Читать книгу "Воспоминания одной звезды"
Я подавила смешок: мне еще нет и пятнадцати, а меня уже величают «мадам Негри», да кто – самый высокомерный и заносчивый метрдотель Варшавы… Пока я шла за ним через всю террасу к тому месту, где стоял Гулевич, я чувствовала, как на меня уставилось множество глаз, слышала, как негромко называют мое имя. Неужели прошло уже восемь лет с того момента, как я впервые оказалась здесь, когда мы с мамой пришли отметить мое поступление в балетную школу? Все сбылось – и данное мною обещание, и моя мечта. Настал тот самый день, о котором мы тогда, раньше, говорили, и, о да, он оказался именно таким чудесным, каким я его себе представляла! Около моего места на столике высилась бутылка шампанского и лежала бутоньерка с очаровательными ландышами. Распорядитель еще раз поклонился мне: «Это от нашего заведения, мадам. Желаем успехов!»
Когда он удалился, я радостно поздравила себя с произошедшим и, наконец, взглянула на Гулевича, который, подмигнув, принялся подтрунивать надо мною:
– М-да, придется мне использовать твое имя, чтобы зарезервировать столик в этом заведении… Ну, как тебе нравится быть той, о ком говорит вся Варшава?
– Лучше не бывает! – рассмеялась я. – Но я понимаю, что это лишь на один день, сегодня. – Я поднесла цветы к своему лицу и, глядя прямо в нежные лепестки, добавила: – Все продлится не дольше, чем эти цветы останутся свежими.
– Что ж, наслаждайся тем, что есть сегодня, – кивнул он, потрепав меня по щеке. Официант наполнил бокалы, и Казимир, подняв свой, произнес: – Да здравствует новая звезда театра!
Выпив шампанское до дна, он выждал некоторое время, потом сказал:
– Эти люди, из «Розма́итóшьчи», меня вконец замучили.
Хотят, чтобы ты пошла к ним.
– Лестно слышать, но это невозможно. Я ни за что не уйду от Юзефа.
– Даже если тебе предложат самой выбирать главные роли в Императорском театре?
– Мы в понедельник начинаем репетировать Зудермана[46]46
З у д е р м а н, Герман (1857–1928) – немецкий беллетрист и драматург, уроженец Восточной Пруссии. Стал известным в Европе уже после первого романа «Заклятие фрау Зорге» (1887). Славу принесли ему семейная драма «Честь» (1889), «Гибель Содома» (1891) о развращающем воздействии на художника среды берлинских нуворишей и «Родина» (1893). Пьесы Зудермана в ту пору часто ставили в России.
[Закрыть]. И не мне вам говорить, насколько сильно роль девушки в «Гибели Содома» отличается от Анели. К тому же ставит пьесу Юзеф…
– Пола, мне кажется, ты не понимаешь, в чем дело… Тебе предлагают Хедвиг в новой постановке «Дикой утки» в «Розма́итóшьчи» и роль Ганнеле у Гауптмана[47]47
В пьесе «Ганнеле» (1892) Герхарта Гауптмана (в 1912 г. получил Нобелевскую премию по литературе) героиня – бедная девочка из ночлежки, которой смерть приносит счастье избавления от земных страданий. В 1898-м Станиславский поставил эту пьесу в Москве как вторую премьеру Художественного театра, однако перед генеральной репетицией уже готовый спектакль был запрещен церковной цензурой.
[Закрыть]. И это только те роли, которые мы обсуждали с ними. Ты можешь играть там что угодно, все что захочешь. Обо всем можно договориться. Это было невероятное предложение. Конечно, мне следовало бы тут же крикнуть «Да! Я принимаю его», но почему-то неожиданно мне вспомнились все перипетии работы с Юзефом плюс предалась раздумьям, что же могло означать то краткое, загадочное мгновение, которое сблизило нас накануне вечером… Я ни за что на свете не могла бросить его, хотя, думаю, сам Подемский первым бы сказал, что главное – карьера, а все прочее не суть важно. Подобные противоречивые чувства были для меня в новинку. На сцене, во время представления, я умела бесстрашно изображать полный спектр женских эмоций, а вне сцены… мне же еще не исполнилось и пятнадцати, и мой жизненный опыт был куда меньше, чем у многих моих сверстниц. Что ж, реальность поставила передо мною серьезные проблемы, но не было ни сценария, ни какого-то текста, которому я могла бы следовать. Я не понимала, чего ждут от меня и как реагировать на происходящее, – в общем, я пришла в полный ужас…
Остаток того дня я провела в ожидании, что смогу встретиться с Юзефом, снова увидеть его, однако он за весь вечер даже не показался за кулисами, как, впрочем, и до конца недели… Я знала, что он где-то тут, в театре, так как присылал записки, отмечая качество исполнения роли. Я не понимала, почему он избегал меня, и оттого невероятно страдала.
Пола Негри, 1920-е годы
Когда я наконец встретила его на первой читке пьесы Зудермана, решила, что сделаю вид, будто ничего особенного не случилось. Я пыталась вести себя беспечно, была с ним кокетлива, немного подкалывала. Например, сказала ему, причем с улыбкой, скорее поощрительно, нежели с обидой:
– Все ко мне заходят, хотя бы на минутку, все, кроме того, кого мне хочется видеть… Отчего ты вдруг ведешь себя так, будто мы незнакомы?
Он ответил кратко и отчужденно:
– Ты, по-моему, получала мои записки…
– О том, как я играю… ну да…
– А разве я обязан обсуждать с тобой что-то еще? Пани Негри, вам и так все в Варшаве отдали свои сердца. Можно хотя бы моему сердцу остаться в целости и сохранности?
Сказав это, он быстро удалился. Я что-то сделала не так?
Непонятно. Я не понимала ни себя, ни его – я вообще ничего не понимала…
Репетиции теперь проходили крайне мучительно, никогда прежде я так не страдала во время занятий. И дело было вовсе не в том, что Юзеф вел себя со мною сурово или несправедливо, нет, он остался таким же бесстрастно предупредительным, каким был и раньше, однако почему-то пропало удовольствие, радость от наших с ним перепалок во время прогонов первой пьесы. Это чувствовали и все остальные актеры. Его поведение было корректным, именно так – корректным и профессиональным, а зарождавшаяся во мне женщина, мое женское начало отчаянно требовали чего-то большего, хотя я была еще не в состоянии понять, чего же именно…
Как режиссер, Юзеф работал с актрисой в очень тесном контакте, однако при этом оставался холоден. Он отказывался признавать во мне женщину. Когда я не играла в «Девичьих обетах», то готовилась к следующей постановке. Как же я радовалась, что особенно раздумывать было некогда и мои страдания ограничивались лишь недолгими промежутками времени во время репетиций, пока я сидела в зале, дожидаясь своего выхода. В такие моменты мой взор неизменно фокусировался на его лице, тут я ничего не могла с собой поделать… Наши взгляды иногда встречались, но мы оба сразу же отводили их в сторону. Что это все означает? Почему он отворачивается от меня? Быть может, он тоже испытывает такое же смятение, как и я? И был ли он столь же несчастен? Я не понимала, что происходит, и ни к кому не могла обратиться за советом и помощью. Мама решила бы, что подобные чувства попросту невозможны… Она все еще считала меня ребенком. А Ванда… что ж, она, разумеется, прониклась бы моими чувствами, начала бы сопереживать и тут же, пусть опосредованно, влюбилась бы в Юзефа, ведь он сделал меня настоящей звездой!.. Однако моя личная драма, что я разыгрывала вне огней рампы, происходила на фоне несравненно большей, грандиозной трагедии, разворачивавшейся в контексте всего европейского континента. Начиная с 28 июня, когда был убит эрцгерцог Фердинанд, все действия на международной арене проходили с неотвратимостью смертельной шахматной партии, в которой уже заранее намечены все ходы. 31 июля Россия начала всеобщую мобилизацию, а 1 августа было объявлено, что Россия и Германия находятся в состоянии войны. Несмотря на все это, нам отчего-то удавалось вполне оптимистично относиться к сложившейся в мире ситуации: мы считали, что через несколько недель все закончится. Российский главнокомандующий, великий князь Николай[48]48
Р о м а н о в, Николай Николаевич (младший) (1856–1929) – великий князь, внук Николая I, был назначен главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами Российской империи в начале Первой мировой войны. В августе 1915 г. функции верховного главнокомандующего взял на себя Николай II, и это решение, по мнению многих военных историков, стало гибельным для России.
[Закрыть], быстро ввел наступавшие войска в Восточную Пруссию, причем численность русских сильно превосходила германские силы. Правда, с Западного фронта приходили не слишком хорошие новости, однако это должно было измениться, поскольку центральным державам пришлось перебросить часть своих подразделений на Восточный фронт.
Все наши мысли, все наши усилия были направлены на подготовку премьеры нового спектакля, причем это настолько серьезно всех захватило, что мы попросту не обращали внимания на происходившие события. В целом, не вдаваясь в детали, мы слышали, что военные действия были успешными для России, и этого было вполне достаточно, поскольку они происходили где-то там, вдали, но это никак не помогало решению проблем, возникших с третьим действием пьесы… Наконец наступил день премьеры «Гибели Содома». Я была невероятно изумлена, когда увидела, что моя артистическая уборная буквально завалена цветочными подношениями от тех, кого я практически не знала. Среди них, правда, был один букет, имевший для меня особое значение, – белые розы от Юзефа с прикрепленной запиской, в которой он в самых общих выражениях благодарил меня за упорную, напряженную работу над ролью. Я даже не стала притворяться, будто этот букет имел какое-то особое значение, помимо того, что было высказано в открытке: ведь он послал одинаковые букеты всем актрисам труппы…
Я внезапно стала частью артистического сообщества, кто служил искусству, обрела популярность. Меня приглашали на вернисажи, концерты, премьеры последних зарубежных кинофильмов. Кино тогда считали любопытной новинкой, но оно воспринималось как преходящее модное увлечение, отнюдь не такое, которое стоило бы серьезного внимания в художественном смысле.
После премьеры, когда все прошло вполне хорошо и доставило всем немало приятных моментов, я испытала определенное разочарование. Юзеф появился, когда я, уже переодевшись, направлялась домой. При этом он даже ничего не сказал – ни слова. Я взволнованно бросилась к нему и пробормотала:
– У всех, кажется, сложилось впечатление, что сегодня все прошло хорошо.
– Правда? – только и сказал он.
– Мне столько цветов подарили, и спасибо за твои розы.
Молчание. Я не могла долго выносить такое, поэтому выпалила:
– Тебе же понравилось? Да?
Он лишь сделал большие глаза, будто мои слова его озадачили, что было вконец возмутительно! Он явно понимал это, поскольку еще и скривил губы в совершенно издевательской полуулыбке. Потом вдруг провел пальцем по наличнику двери и уставился на полоску пыли, которая осталась на пальце…
– Надо будет сделать выговор уборщицам, – вымолвил он. – В моем театре все должно быть идеальным!
Вынув носовой платок, он стер пыль с пальца, а потом небрежным тоном добавил:
– А вот насчет того, как ты играла сегодня, ну что ж… все было нормально…
– И больше тебе нечего сказать? Зрителям очень понравилось.
– Да что они понимают, твои зрители?! – фыркнул он, мотнув головой так, что стало ясно: ничье мнение на всем белом свете не имеет никакого значения по сравнению с его собственным.
– Что ж, благодарю вас, большое спасибо, – съязвила я, сорвавшись и разгневавшись, ни о чем не думая… – Вы мне сильно облегчили задачу. Мне «Розма́итóшьчи» предлагают контракт, дают возможность играть любые роли по моему выбору. Что ж, я принимаю их предложение! Можете считать, что я заявила об уходе из вашей труппы!
Я уже в следующий миг взяла бы свои слова обратно, если бы… если бы он возразил мне… если бы он не согласился со мною:
– Конечно! С удовольствием. Не понимаю, правда, почему не раньше? Я ждал этого, еще когда появились рецензии, где расхваливали твою Анели. Так я и знал с самого начала – ну как же, звезда! А в моей труппе нет места для звезд!
– А-а, понятно, здесь есть место только для одной звезды – тебя! – сердито выпалила я.
Мне сразу стало понятно, отчего он так вел себя во время репетиций. Невероятно, но факт: этот человек, ради которого я была готова на что угодно… ревновал меня к успеху, завидовал мне! И любые слова, выражавшие мою благодарность, то, как сильно я ему обязана за все, что он для меня сделал, Юзеф, оказывается, воспринимал так, словно я делала это со снисхождением по отношению к нему, а этого он уже вынести не мог! Особенно от столь юного и неопытного существа, как я…
– Поступай как знаешь, – отрывисто бросил он и тут же вышел из артистической.
Не плакать, сказала я себе, а сама поглядела на его белые розы, моя рука схватила бутоны и сжала их. Неожиданно нахлынул густой аромат, настолько сладкий, такой ошеломляюще сентиментальный, до того пропитанный воспоминаниями о несбывшихся надеждах и обещаниях, что я поскорее выскочила прочь из артистической уборной и бросилась вон из театра.
Когда в театре «Розма́итóшьчи» начались репетиции «Дикой утки», я настолько отрешилась от всего, что Ванда, по-видимому, решила, что я навсегда пропала из ее поля зрения. Теперь уже не «мы» делали что-то вместе, теперь я отправилась в собственное плавание, стала недоступной, отчужденной. Однажды она просто известила меня, что уезжает, поскольку получила место школьной учительницы в своем родном Кракове, а я настолько была далека в то время от способности выражать какие-либо чувства в обычной жизни, что, видимо, сильно обидела ее, не сказав, что мне бы этого вовсе не хотелось. В ту пору любые чувства, кроме тех, какие требовалось изображать на театральных подмостках, были мне не по силам. Я все-таки была слишком молода, чтобы справляться с подобным раздвоением чувств… Я приняла тогда решение со всем пылом своего пятнадцатилетнего возраста, что никому и никогда больше не позволю играть в моей жизни слишком большую роль – никому, кроме матери. Она в любом случае останется верна мне. А помимо нее по-настоящему важным делом была лишь работа в театре. Именно там, в театре, я могла испытать счастье самореализации, познать утешение, ощутить удовлетворение достигнутым.
Я полностью сосредоточила свое внимание на создании образа Хедвиг, на углублении того, что мне удалось создать изначально, при постановке спектакля в академии. Я работала с такой увлеченностью, что не замечала, как некоторые актрисы стали относиться ко мне с большим раздражением. Я ведь была не только лет на двадцать моложе, но еще и получила главную роль в премьере новой постановки ибсеновской трагедии. Больше всего многих задевало то, что Хедвиг будет играть молодая актриса того же возраста, что и героиня пьесы… Между тем в «Розма́итóшьчи» эта роль обычно доставалась тем «инженю», которым уже было лет под сорок…
Я не понимала полностью масштабы этой вражды до генеральной репетиции. В тот момент, когда я уходила со сцены за кулисы, вдруг, откуда ни возьмись, выскочила премьерша театра по имени Стаха Мировская, которая врезалась в меня так, что я упала на пол. Это случилось настолько целенаправленно, что никак нельзя было подумать, будто все произошло случайно. Я нередко замечала, как она стоит за кулисами, что-то шепчет и хихикает, когда у меня по роли были важные и ответственные моменты. Но испытать такое унижение, как в этот раз, было выше моих сил. Я пришла в такое бешенство, что набросилась на нее, едва смогла встать с пола. Схватив ее за волосы, мне удалось и ее отправить на пол… К счастью, она вовсе не ожидала столь отчаянного отпора, поэтому вообще не сразу поняла, что произошло. Ведь она крупнее и сильнее меня и в обычной схватке, один на один, конечно же запросто взяла бы верх надо мною. Нас сумел наконец разнять помощник режиссера, его звали Лопек, который прокричал: «Дамы, осторожнее! Подумайте о ваших костюмах – они же совсем новые!»
Тут за кулисами появился один из антрепренеров. Он отчитал нас, сделав строгое предупреждение: если подобное повторится, обеих немедленно выгонят из труппы. Более того, он запретил мне и мадам Мировской одновременно находиться за кулисами, за исключением того случая, когда мы обе участвуем в одном и том же спектакле. Мировская тут же устремилась за ним следом, громко, но, впрочем, безуспешно выражая свой протест: ведь она известная актриса, именно на нее ходят зрители… как только посмели поставить ее на одну доску с этой девчонкой, которая почти ничего не смыслит в профессии?!
Лопеку было уже за двадцать, но его внешность нельзя было назвать мужественной: слишком гладкие и смазливые у него черты лица. Он с самого первого дня, как я только появилась в театре, старался либо дать мне полезный совет, либо поделиться восхитительными, смешными и скабрезными историями про актеров этой труппы. Официально он работал помощником режиссера и был актером на небольших ролях, но каждый день, прибежав в театр, он пристраивался подле меня и начинал с восторгом описывать, как накануне, вечером или ночью, на него снизошло озарение и он окончательно и бесповоротно понял, в чем его истинное предназначение. И каждый день это было какое-то новое предназначение! Например, требовалось сосредоточить его гениальные способности на том, чтобы стать великим театральным режиссером… Или музыкантом… Или художником… При этом вообще не играло роли, что Лопек не имел образования ни в одной из этих областей искусства. А когда он принимался расписывать, как именно ему пришла на ум эта идея, становилось ясно: точно так же, как и все предыдущие: «Я пригласил к себе одного приятеля, ну, немного выпить, и вот, по ходу дела, меня вдруг как громом поразило: это – кисмéт, моя судьба! Я разом прозрел и осознал истинную природу своего гения!»
Выслушивая это изо дня в день, я, наконец, как-то раз заметила: «Ты знаешь, мне кажется, что истинная природа твоего гения – это кисмéт, причем “по ходу дела”, с очередным новым приятелем…»
После моей стычки с Мировской Лопек проводил меня до моей артистической уборной и объяснил причину ее враждебности:
– Понимаешь, Стаха еще с юности всем режиссерам у нас говорила: она готова на что угодно ради роли Хедвиг. Тогда она еще годилась на нее по возрасту, только было это, видишь ли, до того, как мы с тобой родились… Но она и в самом деле, дорогая моя, сдержала свое слово. Она делала все что угодно – все-все… – Тут он подмигнул мне. – Ну, сама знаешь, вообще все…
– Да, но мы же с нею играем эту роль по очереди. Что ей еще нужно?
– Ах ты, бедное дитятко! – воскликнул он. – Нет, все же пятнадцать лет – кошмарный возраст… Может, мамочка хотя бы объяснит тебе кое-что насчет суровой правды жизни! Так вот, нумеро уно: вы играете по очереди, однако на премьеру поставили тебя. Теперь дуэ: даже несмотря на твой незрелый возраст, она видит, что ты куда лучше нее! И тре[49]49
Во-первых, во-вторых, в-третьих (итал.).
[Закрыть]: ты-то получила роль за свой талант, а не за умение лежать на спине…
Премьера «Дикой утки» прошла с большим успехом, и это отметили все. Единственный диссонанс за весь вечер – отсутствие поздравлений от Юзефа Подемского… Ну и ладно, сказала я себе, если он настолько мелочный человек, я больше не буду думать о нем. В конце концов, какие у меня чувства к нему? Я уважала его как художника, потом втюрилась в него, совсем как подросток, но больше ничего серьезного. Я полностью уверила себя в своем безразличии, но когда в конце недели в артистическую перед спектаклем внесли корзину с белыми розами, я от счастья стала кружиться по комнате… Ведь такие цветы могли быть только от него, от Юзефа! Я обняла свою костюмершу и закружила ее вместе с собой. «Ах, значит, он все-таки думает обо мне! – восклицала я. – Я ему не безразлична!» Я склонилась к букету, зарывшись лицом в цветы, глубоко вдохнула их аромат и… тут же принялась чихать, без остановки, причем это продолжалось на протяжении всей первой сцены, изрядно испортив мою игру… Кто-то специально посыпал цветы чихательным порошком. Когда, наконец, наступил антракт, я почувствовала себя абсолютно униженной и пребывала в полном ужасе. Кто и зачем мог пойти на то, чтобы так поиздеваться надо мною?
Тут в дверях возник Лопек, который сказал:
– Мировская сидит в зале и радуется, как она тебя провела.
Ничего не понимая, я тупо посмотрела на него.
– Ну как же? – удивился Лопек. – Это она послала тебе цветы, и это сработало как надо. Господи, да я ни разу еще не видел Хедвиг такой, будто она не сможет покончить с собой, поскольку раньше помрет от сенной лихорадки…
Все еще ничего не понимая, я вопросительно посмотрела на него.
– Но зачем устраивать такие детские глупости? – удивилась я. – Это же непрофессионально.
– А ты разве не видела, какие в газетах вышли рецензии через два дня после того, как критики похвалили твою игру в этой роли?
– Нет, а что? – я помотала головой.
– Все до единого были разочарованы, что театр «Розма́итóшьчи» вдруг решил вместо юной Хедвиг, от которой на сцене исходит свет, представить какую-то совершенно другую Хедвиг, что годится лишь на роль ее матери… Но и это еще не все, моя дорогая, – продолжил Лопек. – Ведь все спектакли, где играешь ты, распроданы полностью, и в зале яблоку негде упасть. А когда играет Мировская, никто и даром не хочет брать билеты… Заговорщически понизив голос, он промолвил знающим тоном:
– Мне известно из первых рук, что руководство театра вообще хочет снять ее со спектакля. Дорогуша, ведь ты делаешь кассу! Разве не понятно? Зритель идет на тебя, а не на нее!
Неужели это правда? Мне казалось, что в тот момент, когда я пойму, что стала звездой сцены, моя гордость будет безмерной, а вышло совсем иначе. Нет, конечно, я ощущала восторг, но в то же время возникло и чувство пустоты: мне был нужен кто-то, с кем бы я могла разделить свой успех. И теперь я поняла – этого не случится. Я стала кем-то, на кого смотрят издали, мне уже никогда не стать обычной молодой девушкой, кто может просто радоваться своей юности. Мой путь иной – это путь одиночества… С началом войны в Варшаве неожиданно воцарился дух сверкающей бездумности. Каждый вечер давались блистательные балы, устраивались приемы в честь удалых, щеголеватых офицеров российской армии, которые проезжали через город, направляясь на фронт. Никогда еще платья дам не были столь пышными, а униформы такими изящными. Удивительно разнообразная одежда военных, их оружие поражали воображение. Ежедневная демонстрация военной мощи была столь убедительной, что мы уверились – война закончится к Рождеству.
Однажды я чуть было не опоздала на дневной спектакль, потому что меня заворожило зрелище парада российских частей, прибывших откуда-то из Азии: у всех солдат лица были оливкового оттенка, с острыми скулами. Офицеры под кителем, отороченным каракулем, несли диких котов, специально надрессированных, чтобы уничтожать противника[50]50
Быть может, речь идет о меховых шапках и дрессированных котах, которых они носили на плече? Консультации с историками пока что не дали объяснения, что это за воинские части с дрессированными «боевыми котами»… Известно, что в тот период англичане, например, использовали домашних кошек в окопах: их держали не только как талисман или как охотников на крыс, по их поведению можно было на раннем этапе понять, что начинается газовая атака.
[Закрыть]. На ум сразу пришли мысли об ордах Тамерлана, которые проносились по диким степям России от самого Самарканда. Что ж, поначалу всегда так бывает. Война – это что-то далекое и даже романтичное. Вот мы и радовались возможности принять участие в благодатном, изобильном пиршестве последней золотой осени в Европе. Но за ней пришла зима, а дальше вообще настала иная эпоха, когда ничто больше не осталось таким, каким было прежде. Мне еще повезло: ко мне вовремя пришла известность, так что я оказалась приглашенной в качестве почетной гостьи на последний праздник урожая. Мой успех в театре «Розма́итóшьчи» позволил произвести некоторые перемены в моей жизни. Мы сняли квартиру из шести комнат в многоэтажном доме на фешенебельной Сенаторской улице, в самом центре. Я наняла служанку, а мама перестала работать: она теперь заправляла всем в доме. Наконец-то, благодаря мне, она оказалась в элегантной обстановке – такой, что была ей под стать. Мы жили теперь в квартире, где имелись полностью меблированная гостиная, две спальни и туалетные комнаты для каждой из нас, а также прекрасно оборудованная кухня, там мама готовила замечательные блюда для моих новых друзей и коллег, кого мы приглашали на ужин. В гостиной был устроен настоящий салон, где белая с золотом мебель в стиле Людовика XVI и фортепьяно стояли на большом красном ковре, который простирался от одной стены, обитой камчатной тканью кремового оттенка, до другой, такой же. Разумеется, мебель была не старинная, а только «в стиле Людовика XVI», фортепьяно взято напрокат – и вообще все куплено в кредит. В то невероятное время моего первого серьезного успеха все продавцы умоляли меня взять что-нибудь у них, а платить за это когда-нибудь потом… Ох, и накупила же я тогда всего на свете! Конечно, я была преисполнена уверенности в своем будущем, и мне казалась такой сладостной музыка времени, все это чарующее пение сирен, заглушавшее на тот момент далекий от нас грохот разрывов бомб и канонады сражений… Правда, мне пришлось смириться с тем, что я была лишена возможности вести себя, так сказать, «на свой возраст», как вели себя мои сверстницы. Поэтому я решила приобрести некий жизненный опыт, стать умудренной в простых земных радостях. Для этого требовалось завести роман, притом трагический, сладостно-горький, обязательно с блистательным офицером, отправлявшимся на фронт, на передовую. И я сосредоточила свое внимание на юном красавце Ежи К., поляке с Украины. Гулевич был в дружеских отношениях с его семьей, и я познакомилась с ним на благотворительном балу у графини Эльжбеты Потоцкой, которая была известной покровительницей искусств. Он, собственно, еще не был офицером, но должен был получить чин в скором времени. Пока что молодой человек заканчивал Политехнический институт, а дальше отправлялся на военную службу. Я вовсе не возражала против подобной отсрочки нашего расставания, ведь это давало мне больше времени, чтобы пребывать в состоянии сладостной горести, и я использовала это по максимуму! Я писала ему страстные письма, изливая душу в выражениях, заимствованных из цветистых романтических монологов тех пьес, что были знакомы мне по программе театрального училища. Увы, это не произвело на него никакого впечатления… Я-то считала себя уже настоящей актрисой, умудренной жизненным опытом женщиной, которая отличалась изысканностью и утонченностью la femme fatale – роковой искусительницы… А с точки зрения Ежи, кто видел вещи такими, какие они есть, я была попросту обалдевшей от влюбленности девочкой-подростком, слишком молоденькой, чтобы на нее вообще стоило было обращать внимание…
В 1915 году растаяли наши наивные представления о скорой победе. Правда, званые вечера и празднества все еще продолжались, однако это стало скорее напоминать танцы теней на фоне пылающих картин войны. Гинденбург[51]51
Г и н д е н б у р г, Пауль Людвиг (1847–1934) – немецкий государственный и политический деятель. Видный командующий Первой мировой войны: главнокомандующий на Восточном фронте против России (1914–1916), начальник Генерального штаба (1916–1919). Прусский генерал-фельдмаршал (2 ноября 1914 г.). Рейхспрезидент Германии (1925–1934). Первый и единственный в истории Германии человек, избранный главой государства на прямых всенародных выборах. – Прим. ред.
[Закрыть] уже начал контрнаступление по всей Восточной Пруссии в направлении Польши. Теперь поляки больше не могли игнорировать реальность, утверждая, что, мол, войну ведут русские, а не мы. В любом случае, молодых поляков насильно мобилизовывали в царскую армию, посылая на фронт после незначительной воинской подготовки, с минимумом необходимых навыков. Варшава теперь из позолоченного бального зала превратилась в лазарет, поскольку фортуна изменила русским военным и с передовой стало поступать много раненых… Однажды вечером, в конце зимы, когда я снимала грим после очередного спектакля, в дверь артистической уборной постучали. Я пригласила войти и вдруг увидела в зеркале Юзефа Подемского. На нем было плохо пригнанное солдатское обмундирование русской армии. Вид у него был более изможденный, чем я его помнила, и выглядел он как-то не слишком впечатляюще. Куда-то исчезло умение эффектно носить одежду, а вместе с ним и фактурная чарующая внешность, вызывавшая у меня благоговейный трепет. Он предстал передо мной как обычный, простой солдат в военную пору, как человек, вызывавший отчаянную жалость. Я тут же повернулась к нему, протянула руку и воскликнула:
– Юзеф, ты?!
– Я не знал, будут ли мне рады, – промолвил он, целуя руку.
– Конечно, а как же! – улыбнулась я. – Всегда и неизменно.
– Ты сегодня прекрасно играла.
– Благодарю, – сказала я, все же понимая, что на самом деле в этот вечер играла не лучшим образом. К тому же в последнем действии свет включался не вовремя, а Венделя играл актер на подмене, так что все было ненадежно. Я принялась было объяснять что-то, но вдруг осеклась, потому что поняла: из-за этой солдатской формы я вдруг отнеслась к Юзефу как к человеку, далекому от нашей профессии, не знакомому с театральной техникой. Наш разрыв, оказывается, успел расшириться до размеров пропасти, которую почти невозможно было преодолеть. Все же я попыталась поскорей исправить положение, быстро затараторив:
– Ой, не обращай на меня внимания. Расскажи лучше про себя! Почему ты в армии?
Он сардонически ухмыльнулся, и лишь в этот миг мне показалось, что вот он, былой Юзеф.
– Меня столь любезно попросили сделаться одним из них, – сказал он, – что я просто не сумел им вежливо отказать…
– Да, но твой театр…
– Какой театр? Ты что, ничего не знаешь? Правительство реквизировало всю филармонию, чтобы превратить ее в лазарет. Сейчас уже не печатают в газетах, сколько гибнет людей на фронте. Цифры слишком велики… И вообще, они уже говорят, что придется реквизировать все театры.
– Но не императорский же театр… не «Розма́итóшьчи»?
Он лишь пожал плечами.
– Но как же так, это же несправедливо! – воскликнула я. – Это не наша война, и не мы ее начали. Мы не хотим ее! Господи, когда же, наконец, нас, поляков, оставят в покое?
Он взглянул на меня сверху вниз с невероятной нежностью и страстью, погладил по щеке тыльной стороной ладони.
– О, если б начать все с самого начала, с того момента, когда я повстречал эту талантливую, смелую, дерзкую девушку… я бы пошел на что угодно… – Он смолк, горько улыбнулся, но завершил то, что хотел выразить, такими словами:
– Большая разница в возрасте, все эти предрассудки – ну и странные же тогда были у нас страхи! В ту славную пору не было, казалось, ничего более страшного…
– О, Юзеф, мой дорогой Юзеф… – только и смогла я прошептать обреченно. Взяв его руку, я поднесла ее к губам, а сама вдруг почувствовала, как во мне вновь проснулось все, что я ощущала когда-то к нему. Правда, уже по-другому. Прошло время, я стала старше, мы уже были на равных – мужчина и женщина. Все изменилось, и было уже слишком поздно. Время успело обогнать нас обоих, взреяв над разоренной, убитой горем Европой.
– Потом, когда-нибудь, – прошептал он, только в его голосе не было убежденности. – Может быть, потом…
Он быстро поднялся и исчез за дверью.
Прошло всего несколько недель после этой нашей встречи, и стало известно, что Юзеф Подемский погиб на поле боя.
Я не знала никого из его родственников, да и были ли они у него. Я заказала траурную мессу по усопшему в костеле Святой Анны. Кто-то ведь должен был его оплакать, кто-то должен был подать Богу весточку, что этот человек был на свете.
Война накатывалась все ближе. Немцы уже подошли к польским границам. Все спектакли в «Розма́итóшьчи» были отменены. Немецкие войска продвигались так быстро, что пришлось срочно эвакуировать раненых русских солдат, да и жители Варшавы начали в панике уезжать из города.
Однажды вечером к нам в дом ворвался Гулевич, который с порога крикнул:
– Скорее собирайтесь, обе. Возьмите только самое необходимое. Нельзя терять ни минуты.
– В чем дело, Казимир? – спросила мама.
– Германские войска уже в двух днях пути от Варшавы.
Я получил приказ из Санкт-Петербурга срочно эвакуировать весь Императорский театр. Кстати, с сегодняшнего вечера вы для всех будете костюмершей Полы, то есть работником театра. Завтра в семь утра поезд отправится в Россию. Мы все должны попасть на него. Другой возможности уехать уже не будет.
– А что я буду делать в России? – запротестовала я. – Как нам там жить?
– Сейчас не время для детских вопросов, – резко прервал меня Гулевич. – Завтра в шесть тридцать будьте внизу, наготове, с вещами. Я пришлю за вами машину.
