Читать книгу "Воспоминания одной звезды"
Когда мама остановила двуколку у ворот одной из прекрасных усадеб, она махнула мне рукой, чтобы я, следом за нею, подошла к массивной железной решетке. За воротами начиналась тополиная аллея, она шла далеко, до самого барского дома, который виднелся вдали. Дом был особенно красив уже потому, что, в отличие от других усадебных домов в этих местах, он выглядел проще, без большого количества барочных украшений.
– Вон там я и родилась, – тихо произнесла мама.
– Ой, мама, так красиво. Хорошо бы зайти посмотреть дом внутри. Можно? Пожалуйста…
Но мама покачала головой:
– Нет, это уже не наш дом. Его продали много лет назад.
Ее руки сжимали решетку ворот с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Она пробормотала что-то так тихо, что я едва смогла разобрать слова:
– Куда все подевалось? Куда?
Я обвила ее шею руками, повторяя то же, что прежде сказала Кате:
– Хочу стать всем на свете. Всем, что только существует. Для тебя, мамочка. Для тебя одной!
– Для меня ты уже этого достигла, – сказала мама и, рассмеявшись, увлекла меня за собой к двуколке. На обратном пути к теткиному дому мы распевали старинные песни, полные мечтаний и надежд, и весь мир вокруг пел вместе с нами.
Щебетали птицы. Ветер радостно вторил нам, овевая деревья. Копыта лошади отбивали свой ритм – цок-цок. Все песни были об одном и том же. Завтра, пели мы с матерью. Завтра. Завтра. Завтра.
Я была уверена, что каникулы в Брдуве подействовали на меня как хорошее лекарство. Когда вновь начались занятия в балетной школе, я почувствовала, что ко мне вернулись прежние силы. Однако через некоторое время возникли старые симптомы, и меня стала мучить постоянная усталость. Но я не должна была поддаваться ей, не могла, как некоторые дети, блаженствовать в постели при любых хворях. Я возложила на себя особую ответственность: сделать жизнь лучше и для мамы, и для себя. В нашем городе, где каждый либо считал себя великим кулинаром, либо мог нанять личного повара, мамина столовая давала мизерный доход, поэтому мы все время жили на грани нищеты. Мне не исполнилось и двенадцати, когда я приняла решение выбраться со дна жизни, с Броварной улицы, чтобы из этой грязи подняться к сияющим высотам верхнего города.
По пути в балетную школу я глубоко вдыхала бодрящий осенний воздух, поскольку уверила себя, что так смогу избавиться от сырости и ядовитых испарений Вислы. Порой я шла рядом с некоторыми учащимися находившейся по соседству театральной академии. Я смотрела на них с завистью, и не потому что уже тогда мне хотелось стать актрисой, это желание возникло позже. Просто я завидовала потенциальной длительности их театральной карьеры: даже великая балерина (а я вполне могла не стать ею хотя бы из-за недостаточной выносливости) уже в среднем возрасте вынуждена покинуть сцену и дальше лишь могла преподавать. Учащимся всех императорских училищ разрешалось бесплатно посещать галерку во время утренних представлений, так что я видела представления нашего знаменитого классического театра, который назывался «Розма́итóшьчи»[20]20
Разные разности, всякая всячина (польск.). Театр, который существовал в Варшаве в 1829–1924 гг. В 1833–1915 гг. входил в объединение «Варшавские правительственные театры». Известен как «первая польская сцена», так как там ставились постановки на польском языке, однако до 1915 г. царская цензура запрещала ставить произведения романтиков.
[Закрыть]. Поначалу меня возмутило, как ужасно играли некоторые актрисы, кому было уже за пятьдесят, а они все еще выступали в амплуа наивных девушек-инженю. Но потом я подумала, что вот им невероятно везет: их театральная карьера продолжалась… Популярные актрисы, кому оставались верны их зрители, и вовсе могли даже в старости ковылять по сцене, излучая пусть малейшие признаки юности. Конечно, это давалось благодаря соответствующему умению, но технические приемы актрисы на театральной сцене весьма отличались от соответствующих приемов балетных танцовщиц, поскольку в театре это не зависело от необходимых проявлений физического совершенства, которые были уже невозможны для танцоров в среднем возрасте.
Однако мне было бы бессмысленно мечтать о театральной карьере по самым разным причинам. В ту пору я никак не могла бы перейти в театр, стать актрисой. Более того, я очень хорошо танцевала и все больше совершенствовалась в этом. Все предсказывали мне большое будущее, и даже если порой возникали мысли о каком-то ином приложении моих сил и умений, они изгонялись на задворки моего сознания. В ту осень, после нашей поездки в Брдув, я принялась чудить, выкидывая всяческие коленца… Это, разумеется, легко объяснимо проявлением первых неявных симптомов пубертатного возраста. Я отрезала свои длинные волосы под тем предлогом, что они ужасно мешают мне во время занятий танцами, но я их возненавидела еще с тех пор, когда в монастырской школе одноклассницы дразнили меня из-за длинных волос. Мама не стала меня ругать, она была не из тех, кто будет возражать, когда непоправимое уже произошло. Она иначе вела себя с дочерью, которая упрямо желала поступить по-своему: позволяла делать все так, как я хотела, потом отзывалась об этом с легкой издевкой, и ее слова ранили меня куда сильнее, чем могли бы подействовать любые, самые громкие возражения. После того как я обрезала волосы, она просто сказала: «Знаешь, а мне раньше куда больше нравилось. Ты такая чуднáя, по мне, девочки куда приятнее выглядят, чем бильярдные шары…»
Конечно, я очень расстроилась, однако вскоре ничто не помешало мне поступить снова по-своему, едва представилась очередная возможность. На этот раз мама купила замечательную шерстяную ткань серого цвета, чтобы сшить мне новый наряд. Ткань наверняка стоила дорого и была маме не по карману. Все же она решилась на такую трату, а потом повела меня к портнихе, которой оставила свои указания: сшить мне костюм с пиджаком в три четверти длины и плиссированную юбку – такой наряд был совершенно приемлем для девочки моего возраста. «Юбка со складками, фу!» – подумала я, пребывая в полном ужасе. В общем, стало ясно, что надо все изменить, исправить. Я ведь хотела носить что-то этакое, более дерзкое, модное, в чем выглядела бы более взрослой… В самом деле, разве я не была многообещающей балериной, кто своим трудом пробивается к вершинам балетного искусства?
Как только мама ушла, я изменила сделанный ею заказ. Тогда только-только вошли в моду узкие длинные юбки с перехватом ниже колен, причем они были особенно узкими у лодыжек… Острое желание семенить при ходьбе, подобно китаянкам с их крошечными перевязанными ногами, вдруг обуяло многих модниц, но они-то были лет на десять старше меня. В общем, мне ничего так не хотелось, как юбки именно такого покроя, и потому я всячески донимала несчастную портниху, пока та не согласилась уступить моим требованиям, лишь бы я успокоилась и перестала ее дергать.
Мой новый наряд никто не видел, пока в очередное воскресенье мы с мамой не начали собираться в церковь. Я сказала, чтобы она не глядела, как я надеваю на себя этот шедевр высокой моды… Когда же мама наконец увидела меня, то не вымолвила ни слова, но на ее лице отобразился ужас. Я не стала обращать на это никакого внимания, решив, что ее куда больше интересуют тонкости французской кухни, нежели нюансы французской моды.
Что ж, спуститься с Монблана было не так трудно по сравнению с необходимостью сойти вниз по лестнице с нашего чердака, если на тебе надета такая юбка. Я уже читала где-то, что женщины вечно страдают из-за ухищрений моды, но тут в полной мере осознала, что́ имелось в виду. Проковыляв в новой юбке несколько кварталов, я больше не могла выносить такого неудобства…
– Мама, мамочка, – стенала я, – тут обязательно нужны складки. У меня больше нет никаких сил. Я и шага не могу сделать.
– Ничего, сделаешь, – холодно ответила мне мать. – И ничего не будешь менять, никаких складок. Сама устроила все это, не посоветовавшись со мной. Вот и будешь носить, пока не износишь…
– А как мне ходить в училище? В этой юбке я не смогу подняться ни по каким ступеням!
Мама лишь пожала плечами:
– Ты же хочешь быть танцовщицей – ну, так танцуй!
Я никогда не забуду тот момент, когда впервые увидела Михаила Фокина, который в ту пору по праву считался, наряду с Нижинским, величайшим хореографом и танцором. Однажды, когда я пришла в наше академическое училище, мне было приказано незамедлительно выйти на сцену. Я выскочила туда так быстро, как только могла, и мою поспешность усиливали эти неуклюжие, жеманные, аффектированные шажки – единственное движение, которое я могла себе позволить в своей новой юбке… Из темноты зала тут же раздался оглушительный хохот, и кто-то сказал: «А-а-а, так вот она какая, моя танцующая кукла. Ее, пожалуй, забыли завести…» Так я узнала, что мне выпала первая сольная партия, а именно Куклы в балете «Коппелия». Правда, в тот момент я ощутила себя совершенно опозоренной из-за своей юбки, и новость даже не обрадовала меня. Единственное, о чем я мечтала, это чтобы кто-нибудь открыл люк на сцене и я бы в него провалилась… Фокин взбежал на сцену, причем вид у него был не балетного танцовщика, а скорее грозного, неотесанного казака. Все еще переживая свой позор, я даже испугалась, когда этот мужчина с великолепной фигурой стал меня пристально разглядывать. Правда, вскоре я с благодарностью отметила, что, обойдя меня со всех сторон, он не переставал улыбаться.
– Что ж, во всяком случае, она хорошенькая, – заметил он.
Михаил Фокин в балете «Видение розы»
– Она еще и танцует прекрасно. Она идеально подойдет на эту роль, – сказала Янина Рутковская, которая, последовав за ним, тоже вышла на сцену.
– О, боги! – вздохнула она. – Где ты нашла такой нелепый костюм?
Все еще пребывая в испуге, я ничего не ответила. Тут Фокин вновь расхохотался:
– Да перестань ты бояться. Я не кусаюсь. Тем более не кусаю балерин… Ну, разве что любя…
Янина нахмурилась:
– Мишель, ей всего двенадцать!
– Да шучу, шучу… – сказал Фокин, а сам уставился на нижний край моей юбки. – Или у вас шутить разрешается не словами, а только пантомимой?
– Так что же… это правда? – залепетала я. – Я в самом деле буду… то есть…
Вздохнув, он с легким раздражением сказал:
– Ты первым делом переоденься во что-нибудь более практичное. Ну, беги теперь. – И тут же, снова захохотав, сказал: – По зрелом размышлении, не беги ни в коем случае! Иди, причем внимательно и осторожно.
Постановка «Коппелии» была весьма многообещающей, такой в Варшаве не было уже давно. Фокин решил заново поставить старый балет Сен-Леона[21]21
С е н-Л е о н, Артюр (1821–1870) – французский балетный танцор и хореограф. В 1859–1869 гг. работал России. Вершиной его творчества считается постановка балета «Коппелия» в 1870 г. в Париже.
[Закрыть] с прелестной музыкой Делиба, в котором сам должен был танцевать партию профессора Коппелиуса, мастера, создававшего механические куклы. Карсавиной досталась партия Сванильды. Они оба только что прибыли из Парижа после величайшего триумфа в своей карьере. Там Фокин, под патронатом Дягилева, создал хореографию, а Карсавина исполнила главную партию в первой постановке балета «Петрушка», ставшего сенсацией театрального сезона[22]22
Премьера состоялась 13 июля 1911 г. в рамках «Русских сезонов» в парижском театре «Шатле» (балетмейстер – Михаил Фокин; Петрушка – Вацлав Нижинский, Балерина – Тамара Карсавина, Арап – Александр Орлов, Фокусник – Энрико Чеккетти).
[Закрыть].
Партия танцующей куклы Коппелии была сама по себе маленьким шедевром, и ее предстояло исполнить мне. Я не могла поверить своему счастью. Об этом мечтали все учащиеся балетной школы, однако, по всеобщему убеждению, она должна была достаться кому-то из «лебедят», то есть тем, кто постарше. Правда, уже было решено, что в текущем сезоне мне дадут первую сольную партию, однако никогда даже намеком не говорилось, будто ею может стать именно эта.
Я оторвала нижнюю часть юбки и в полном восторге принялась танцевать по костюмерной. Девочки недоуменно уставились на меня, не сошла ли я с ума, но я даже не обмолвилась, в чем причина моей эскапады. Они вскоре сами узнают обо всем, и, разумеется, как-нибудь проявится их зависть, а я не хотела, чтобы это испортило мою радость. К тому же, если случившееся – всего лишь сон, я не была готова к горькому разочарованию. Нет, я хотела и дальше видеть этот сон. Быть на одной сцене вместе с Фокиным! Я часто видела его прежде, как и других звезд балета, которые выступали в Варшаве на гастролях, но всякий раз лишь с самого верха, с мест на галерке, куда пускали студентов. Нижинского я тоже видела и вполне признавала его талант, но Фокина обожала! Первому ни разу не удалось довести меня до того состояния восторга, нередко граничившего с истерикой, какое испытывали его самые горячие поклонницы. Я не понимала тогда, отчего так, однако позже осознала, что он просто не в моем вкусе – слишком женственный. Фокин же был полной противоположностью Нижинскому. Балетному искусству невероятно повезло, что он прервал семейную традицию и не пошел на военную службу[23]23
На самом деле такой семейной традиции не было: отец Фокина был не военным, а купцом. Быть может, речь идет о том, что Михаил не пошел по стопам старшего брата: Николай Фокин, дослужившись до полковника царской армии, воевал на фронтах Первой мировой войны, затем служил в Красной армии. Два других брата, Владимир и Александр, избрали иную стезю: Владимир Фокин стал комедийным актером, в советское время работал в ленинградских театрах, снимался в кино, а Александр стал замечательным спортсменом, был чемпионом в соревнованиях по гребле, в вело– и автогонках. Затем занялся театральным делом: до 1917 г. создал весьма успешный Троицкий театр миниатюр, затем организовывал театральные гастроли в провинции, но в 1927 г. уехал в Ригу.
[Закрыть]. Он отличался исключительно мужественной внешностью, при этом его тело, обладавшее естественной грациозностью, было способно выразить внутреннюю энергию и жизненную силу. У Нижинского эти качества отсутствовали, несмотря на все его исполнительское мастерство. Да, он великолепно, изумительно танцевал, однако всегда сознавал свою виртуозность и техничность исполнения. Фокин танцевал не менее блистательно, и разница между ними была в том, что для Фокина главным была не техника танца, а сам человек, мужчина, его мужественность. Плюс он был лучшим хореографом того времени и принадлежал к той балетной традиции, которая позже выдвинула на передний план Баланчина[24]24
Б а л а н ч и н, Джордж, наст. имя Георгий Мелитонович Баланчивадзе (1904–1983) – известный хореограф русско-грузинского происхождения, заложивший основы американского балета, создав современный неоклассический стиль в балетном искусстве.
[Закрыть] и Юскевича[25]25
Ю с к е в и ч, Игорь (1912–1994) – французский и американский балетный артист, один из самых ярких танцовщиков середины ХХ в. После 1937 г. выступал в «Русских балетах Монте-Карло», с 1947-го жил и работал в США, сотрудничая в том числе с Баланчиным. Танцевал с великой кубинской балериной Алисией Алонсо, сыграл большую роль в создании балета Кубы. Следуя канонам балетного искусства, включал в свои постановки элементы джазового танца и модерна. Снимался в голливудских фильмах, популяризовал балет как искусство.
[Закрыть], тогда как в наши дни лучшим эквивалентом Нижинского можно назвать Нуреева.
Вацлав Нижинский в балете «Петрушка», 1911
Когда стало известно о моей первой роли, некоторые из моих соучениц проявили ожидаемую ревность. Правда, это не выразилось в чем-то особенно неприятном – просто все стали по-иному относиться ко мне.
Хотя дополнительная нагрузка сильно утомляла меня, работать на одной сцене с великими танцовщиками было огромной радостью. Фокин требовал строжайшего соблюдения дисциплины, и результаты были великолепными, они сводили на нет все страдания, какие он нередко причинял нам. Его малозаметные, но искусные, весьма изобретательные нововведения превратили эту постановку «Коппелии» из очаровательного музейного экспоната в драматическую историю, рассказанную средствами танца. Я часто думала о том, что его указания при постановке нашего спектакля, к сожалению, ни разу не были использованы впоследствии. Правда, может быть, оно и к лучшему. Пожалуй, они не произвели бы того грандиозного впечатления, как при участии тех двух невероятно талантливых балетных танцоров. С первых же репетиций стало очевидно, что Сванильда у Карсавиной предстанет образцом кокетливой страсти, тогда как старик Коппелиус в исполнении Фокина явит собой шедевр характерного танца.
В нашей труппе очень редко кому выпадала возможность участвовать в репетициях вместе с приезжими гастролерами и особенно со столь известными артистами балета. Обычно они приезжали всего на одну репетицию во второй половине дня, перед самым спектаклем, а затем сразу же после выступления уезжали. Соответственно, к постановке «Коппелии» возник вполне понятный, особенный, невероятно сильный интерес. Все участники труппы то и дело находили причины, почему им нужно было зайти в зал именно во время репетиций и, соответственно, выйти, когда им заблагорассудится. Это стало так сильно мешать Фокину, что он закрыл зал для всех, кроме участников будущего спектакля.
Между прочим, моя новая роль принесла лично мне чисто материальную пользу: мне удвоили жалованье до десяти рублей в месяц, а значит, благодаря этому мы с мамой могли, наконец, решиться уехать с Броварной улицы. Причем нам для переезда не нужны были грузчики, даже не потребовалось просить кого-нибудь о помощи. Однажды утром мы попросту упаковали свой скарб и ушли из нашей чердачной комнаты, навсегда закрыв за собой дверь. Мы сами несли чемоданы, что принадлежали маме с давних пор. Еще молодой девушкой она приехала с ними из Брдува в Варшаву, потом, став невестой, из Варшавы увезла их в Липно, а позже, оставшись без мужа и вынужденная в одиночестве растить дочь, снова приехала с ними в Варшаву. Некогда эти чемоданы были частью комплекта ручной клади, который изготовила парижская фирма Vuitton. На них все еще можно было разглядеть полустертые монограммы этой знаменитой компании. Замки и петли, правда, уже давно разболтались, поэтому чемоданы были теперь обвязаны веревками. Они представляли собой жалкое воспоминание о собственном былом великолепии, став такими же ободранными и ветхими, как и вообще все на той убогой, трущобной улице. Кстати, никто даже не обратил на нас внимания, когда мы уходили оттуда прочь – ведь в бедных кварталах люди приходили и уходили подобно цыганам. Правда, нас отличало от многих то, что мы покидали Броварную улицу среди бела дня. Большинство наших соседей предпочли бы улизнуть оттуда ночью, чтобы избежать встречи со взбешенным хозяином жилища, которому они наверняка задолжали квартплату за несколько месяцев.
К моему удивлению, я вдруг взгрустнула, когда мы покидали эту улицу. Все-таки я провела здесь все свое детство, пусть даже мы жили там бедно. Нашим отъездом с Броварной завершился период полной безысходности. Я окончательно распрощалась не только с грязью и вонью, не только с нищетой и уродством, но и с той девочкой, которая каждый день играла здесь, на этой узкой улочке. Теперь я уже юная девушка, даже молодая женщина, кто постоянно вносит свою лепту в общий кошелек: я уже поддерживала маму финансово, и мои заработки помогли нам хотя бы немного приблизиться к городу нашей голубой мечты, выбраться из нищеты.
Нашей мечте вот-вот суждено было сбыться. Чем больше мы удалялись от едких, раздражавших обоняние запахов речных вод, тем мои ноздри, казалось, все сильнее наполнялись сладкими ароматами прежних грез. И благоухание было столь сильным и столь дурманящим, что я уже хотела не шагать, а нестись в танце всю дорогу, пока мы шли к нашему новому дому на Беднарской улице, меня овевал осенний ветерок и освещало ласковое солнышко.
Географически Беднарская улица находилась не слишком далеко от Броварной, однако во всех иных смыслах разница между ними была огромной. Беднарская улица пролегала не параллельно реке, а шла круто вверх, изгибаясь в сторону Театральной площади. Мы нашли новое жилье примерно в середине улицы, и это почти вдвое уменьшило расстояние, которое мне приходилось преодолевать, отправляясь каждое утро вверх, в училище. Кроме того, здесь уже стояли газовые фонари, был тротуар для пешеходов и мощенная булыжником мостовая. И пусть лепившиеся тесно друг к другу дома не отличались особыми архитектурными достоинствами, но все же у них имелись кое-какие приятные детали: небольшие балкончики, широкие окна и выступавшие вперед на уровне крыш рельефные карнизы. Наши здешние соседи были не более зажиточными, чем прежние, во всяком случае с чисто финансовой точки зрения, но все же отличались другим отношением к жизни, иной силой духа. Здесь в людях жила надежда на лучшее, а не господствовало полное отчаяние, здесь вместо сплошной, непреходящей, жуткой безысходности уже существовало известное представление о возможной свободе действий, проявлении собственной воли.
Наше жилище было верхом роскоши по сравнению с тем, которое мы покинули. Мы теперь занимали две передние комнаты в четырехкомнатной квартире. Во второй половине жила вдова с дочерью, и у нас с ними была общая кухня, а также чудесная, невероятно удобная, даже комфортная ванная комната. Дочка зарабатывала на жизнь частными уроками игры на фортепиано. Она была ярким примером того, как выглядит некрасивая старая дева: достаточно сказать, что она завязывала в пучок свои волосы мышиного окраса, причем за прошедшие годы они потускнели, приобретя не рыжеватый, а седоватый оттенок. Зато здесь всегда звучала музыка.
У наших соседей было старое фортепиано, и учительница постоянно следила, чтобы оно не теряло настрой – этого требовала ее профессия, а кроме того, она просто любила свой инструмент. Все же фортепиано находилось в очень плохом состоянии, например накладки из слоновой кости уже пропали с большинства клавиш, так что играть приходилось, нажимая прямо на деревянную их основу, почерневшую за многие годы от касания грязных пальцев приходивших учеников. Именно на этом фортепиано я получила свои первые уроки музыки. Приходилось без конца играть гаммы, а они, как известно, способны довести до безумия кого угодно. Лишь моя мама при этих звуках все время счастливо улыбалась. Для нее это были изумительные мелодии, ведь их играла ее дочь!
Я была настолько поглощена репетициями и обживанием нашего нового дома, что время летело очень быстро. Казалось, прошло всего несколько минут, и вот уже подошел вечер первого представления «Коппелии». Все важные лица, все, кто что-то собой представлял (и еще очень многие, считавшие себя таковыми, хотя на самом деле они были никто и звать их никак…), умоляли, клянчили, лебезили, пытались «позолотить ручку», лишь бы достать билеты на этот балет, которые вдруг стали на вес золота – в общем, все мигом превратилось в настоящий бедлам… Кому повезло, стали скорей вынимать из сейфов потускневшие фамильные драгоценности, дабы продемонстрировать их блеск в ярких огнях театрального зала. Балет был исполнен с редкой безупречностью. Фокин муштровал нас настолько основательно, что труппа танцевала так, будто это было одно, единое тело с десятками ног. Публика неистовствовала. Причем дело не только в том, что нам всем без исключения вручили невероятное количество букетов, публика в зале долго аплодировала стоя, и овации не стихали на протяжении несчетных выходов на поклон…
После спектакля за кулисами меня окружили мои соученицы, которые всячески восторгались спектаклем, так что на меня со всех сторон сыпались самые лучшие пожелания, в том числе и от тех, кто был возмущен и обижен, когда роль Куклы предложили мне. Но как это часто бывает в театральной среде, после особенно удачного спектакля все мелочные чувства, вся ревность сменяется ощущением радости сопереживания. В театре произошло нечто волшебное, и они хотели принять в этом участие, охотно отдаваясь счастью происходящего. Меня охватила такая буря чувств, что я все время плакала, наслаждаясь этими слезами блаженства куда больше, чем если бы я смеялась от счастья. Вдруг среди толпившихся вокруг меня соучениц появился высокий, представительный мужчина лет примерно пятидесяти. Он только повел взглядом своих красивых голубых глаз, и небольшая стайка моих поклонниц ретировалась. Он пожал мне руку и сказал: «У тебя есть талант и индивидуальность». Тут он улыбнулся, отчего дрогнули его небольшие светлые усы под классически скульптурным носом. Моя первая инстинктивная реакция была – отпрянуть от него. Он понял, что испугал меня, поэтому еще раз улыбнулся, отпуская мою руку со словами: «Меня зовут Казимир де Гулевич»[26]26
Г у л е в и ч, Казимир де, наст. имя Казимеж Хулевич (1864–1939) – писатель, сценарист, переводчик, в 1910–1915 гг. директор (вице-президент) Варшавских правительственных театров (WTR), управлявший всеми городскими театрами.
[Закрыть].
Что ж, неудивительно, почему все так быстро ушли восвояси: они-то знали, что это новый вице-президент Императорского театра. Просто я не сразу его узнала. В то же время я уже кое-что о нем слышала, слухи стали циркулировать по театру сразу же после его назначения на эту должность. Это был невероятно богатый поляк, имевший огромные земельные владения на Украине. Благодаря своим связям среди верхов царского режима и всем известному его увлечению искусством, он смог получить столь высокий пост[27]27
Гулевич окончил военно-морское училище в Петербурге и служил офицером ВМФ России, был дружен с двоюродным братом Николая II, великим князем Кириллом Владимировичем Романовым (1876–1938).
[Закрыть]. Именно Гулевич настоял на новой постановке «Коппелии» – это было его условием, прежде чем он согласился на новую должность. Он решил стать частью художественной жизни Варшавы, организовав именно это важное событие.
Улыбка не сходила с его уст: «Где ты живешь?» Я что-то пробормотала, меня вновь охватил страх: представилось, что, если не ответить ему, меня мгновенно снимут со спектакля, тогда настанет конец всему – и нашей новой квартире, и тому, чего я так старалась добиться. Я боялась сказать ему правду еще и потому, что уже знала: Гулевич был любовником Сары Бернар, и это он организовал одни из ее гастролей по России. Все это, конечно, невероятно нелепо… Мне было всего двенадцать лет, однако о сексуальной жизни так много сплетничали за кулисами театра, что любая из нас думала – именно это определяет поступки тех или иных людей..
– Так где же ты живешь? – настойчиво спросил он еще раз.
– На Беднарской, – прошептала я наконец, густо покраснев.
Тут появилась мама, которая пришла взять меня домой после спектакля. Никогда еще я не была так сильно рада видеть ее! Я бросилась в ее объятия.
– Мама, мама!
Гулевич повернулся в ее сторону. Мама, не веря своим глазам, пристально посмотрела на него и недоуменно пробормотала:
– Казимир? Ты?
– Элеонора, тогда все сходится. Ты ведь мать этой девочки.
Я переводила взгляд с одного на другого, ничего не понимая. Они вдруг обнялись, и он поцеловал ее в обе щеки. Мама плакала.
– Я не знал, где тебя искать, – сказал он.
– О, Казимир… – мама еще раз произнесла его имя, не веря происходящему. – Здесь, здесь. Где же мне еще быть?
– Я слышал про все твои невзгоды и хотел помочь. И вдруг эта девочка на сцене… Какое невероятное совпадение. Ну-ну, не плачь. Все будет хорошо.
Мама вытерла слезы и, улыбнувшись, сказала:
– Двадцать пять лет прошло, и ты просишь меня не плакать… – Мама взглянула на меня, потом перевела взгляд на него. – Пойми, это от радости, дорогой, от счастья. Ты знаешь, как давно я не плакала? Слезы – дорогое удовольствие. Я не могу себе это позволить слишком часто…
Его лицо выражало сострадание, нежность.
– Понимаю. Тебе ведь так трудно жилось.
– Я ни о чем не сожалею, – произнесла мама, выпрямившись. – Ни о чем!
Тут она чуть склонила голову, ее тон снова стал мягче:
– Не будем об этом. А ты вообще не изменился, все такой же – красавец, бравый Казимир!
Он хотел что-то сказать, но мама подняла руку, заставляя его умолкнуть.
– Больше ни слова. Я все сказала и понимаю. Я вижу все в твоих глазах, там все как в зеркале… – мама, посмотрев в сторону, почти прошептала: – Да, жилось мне нелегко, но я ни о чем не сожалею. Ни о чем!
– Теперь все наладится. Я помогу вам. Твоя дочка очень талантлива.
– А как твоя? – Мама попыталась вспомнить имя, которое все эти годы не произносила. – Галька, так?
– Учится в Сорбонне, но на самом деле хочет стать актрисой.
Мама рассмеялась, слегка коснувшись рукой моих плеч.
– Они все хотят попасть на сцену. Что творится в этом мире? Если бы я в юности попыталась устроить что-то подобное родителям, они бы перестали считать меня своей дочерью. Я бы для них умерла…
– Времена меняются.
– Да, это правда… – сказала мама, тут же взгрустнув.
– Я с ней вижусь, часто бываю в Париже.
Мама лукаво рассмеялась:
– Да ты всегда туда ездил.
Гулевич пожал плечами, неодобрительно отмахнулся:
– А-а, ты об этом…
– Ну и как, все еще продолжается?
– Теперь это скорее не страсть, но чувства… Мы стали хорошими друзьями. Если проводить с нею сколько-то времени, либо ее возненавидишь, либо станешь другом. На любые другие варианты требуется слишком много сил… – Он рассмеялся. – Я ведь уже не слишком молод.
Я понимала, что речь шла о мадам Бернар, и на моем лице, вероятно, отразился невероятный интерес к разговору. Но тут мама повернулась ко мне со словами:
– Пола, иди-ка переоденься. Пора уже домой.
Я сделала вежливый реверанс Гулевичу, и он приподнял мое лицо за подбородок со словами:
– Ты сегодня прекрасно танцевала. Надо бы нам снова встретиться. – Он нежно взглянул на маму. – Я не могу и не хочу терять тебя из виду, Элеонора. Что ж, мне тоже пора. Как ни приятно засвидетельствовать свое почтение молодежи, но нужно поздравить с выступлением и звезд постарше.
Потом мы с мамой шли, овеваемые свежим, бодрящим ночным ветром. До Беднарской улицы было совсем недалеко. Прошли мимо газовых фонарей, сквозь пятна света под ними. Вообще-то улица была довольно темная, но освещения все-таки хватало, чтобы видеть, куда ступаешь. Меня вконец разобрало любопытство, и в результате я выпалила:
– Мама, а ты его любила? А он тебя?
Мама вдруг захихикала, совсем как школьница:
– Кого, Казимира? Боже упаси, нет-нет. Просто мы были очень хорошими друзьями много лет назад, когда я впервые приехала в Варшаву. В те годы он мог выбрать для себя любую из столичных красавиц, но встречался со мной, и мы с ним часто бывали в обществе. Все потому, как я думаю, что я не была в него влюблена, он мне просто нравился. Совершенно искренне. Понимаешь, это куда важнее для тех мужчин, кто, сами того не желая, без конца становятся объектом грандиозных страстей. Для них это такое облегчение…
Мама снова рассмеялась и обняла меня. Я была бы вечно благодарна Казимиру де Гулевичу уже хотя бы потому, что мама вдруг так повеселела. В дальнейшем оказалось, что у меня и помимо этого возникло немало причин быть ему благодарной. Он сдержал свое обещание, мы стали часто видеться. Он ни разу не посетил нас дома, на Беднарской, ведь они оба были бы крайне смущены тем, что мать живет в таком районе, однако мы не раз пили чай в его обшитым деревом кабинете Императорского театра. Там висели портреты царской семьи с их автографами, а еще картины великих художников Европы. Помню огромные парадные портреты самого царя, царицы и наследника престола, а на письменном столе в рамке от Фаберже стоял портрет его дочери. Она вполне унаследовала милые черты его лица, но, увы, не его красоту.
На столе стоял чайный сервиз на троих, а также всевозможные бутерброды и пирожные. Угощение было столь роскошным, что нам с мамой оно даже заменяло ужин (и мы были благодарны хозяину кабинета, поскольку это позволяло нам сэкономить немного денег). Гулевич неизменно просил маму разливать чай. Она сидела на удобном диванчике-канапе, в серебряном сервизе отражался теплый янтарный свет, царивший в помещении, и здесь мама представала, наконец, в достойном ее окружении – настолько, что моя душа содрогнулась из-за выпавшей на ее долю судьбы, лишившей естественного для нее положения в обществе. Тогда я в очередной раз подтвердила свою решимость вернуть ее в ту среду, где были бы все необходимые ей вещи, с которыми она управлялась бы с такой же легкостью и естественностью, как здесь.
Наши визиты к Гулевичу способствовали тому, что моя жизнь в балетном коллективе стала гораздо легче. Мы бывали у него так часто, что все, разумеется, решили, будто я новая протеже вице-президента. Что ж, зачем развеивать все эти предположения, куда правильнее было воспользоваться этим. Я была готова делать что угодно, лишь бы сохранить запас энергии, которая, как я вновь стала ощущать, постепенно покидала меня.
Доброе отношение Казимира де Гулевича проявлялось не только в согревавшем нас совместном чаепитии. Когда началась зима, он стал делать более основательные и полезные подарки. К нам на дом доставляли корзины с продуктами, так что наш скромный рацион значительно обогатился и мы даже могли приглашать в гости наших соседей – вдову с дочерью, которая учила меня музыке. Эти вечерние приемы сопровождались музыкой, поскольку играла либо дочка-пианистка, либо мы слушали граммофонные пластинки (их вместе с граммофоном тоже однажды подарил нам наш благодетель). Кстати, граммофон стал самой большой радостью в дни моей юности. Как я обожала его, это механическое чудо, рождавшее звуки! Как я наслаждалась этим грандиозным ощущением, что в моей комнате играет целый оркестр!
