба страстей, раба порока») стал результатом коллективных усилий, и в ходе его создания каждый из нас делал все, что умел, а не исключительно то, что предусматривалось по контракту. Я не только была актрисой, не только переработала сценарий, но и сама гримировалась, делала костюмы и занималась постановкой танцевального эпизода. Никого не удивляло, что сам Герц порой расписывал сделанные им декорации или крутил ручку киносъемочной камеры. Для создания нужного настроения и аккомпанемента использовали граммофон.

Жизнь на киностудии в те бурные дни была проста и приносила много удовольствия. Лишь изредка кто-то устраивал темпераментную выходку или вдруг вспыхивала ссора: обычно же все были слишком заняты делом. Во всех смыслах это был наш кинофильм.

Мой рассказ сделался бы куда более драматичным, если бы я могла поведать о том, как долго пробивалась на экран, как трудно оказалось стать знаменитой в кино и что поначалу у меня были годы неудач… Но все случилось иначе. Фильм «Раба страстей, раба порока» пользовался огромным успехом, и я вдруг, всего в семнадцать лет[57]57
  Здесь в воспоминаниях непонятный сбой по хронологии. Дело в том, что премьера фильма «Раба страстей, раба порока» состоялась 25 декабря 1914 г. Германские войска заняли Варшаву 1 августа 1915 г., но Пола пишет, что немецкие солдаты приходили на спектакли в ее театр, что могло быть только после оккупации Варшавы. Тогда получается, что и фильм этот снимался уже при немцах?


[Закрыть], оказалась одной из ведущих актрис театра и кино в Польше. Герц тут же захотел подписать со мною долгосрочный контракт, в котором была указана грандиозная, как казалось в ту пору, сумма гонорара – двести пятьдесят рублей в неделю. Он уже видел себя невероятно значительным игроком на арене международного кинематографа со мною в качестве своей кинозвезды.

Кадр из фильма «Рождение нации», 1915

Но я не торопилась подписывать предложенный контракт, так как уже успела посмотреть новый американский фильм и благодаря этому поняла: нам понадобится еще много лет, прежде чем мы сможем достичь такого уровня. Это был фильм «Рождение нации»[58]58
  Фильм «Рождение нации» вышел в прокат в США лишь 8 февраля 1915 г., а «Раба страстей» в Варшаве – в конце 1914-го. Возможно, речь о контракте зашла уже позже показа «Рождения нации» в Варшаве.


[Закрыть] Д. У. Гриффита[59]59
  Г р и ф ф и т, Дэвид Уорк (1875–1948) – американский кинорежиссер, актер и сценарист, продюсер, с творчества которого часто отсчитывают историю кино как особого вида искусства. – Прим. ред.


[Закрыть]. Использование движущейся кинокамеры, красота крупных планов, когда удивительный «свет утра» окружал лик Лиллиан Гиш[60]60
  Г и ш, Лиллиан Дайана (1893–1993) – американская актриса, кинорежиссер и сценарист с 75-летней кинокарьерой (1912–1987). Была популярной кинозвездой с 1912 г. до конца 1920-х, особенно в связи с ролями в фильмах Дэвида У. Гриффита, в том числе сыграла главную роль в самом кассовом фильме эпохи немого кино – «Рождение нации» (1915).


[Закрыть], создавая яркий ореол вокруг нее; панорамные сцены, проработка деталей, сложность сюжета – всего этого мы не могли бы создать ни в техническом, ни в финансовом плане…

Были, правда, и иные соображения, помимо чисто художественных, творческих, и именно из-за них я в результате решила подписать предложенный контракт. Война продолжала бушевать над нашими головами, и ситуация на фронтах менялась то в одну, то в другую сторону… Невозможно было предвидеть, когда что-то может затронуть и нас. Ходили слухи о назревавшей революции в России, о возможности вступлении Америки в войну на стороне Антанты, о серьезных проблемах на Западном фронте. Неуверенность в завтрашнем дне была столь велика, что я еще сильнее, чем прежде, желала бы видеть маму в большей безопасности, мечтала, чтобы она устроилась в собственном доме, подальше от центра города. Достигнуть этого можно было единственным способом – принять предложение «Сфинкса». Поэтому в тот же день, когда я подписала контракт с киностудией, я использовала выданный мне аванс как первый взнос за многоквартирный дом в районе Моко́тув.

Этот район находился к юго-западу от парка Лазе́нки. Сейчас это уже давно часть большой Варшавы, а в те годы там был пригород. Я записала дом на маму. Какой бы оборот ни приняли события, ей не пришлось бы больше бояться, что у нее нет крыши над головой. Столь важное решение я приняла самостоятельно. Рядом уже не было умудренного жизненным опытом Казимира Гулевича, который дал бы мне по-отцовски нужный совет. Когда я вспоминаю то время, мне самой кажется удивительным, что я осмелилась все это осуществить в таком юном возрасте, наверное, больше по собственному простодушию, чем из смелости. Несмотря на свои достижения, я оставалась во многом человеком весьма невинным, наивным, не имела понятия, какие подводные камни встречаются в жизни. Я так и не влюбилась ни в кого по-настоящему, вообще была домашним существом и, кроме нескольких месяцев в Закопа́не, всегда жила с мамой. Да что там, я даже не получила обычного школьного образования…

Театр «Розма́итóшьчи» завершил театральный сезон в Варшаве и готовился к турне по провинции. Мама умоляла меня остаться в городе. Положение в стране, на местах, было очень неопределенным, поэтому она не хотела расставаться со мною. Кроме того, у меня уже был подписан контракт с киностудией. Хотя Герц пока не предложил мне роль в другом фильме, однако по условиям договора я была обязана находиться в городе, чтобы быть готовой приступить к работе, как только им понадоблюсь. В эти свободные от работы дни я занялась переездом из квартиры на Сенаторской улице в наш новый дом. Уезжать со старой квартиры нам было вовсе не жаль, ведь в памяти остались ужасные воспоминания о том, что там творилось, когда вокруг шли бои. Сколько следов этого повсюду!

В деревянных панелях на стенах все еще немало отверстий от пуль. В городе не хватало стекольщиков, поэтому некоторые из разбитых окон в старой квартире все еще были заколочены досками или фанерой. Новый же дом стоял посреди нескольких больших красивых парков!

Вскоре после нашего переезда на новое место в Варшаву вернулся из Берлина Рышард Ордыньский[61]61
  О р д ы н ь с к и й, Рышард (наст. имя Давид Блюменфельд) (1878–1953) – режиссер театра и кино, сценарист, критик, журналист, работал в Польше, Германии, Франции и в США (в том числе в Голливуде). Ставил оперные спектакли в Бостоне, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, а в 1917–1920 гг. был генеральным директором Метрополитен-оперы в Нью-Йорке.


[Закрыть]. Этот молодой польский режиссер добился грандиозного успеха, работая под руководством великого Макса Рейнхардта в знаменитом на весь мир Немецком театре. А вернулся он на родину с целью впервые поставить в Польше блистательную пантомиму Рейнхардта «Сумурун»[62]62
  Ордыньский по приглашению Людвика Сливиньского поставил пантомиму «Сумурун» в варшавском театре «Новощьчи» (премьера 8 августа 1913 г.) и исполнил в ней роль Жука. С 1 апреля 1914 г. он руководил Современным театром в Варшаве, но вскоре вернулся в Берлин, а в январе 1915-го уехал в США. Газета The New York Times писала 11 января 1915 г., что Ордыньский скоро прибудет в США и собирается остаться там на неопределенное время. Между тем Пола определенно пишет так, будто он поставил «Сумуруна» в 1915 г.


[Закрыть].

Мне позвонили с предложением встретиться с Ордыньским в его кабинете в театре «Новощьчи», в котором должна была состояться премьера[63]63
  Сбой по хронологии продолжается. В газете «Варшавский курьер» от 11 августа 1913 г. вышла рецензия на премьеру «Сумуруна», и в ней дана высокая оценка исполнению Полы Негри: она создала «чрезвычайно гармоничное и эстетически изящное целое», и ее «смуглое тело и черные волосы еще больше способствовали общему великолепному впечатлению». Макс Рейнхардт пригласил Полу в Берлин по настоянию Ордыньского, чтобы она сыграть танцовщицу в обновленной версии этой пьесы в 1917 г.


[Закрыть]. Ордыньский был крайне любезен: на него, по-видимому, произвел впечатление мой исключительно светский вид, так как я решила появиться в ультрамодном наряде. Он даже небрежно, в знак приветствия, так сказать, предложил мне сигарету. Я отшатнулась от нее со столь искренним отвращением, что он не смог сдержать улыбки, поняв, сколь я еще молода, и обратился ко мне просто по имени:

– Пола, не знаю, что тебе известно про «Сумуруна»…

– Лишь то, что читала в газетах, – ответила я.

– Мне нужно, чтобы в этой пантомиме играли одни звезды, и мне сказали, что сегодня в Варшаве нет звезды более популярной, чем ты.

– Благодарю вас. Но тот, кто вам это сказал, явно склонен к преувеличениям…

На это он лишь нетерпеливо отмахнулся.

– У меня нет времени на ложную скромность, а для актрис это вообще скучно. Главное вот что: ты мне нужна на одну из главных ролей. Я видел твой фильм и уверен, что пантомиму ты сыграешь хорошо. Говорят, ты училась в балетной академии – это идеально, то, что нужно. Я хочу дать тебе роль танцовщицы. В самом деле – идеально! То, что нужно! Если я справлюсь, возникала потенциальная возможность попасть в Берлин, где я смогла бы работать у самого Рейнхардта! Неважно, кто выиграет войну и кто проиграет, но театр великого немецкого режиссера все равно останется одним из международных центров театрального искусства! А еще можно помечтать о том, чтобы сниматься в немецких кинофильмах. На тот момент они были среди самых авангардных, самых передовых и экспериментальных. В общем, могла появиться возможность для грандиозной артистической карьеры. Конечно, так планировать свое будущее было дурной приметой, но пока я шла домой, держа под мышкой сценарий, переданный Ордыньским, я думала, до чего же удивительно все складывается пока что в моей жизни, как странно и непредсказуемо проявляется моя судьба и предназначение… Вся моя жизнь сложилась бы иначе, если бы автомобиль, посланный Гулевичем, доехал до нашего дома в то утро, когда немцы оккупировали Варшаву. Я бы сейчас оказалась где-то в России, в этой стране, исполненной печали, которую разрывала на части революция, а война бушевала по соседству. У меня там не возникло бы, как сейчас, радостное чувство, что передо мною открывается весь мир, и бог знает, какие кошмарные испытания пришлось бы там претерпеть. Все из-за одного-единственного, вроде бы малозначившего события – я не попала вовремя на поезд!