Текст книги "Медный всадник"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mednyy-vsadnik-123103.jpg)
Автор книги: Полина Саймонс
Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Дареному коню в зубы не смотрят, и я лучше всех это понимаю. Но кажется, ему понравилась наша семья. Знаешь, он ведь из Краснодара, но не был там с тех пор, как вступил в армию. У него нет ни братьев, ни сестер. Он никогда не говорит о родителях. Он… не могу объяснить… такой сдержанный. Не слишком распространяется о своих делах. Правда, спрашивает о моих.
– Д-да? – выдавила Татьяна.
– И очень жалеет, что началась война.
– Мы все жалеем, – хмыкнула Татьяна.
– Но это вселяет надежду, не находишь? На лучшую жизнь с ним вместе, как только война закончится. Таня, а Дмитрий тебе нравится?
– Ничего, – ответила она, стараясь, чтобы не дрогнул голос.
– А ты ему очень.
– Чушь!
– Ничего подобного. Ты ничего в таких вещах не понимаешь.
– Понимаю и повторяю: ничуть я ему не нравлюсь.
– Ты ни о чем не хочешь поговорить? Спросить?
– Нет!
– Таня, брось свою неуместную застенчивость, – покровительственно заметила Даша. – Тебе уже семнадцать. Почему не хочешь немного оттаять? Обратить внимание…
– На Дмитрия? – прошептала Татьяна. – Никогда!
И за мгновение перед тем как заснуть, она осознала, что меньше боится неведомых ужасов войны, чем уже познанных сердечных бед.
9
В субботу Татьяна отправилась в Публичную библиотеку и выписала русско-английский разговорник. В школе она учила английский, знала алфавит и теперь пыталась воспроизвести вслух заинтересовавшие ее фразы. Произношение давалось ей с трудом, и некоторые звуки были словно специально созданы, чтобы доводить ее до белого каления.
В воскресенье пришел Александр и собственноручно наклеил на стекла бумажные полоски, объяснив, что так они не повылетают во время налетов.
– Это следовало бы сделать всем. Скоро по городу пойдут патрули, чтобы проверить наклейки. Если немцы окажутся под Ленинградом, вставить другие стекла будет почти невозможно.
Метановы с живым интересом наблюдали за его манипуляциями, причем мама не уставала твердить, как он высок, как ловок, какие умелые у него руки и как твердо он стоит на подоконнике.
– Да ведь он офицер, мама, – нетерпеливо ответила Даша.
– Разве в Красной армии учат стоять на подоконниках? – хмыкнула Татьяна.
– О Таня, заткнись, – засмеялась Даша.
Александр тоже засмеялся. Но не посоветовал Тане заткнуться.
– Что это за узор вы выложили на наших окнах? – удивилась мама, когда Александр спрыгнул с подоконника.
Женщины уставились на окно. Вместо белого косого креста на стекле красовалось дерево. Толстый, слегка согнутый ствол с длинными, утолщающимися к основанию листьями, торчавшими на вершине.
– Что это, молодой человек? – строго осведомилась бабушка.
– Это, Анна Львовна, пальма.
– Что? – вторила Даша, стоявшая близко к Александру. Слишком близко.
– Пальма.
Татьяна немигающе таращилась на него.
– Пальма! – насмешливо повторила Даша.
– Это тропическое дерево. Растет в Америке, Испании… вообще в жарких странах.
– Хм-м-м… странный выбор, не находите? – бросила мама.
– Лучше, чем противный крест, – пробормотала Татьяна.
Александр улыбнулся ей. Она робко улыбнулась в ответ.
– Ну, молодой человек, – проворчала бабушка, – когда будете клеить мои окна, никаких штучек. Обычный крест и ничего больше. Не нужны мне ваши пальмы.
Позже, когда он и Даша ушли, оставив Татьяну в кругу мрачного и усталого семейства, та поспешила сбежать из дома в библиотеку, где провела несколько часов, выговаривая незнакомые слова. Язык казался ей ужасно трудным. При следующей встрече нужно попросить Александра поговорить с ней по-английски. Научить произносить слова.
Она уже думала о следующей встрече как о чем-то определенном и клялась сказать ему, чтобы не приходил больше к Кировскому. Она дала обещание себе той ночью, когда лежала лицом к стене, дала обещание стене, касаясь кончиками пальцев старых обоев и повторяя:
– Я обещаю, обещаю… Обещаю…
Потом опустила руку в щель между постелью и стеной и коснулась «Медного всадника», подаренного Александром. Может, она скажет ему в другой день. После того как послушает английскую речь. После того как они поговорят о войне. После того…
Снова завыла сирена.
Даша вернулась гораздо позже окончания налета, разбудив Татьяну, чьи пальцы так и покоились на терпеливо слушавшей стене.
10
В понедельник Красенко вызвал Татьяну в кабинет и сказал, что, хотя из ее рук не вышло ни одного бракованного огнемета, ввиду производственной необходимости он немедленно переводит ее в танкостроительный цех, потому что из Москвы пришло распоряжение о производстве ста восьмидесяти танков в месяц.
– А кто будет делать снаряды?
– Не волнуйся, все уладится, – кивнул Красенко, закуривая. – Иди поешь. В столовой сегодня суп.
– Как думаете, может, мне стоит поехать на рытье окопов? – выпалила она.
– Ни за что!
– Я слышала, что пятнадцать тысяч рабочих с Кировского роют окопы под Лугой. Это правда?
– Правда в том, что ты никуда не едешь. А сейчас давай отсюда.
– Значит, Луга в опасности?
Паша был под Лугой.
– Нет. Немцы далеко. Но на всякий случай нужно подготовиться. Иди, иди, у меня дел полно.
В новом цехе оказалось куда больше народа, да и линия сборки была сложнее, но из-за этого у Татьяны, как ни странно, оставалось меньше работы. Она вкладывала поршни в цилиндры, которые крепились под камерой сгорания дизельного двигателя танка.
Размером цех был с самолетный ангар, такой же серый и темный изнутри. К концу дня двигатель был уже закреплен, гусеницы стояли на месте, корпус заклепан, но внутри танк был пуст: ни приборов, ни панелей, ни зарядных ящиков, ни сидений, ни башни, то есть ничего, что отличало бы танк от бронированного автомобиля. Но в отличие от упаковки снарядов или смазки авиабомб эта работа давала Татьяне чувство необычайного удовлетворения: она сама, своими руками помогла собрать танк KB! И какая же гордость ее охватила, тем более что Красенко упомянул о том, что немцы не имеют на вооружении ничего подобного этому хорошо вооруженному, маневренному, быстрому, армированному сорокапятимиллиметровой броней танку. А они еще хвастаются своими танками!
– Таня, – заметил он, – ты прекрасно справилась. Может, когда подрастешь, станешь механиком.
В восемь Татьяна, успевшая умыться, причесаться и поправить воротничок, выбежала за ворота, не веря, что еще может бежать в конце тяжелого дня. И все же бежала, боясь, что Александр не дождется.
Он дождался.
Татьяна пыталась отдышаться. Взять себя в руки. Она была наедине с ним впервые с самой пятницы.
Одна в море чужаков.
Ей хотелось сказать: как я счастлива, что ты пришел.
Она совсем забыла о вчерашней клятве.
Куда девались добрые намерения?
Кто-то окликнул ее. Это оказался Илья, подросток лет шестнадцати, работавший рядом с ней.
– Идешь на автобус? – спросил он, глядя на молчавшего Александра.
– Нет, Илюша, увидимся завтра.
– Это еще что такое? – вдруг спросил Александр.
Татьяна недоуменно подняла брови:
– Это? А, Илья! Я с ним работаю.
– Он пристает к тебе?
– Нет конечно.
По правде говоря, Илья действительно не давал ей прохода.
– Теперь я в новом цехе. Мы собираем танки для лужской линии обороны, – гордо объявила она.
Александр кивнул:
– Надеюсь, работа движется?
– Мы делаем танк за два дня. Неплохо, правда?
– Для Луги нам понадобятся десять танков в день, – возразил Александр.
Таня уловила в его голосе что-то неладное.
– Ты в порядке?
– Да.
– Нет, что-то не так. Что стряслось?
– Ничего.
Собравшиеся на трамвайной остановке не разговаривали. Многие яростно дымили.
– Хочешь пойти пешком? – спросила Татьяна.
Александр покачал головой:
– Я весь день занимался военной подготовкой.
– А я думала, ты уже подготовлен, – игриво усмехнулась Татьяна.
– Я – да. Но не солдаты. Им еще многому нужно учиться.
По какой-то причине он казался совершенно опустошенным. Почему она так тонко чувствует все его интонации?
– Что случилось? – снова спросила она.
– Ничего, – повторил он и, засучив ее рукав, показал на темные синяки на внутренней стороне запястья. – Таня, что это?
– А, пустяки, – отмахнулась она, не в силах взглянуть на него. – Пойдем. Все это глупости.
– Я тебе не верю. Говорил же, не встречайся с Дмитрием.
– Я с ним не встречаюсь.
Они переглянулись. И Татьяна уставилась на пуговицы его гимнастерки.
– Да правда же, все это пустяки. Он пытался заставить меня посидеть с ним в саду.
– Если это повторится, ты скажешь мне, договорились? – грозно произнес Александр, отпустив ее.
Как жаль… хоть бы эти нежные сильные пальцы никогда не разжимались…
– Дима – человек неплохой. Просто он привык к девушкам иного сорта, – пояснила она и закашлялась. – Послушай, я об этом позабочусь и думаю, такого больше не повторится.
– Да? Как ты позаботилась о том, чтобы все объяснить родным насчет Паши?
Татьяна долго молчала, прежде чем ответить:
– Александр, я с самого начала сказала, что мне это будет очень трудно. Вспомни, ты даже не уговорил мою двадцатичетырехлетнюю сестру потолковать с родителями. Почему бы тебе самому не попытаться? Приходи к нам на ужин, выпей с папой и заведи разговор по душам. Посмотришь, как они это воспримут. Покажи мне, как это делается. Потому что у меня ничего не выйдет.
– Ты не в силах убедить семью, но способна противостоять Дмитрию?
– Совершенно верно! – пропела Татьяна, чуть повышая голос.
Господи, неужели они ссорятся? Почему они ссорятся?
В трамвае им удалось сесть. Татьяна держалась за переднюю скамью. Руки Александра были сложены на коленях. Он был мрачен и неразговорчив. Что-то его тревожит. Дмитрий?
И все же они сидели близко, прижимаясь друг к другу. Его нога была твердой, словно высеченной из мрамора. Татьяна не отодвигалась. Не могла. Ее так и тянуло к нему.
Пытаясь ослабить растущее напряжение, она заговорила о войне:
– Где сейчас проходит линия фронта?
– Движется на север.
– Но это по-прежнему далеко. Ведь правда? Далеко…
– О, мы не знаем, с кем имеем дело. Но скоро все станет ясно, – скороговоркой пробормотал он.
Она прильнула еще теснее.
– Александр, почему Дмитрий словно боится идти в бой? Ведь нам необходимо как можно скорее прогнать фашистов с нашей земли.
– Плевать ему на немцев. Ему есть дело только…
Он внезапно осекся.
Татьяна выжидала.
– Скоро ты поймешь, что главное для него – инстинкт самосохранения. Дмитрий считает его своим неотъемлемым правом.
– Александр… что такое «неотъемлемое»?
– Право, которого никто не сможет отнять, – улыбнулся он.
– Неотъемлемое… я никогда не слышала этого слова раньше, – задумчиво протянула Татьяна.
– Ты для этого слишком молода, – вздохнул он. Его лицо мгновенно смягчилось и стало еще красивее. – Как прошел остаток воскресенья? Что ты делала? Мама здорова? При каждой встрече мне кажется, что она вот-вот в обморок упадет от усталости.
– Да, и к тому же на нее столько всего свалилось!
Татьяна отвернулась к окну. Ей не хотелось снова заводить разговор о Паше.
– Знаешь, я вчера выучила несколько английских слов. Хочешь послушать?
– Хочу, и очень, только сначала выйдем. Какие-нибудь хорошие слова?
Она не совсем поняла, что он имеет в виду, но все равно покраснела.
Они вышли у Варшавского вокзала. Татьяна заметила толпу людей, державшихся вместе: женщин с детьми, стариков с вещами, сосредоточенно ожидавших чего-то.
– Куда это они? – удивилась Татьяна.
– Куда глаза глядят. Это те, кто намного умнее и предусмотрительнее остальных. Они покидают обреченный город, – пояснил Александр.
– Покидают?
– Именно. Таня… тебе тоже следовало бы уехать.
– Куда это?
– Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда.
Почему всего неделю назад мысль об эвакуации казалась такой волнующей, а сегодня равнялась смертному приговору? Казни. Ссылке.
– Я слышал, – продолжал Александр, – что немцы продолжают наступать, сметая наши войска. Мы не подготовлены к войне. Почти безоружны. У нас нет ни танков, ни самолетов.
– Не волнуйся, – с деланной беспечностью заверила Татьяна, – к завтрашнему дню у нас будет танк.
– У нас нет ничего, кроме людей, Таня, что бы там ни говорили по радио дикторы – слишком большие оптимисты.
– Они и в самом деле оптимисты, – усмехнулась Татьяна, безуспешно пытаясь развеселить Александра.
– Таня!
– Что?
– Ты меня слышишь? Немцы вот-вот подойдут к Ленинграду. Оставаться в городе небезопасно. Тебе действительно нужно уезжать.
– Но мои родные не собираются с места сдвинуться.
– И что из того? Уезжай одна.
– Александр, о чем ты! – смеясь, воскликнула она. – Я еще в жизни не оставалась одна! Даже в магазины почти не хожу. Да и куда мне деваться? Добираться одной до Урала или еще в какое место, куда людей эвакуируют? Или в твою Америку? Хоть там я буду в безопасности? – Все еще смеясь, она покачала головой. Что за вздор!
– Да, на моей родине тебе ничего бы не грозило, – согласился Александр.
Придя этим вечером домой, Татьяна все же осмелилась завести с отцом разговор о Паше и эвакуации. Терпения отца хватило всего на три затяжки, после чего он встал, затушил папиросу и холодно объявил:
– Танюша, откуда ты набралась всего этого? И кто тебе наплел такую чушь? Фашисты сюда не доберутся. И я не собираюсь никуда ехать. Кроме того, Паша в совершенной безопасности, но, чтобы успокоить тебя, я попрошу маму завтра же позвонить и убедиться, что с ним ничего не случилось. Договорились?
– Таня, – вмешался дед, – я попросился в эвакуацию в Молотовскую область[4]4
Молотов – ныне город Пермь.
[Закрыть]. Это за Уралом. У меня в Молотове двоюродный брат.
– Который умер десять лет назад, – вставила бабушка, покачивая своей большой головой. – В голод тридцать первого.
– Но жена осталась!
– Какая жена? Она погибла от холеры еще в двадцать восьмом!
– Это вторая жена, а первая, Наира Михайловна, по-прежнему там живет.
– Где это там? Не в Молотове же! У нее дом там, где мы раньше жили, в той деревне…
– Постой! – перебил дед. – Ты хочешь ехать со мной или нет?
– Я поеду с тобой, деда, – весело пообещала Татьяна. – Молотов – красивый город?
– Я тоже с тобой, Вася, – поддержала бабушка, – но не морочь девочке голову. Никого у нас в Молотове нет. С таким же успехом можно ехать на Чукотку.
– Чукотка… – протянула Татьяна, – это у самого Полярного круга?
Дед кивнул.
– Там, где Берингов пролив?
Дед снова кивнул.
– Что ж, может, нам и в самом деле неплохо побывать на Чукотке, если уж все равно трогаться с места.
– Чукотка! Кто меня туда пустит! – взорвался дед. – И кого я буду учить там математике?
– Татьяна просто дурочка! – согласилась мать.
Девушка замолчала. Она совсем не думала о какой-то математике. Просто хотела сострить. И сейчас наверняка хихикнула бы, но взрослые смотрели на нее с осуждением.
– И при чем тут Берингов пролив? – вздохнул дед.
– Ей вечно лезет в голову всякая чушь, – вставила Даша. – Ее внутренняя жизнь всегда меня поражала.
– Нет у меня никакой внутренней жизни, – отмахнулась Татьяна. – А что находится по другую сторону Берингова пролива?
– Аляска, конечно, – объяснил дед. – Но при чем тут все это?
– Да, Таня, помолчи, пожалуйста, – велела мама.
Назавтра отец вернулся домой с продовольственными карточками на каждого члена семьи.
– Представляете, с завтрашнего дня все продукты строго нормированы! Правда, нормы не так уж плохи. Рабочие получают восемьсот граммов хлеба в день, кило мяса в неделю, полкило крупы. Так жить можно.
– Мама, ты звонила Паше? – поинтересовалась Татьяна.
– Пробовала. Даже пошла на междугородную. Ту, что на улице Желябова, но так и не смогла дозвониться. Завтра снова попытаюсь.
Вести с фронта были неутешительными. Военные сводки, расклеенные по всему Ленинграду на деревянных досках, где раньше висели газеты, казались Татьяне совершенно невразумительными. Диктор твердил, что Красная армия побеждает, но немцы продолжают наступать. Каким образом все это получается?
Татьяна ничего не понимала.
Несколько дней спустя дед объявил, что их, похоже, в самом деле отправят в Молотов и что неплохо бы заранее сложить вещи.
– Я никуда не поеду без Паши! – отрезала мама и уже спокойнее добавила: – Кроме того, наша фабрика теперь шьет обмундирование, так что мы перешли на военное положение. Мы нужны фронту. Да и война скоро закончится. Ты же слышал по радио, мы бьем врага.
Дед устало покачал головой:
– Ах, Ирина, враг не так слаб, как ты думаешь. Недаром немцы захватили полмира. Англия вот уже восемнадцать месяцев как вступила в войну и до сих пор сражается. Ты же слышала о налетах на Лондон!
– Да, но, папочка, мы сумеем показать нацистам. Это не какие-то воздушные бои, а настоящая война! – встал отец на защиту жены. – И солдат у нас больше. Мы так просто не сдадимся. Мы немцам не по зубам.
– Я не собираюсь проверять, насколько придется трудно. И оставаться не желаю.
– Я никуда не поеду, – повторила мама.
– Я тоже, – вторила Даша.
«Еще бы», – подумала Татьяна.
Они сидели в длинной узкой комнате. Отец с матерью курили. Даша шила. Бабка с дедом молча переглядывались. Татьяна молчала, однако про себя решила, что тоже никуда не поедет. Она в осаде. В осаде по имени Александр. И не тронется с места. Она жила ради вечерних свиданий с ним, рождавших едва сформированные, болезненные чувства, которые было трудно выразить и еще труднее понять. Друзья, гуляющие в сумерках… Больше она ничего не могла от него принять. И ничего не хотела, кроме этого единственного часа в конце тяжелого рабочего дня. Только в этот единственный час за весь день сердце ее колотилось от счастливого предчувствия. Она окружала себя родней, чтобы защититься от неизбежного, и все же старалась держаться особняком, никому не выдавая владевших ею эмоций. И каждый вечер настороженно наблюдала за родителями. За их настроением. Наблюдала и не доверяла.
– Мама, ты позвонила Паше?
– В лагере никто не отвечает. Может, номер набрала неправильно? Я позвонила в деревню Доготино, это рядом с лагерем, но в сельсовете никого не было. Придется завтра пойти на почту. Все пытаются дозвониться. Должно быть, линия перегружена.
Мама ходила на почту, как на службу, но ничего не получалось. От Паши не было вестей. С фронта вести приходили, но одна хуже другой. Об эвакуации больше не говорили.
Зато каждый день после работы Татьяна причесывалась, мыла руки и бежала к воротам, втайне заклиная, чтобы он оказался на месте. И каждый день после работы Александр ждал ее на остановке. И хотя больше не просил ее пойти с ним в Летний сад и посидеть на скамье под деревьями, по-прежнему комкал фуражку в руке.
Уставшие и измученные, они пересаживались с трамвая на трамвай и неохотно расставались на Греческой, в трех кварталах от ее дома.
Во время таких прогулок они иногда говорили об Америке, о жизни Александра в Москве, об озере Ильмень и летних месяцах, проводимых Татьяной в Луге, и гораздо меньше – о войне, потому что Татьяна сразу вспоминала про брата и сильно расстраивалась. Александр понемногу учил ее английскому. Бывало и так, что оба молчали. Несколько раз Александр разрешал Татьяне прогуливаться по парапету Обводного канала со своей винтовкой в качестве балансира.
– Только не упади в воду, – предупреждал он, – потому что я не умею плавать.
– Неужели?! – ахнула она, едва не свалившись.
Вовремя успев схватить винтовку за приклад, Александр ухмыльнулся:
– Тебе так хочется проверить? Но не могу же я потерять оружие.
– Ни за что, – рассмеялась Татьяна, рискованно покачиваясь на самом краю парапета, – зато я прекрасно плаваю и спасу твое оружие. Желаете посмотреть?
– Нет уж, спасибо.
Бывали такие минуты, когда Татьяна, заслушавшись, непроизвольно открывала рот и таращилась. Она не знала, на что смотреть: в карамельные глаза, улыбающиеся, сияющие, мрачные… или на подвижные губы, красиво очерченные губы, с которых срывались слова и дыхание… Она постоянно переводила взгляд с глаз на губы, брови, лоб, подбородок, словно боялась упустить что-то.
Александр до сих пор избегал говорить о самых захватывающих минутах своей жизни. Ни о последней встрече с отцом, ни о том, как стал Александром Беловым и как получил медаль за военную доблесть. Впрочем, Татьяне было все равно. Она старалась не допытываться. Не выведывать его тайн. Она возьмет все, что он согласен дать, и будет нетерпеливо ждать остального.
11
– Рабочий день становится все длиннее, – пожаловалась Татьяна в пятницу, улыбаясь жалкой улыбкой человека, трудившегося двенадцать часов. – Сегодня я собрала целый танк! Под номером тридцать шесть! Умеешь водить танки?
– Лучше того, я знаю, как командовать танкистами.
– В чем разница?
– Выкрикиваю приказы и жду, пока меня убьют.
Татьяна не улыбнулась шутке.
– Надоело, – пробормотала она. – Хочу на хлебозавод. Есть же счастливые люди, которые вместо сборки танков пекут хлеб.
– Чем больше, тем лучше, – заметил Александр.
– Танков?
– Хлеба.
– Нам пообещали премию! Можешь поверить?! Премию, если перевыполним план. Но мы и так стараемся как можем. Просто с ног валимся. Одна из работниц, Зина, говорит, что уж лучше идти добровольцем на фронт.
Они остановились на перекрестке и, дождавшись, пока красный свет сменится зеленым, перешли улицу. При этом Татьяна очень старалась не коснуться ненароком Александра.
– Знаешь, Зина права. Все мы очень устали. Она мечтает поехать в Минск, к сестре.
Александр потер глаза и поправил фуражку.
– Передай, – сухо заметил он, – чтобы она забыла о Минске. Лучше пусть думает о танках. Какой у вас план?
– Сто восемьдесят танков в месяц. Мы едва справляемся.
– От вас требуют слишком многого.
– Погоди, погоди!
Татьяна внезапно остановилась, положила руку ему на рукав и, к собственному удивлению, отняла ее.
– Почему забыть о Минске?
– Немцы заняли Минск почти две недели назад, – мрачно пояснил Александр.
– Что?!
– Что слышишь.
– Почти две недели… о нет, этого быть не может. Минск всего в нескольких километрах к югу от…
Договорить она не смогла.
– В нескольких сотнях, – поправил он, словно стараясь утешить ее.
– Нет, Александр, это совсем не так далеко! – охнула Татьяна, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Почему ты мне не сказал?
– Татьяна, это секретная информация. Больше я ничего не могу сказать. Просто надеялся, что ты услышишь правду по радио, но этого не случилось. Минск пал на седьмой день войны. Даже товарищ Сталин был удивлен.
– Но почему он не упомянул об этом, когда говорил с нами на той неделе?
– Но он сказал «братья и сестры», верно? Хотел, чтобы мы прониклись гневом и яростью против фашистов. Чтобы все как один встали на борьбу. Что хорошего, если вы узнаете о том, как далеко вглубь продвинулись немцы?
– Как далеко? – Не дождавшись ответа, она тоскливо выдохнула: – А наш Паша?
– Таня! – громко воскликнул он. – Не понимаю, чего ты от меня хочешь? Разве не я твержу тебе каждый день, что нужно как можно скорее увозить его из Толмачева?
Татьяна отвернулась, сдерживая слезы.
– Они еще не в Луге, – тихо сообщил Александр. – И до Толмачева не дошли. Постарайся не волноваться. Но скажу только, что в первый день войны мы потеряли тысячу двести самолетов.
– Я и не знала, что у нас было столько самолетов.
– Примерно столько.
– И что же нам теперь делать?
– Нам? – переспросил Александр. – Я же сказал, Таня, уезжай из Ленинграда.
– А я сказала, что без Паши наша семья никуда не уедет.
Александр не ответил. Они продолжали идти.
– Устала? Хочешь домой? – тихо спросил он.
Татьяна молча помотала головой.
– Пойдем к Дворцовому мосту? Там наверняка продают мороженое.
Съев мороженое, молодые люди зашагали вдоль набережной, навстречу закату, мимо бело-зеленого великолепия Зимнего дворца. Татьяна, рассеянно озираясь, вдруг заметила на другой стороне улицы странного человека и замерла как вкопанная.
Худой, высокий, с клочковатой бородой, он с сокрушенным видом стоял перед Эрмитажем. Лицо было искажено глубочайшей тоской.
Что это с ним? И почему он так расстроен?
Незнакомец стоял около военного грузовика, наблюдая, как молодые люди грузят в кузов деревянные ящики. Именно на эти ящики смотрел мужчина с таким мучительным сожалением. Словно терял первую любовь.
– Кто этот человек? – спросила она, пораженная встречей.
– Хранитель Эрмитажа.
– А почему он так тоскливо смотрит на ящики?
– Это единственная страсть его жизни. Он боится, что больше никогда их не увидит.
Татьяне вдруг захотелось подбежать к хранителю. Попытаться его утешить.
– По-моему, у него должно быть больше веры, не находишь?
– Согласен, – улыбнулся Александр. – У него должно быть немного больше веры. Когда война окончится, он снова увидит свои ящики.
– Судя по тому, как он на них смотрит, после окончания войны собственноручно принесет каждый и положит на место! – объяснила Таня.
У музея припарковались еще четыре военных грузовика. Вместо ответа Александр показал на машины. Из широких зеленых дверей вышла очередная процессия, несущая ящики с просверленными в них дырами.
– Картины?
Он кивнул.
– Четыре грузовика картин?
– О, это всего лишь малая часть.
– Александр, почему они выносят картины из Эрмитажа?
– Потому что идет война.
– Хочешь сказать, они их эвакуируют? – вознегодовала Татьяна.
– Да.
– Но почему же при этом оставляют людей?
Александр улыбнулся так ослепительно, что она почти забыла свой вопрос.
– Таня, но кто же останется бороться с нацистами? Картины не могут сражаться.
– Но и мы люди гражданские.
– В Ленинграде есть гарнизон, забыла? В нем сотни солдат. Если понадобится, придется сражаться на баррикадах. Сначала пошлют пехотинцев. Если их не останется, в бой пойдут танкисты. Когда же и этого окажется недостаточно, пошлем тебя с камнями.
– А когда убьют и меня?
– Ты – последняя линия обороны. Когда она будет сломлена, Гитлер промарширует по городу, как в свое время по Парижу. Помнишь?
– Но это несправедливо! Французы не сражались! – пробормотала Татьяна, желая в эту минуту находиться где угодно, только не рядом с мужчинами, грузившими сокровища Эрмитажа.
– Они – нет. Но ты будешь сражаться. За каждую улицу. За каждый дом. А когда проиграешь…
– Искусство будет спасено.
– Да, искусство будет спасено! – горячо выпалил Александр. – И другой художник напишет великолепную картину, обессмертив тебя. Запечатлев с палкой в поднятой руке, готовую броситься на немецкий танк, и все это на фоне статуи Петра Великого. Медного всадника. Картину повесят в Эрмитаже, и в начале следующей войны другой хранитель будет стоять на улице, плача над исчезающими ящиками.
– В твоих устах это звучит так романтично, – вздохнула Татьяна. – И кажется, даже стоит умереть за Ленинград.
– А разве не стоит?
– Может быть… За Ленинград, за нашу родину. Все лучше, чем жить в растленном западном мире, где столько трущоб, где могут убить за пятьдесят… как их там… центов. Знаешь, может, и в самом деле лучше умереть перед Медным всадником, с камнем в руке и предоставить другим жить той жизнью, которую мне трудно даже вообразить.
– Да, – хрипло выдавил он, – наверное.
И жестом, одновременно нежным и отчаянным, положил ладонь на то место между ключицами, где тревожно билось девичье сердце. Эта мужская ладонь была так велика, что доходила до вершинок грудей.
Татьяна не поняла, как еще сердце не вылетело прямо ему в руку. Она беспомощно смотрела, как он медленно наклоняет голову… но в этот момент по той стороне прошел военный патруль.
– Эй вы, двое, шевелитесь! – грубо крикнул старший. – На что это вы глазеете? Нечего тут стоять! Довольно! Вы уже все видели!
Александр отнял руку, повернулся и злобно уставился на патрульного, который отступил, бормоча, что красные офицеры тоже обязаны подчиняться закону.
Несколько минут спустя они попрощались. И ни словом не упомянули о том, что произошло между ними. Только не смотрели друг на друга. Не могли.
Наскоро поужинав холодной картошкой с жареным луком, Татьяна поднялась на крышу – немного посидеть, посмотреть на вражеские самолеты. Но в эту ночь самолеты могли спокойно разрушить весь город, и Татьяна ничего бы не заметила. Потому что перед ней стояли горящие страстью глаза Александра, а на коже по-прежнему горел отпечаток его ладони.
Она сама не заметила, как за эти недели потеряла присущую ей честность. Отныне приходилось жить во лжи. В обмане. Каждую ночь, лежа в одной постели с сестрой, прикасаясь к ней, она сгорала от необходимости жить во лжи. Потому что она неравнодушна к Александру.
Но по крайней мере эти ее чувства были правдивы.
И невосприимчивы к ее терзаниям. К мукам совести.
О, гулять по Ленинграду в белые ночи, когда закат и рассвет сплавлены вместе в одно платиновое свечение!
А вместо этого она лежит, повернувшись к стене. Опять к стене! Как всегда. «Александр, мои ночи, мои дни, мои мысли и чаяния! Когда-нибудь ты уйдешь, покинешь меня, и я снова стану собой, буду продолжать жить, влюблюсь в кого-то другого, так бывает всегда».
Только невинность уже не вернется.
12
Два дня спустя, во второе воскресенье июля, к Метановым явились Александр и Дмитрий, одетые в штатское. На Александре были черные полотняные брюки и белая рубашка с короткими рукавами. Оказалось, что руки у него мускулистые и загорелые. Он был чисто выбрит. Татьяна никогда не видела его таким – к вечеру на его лице всегда красовалась темная тень. Но теперь… теперь он выглядел почти невозможно красивым, с замиранием сердца подумала Татьяна.
– Куда хотят пойти девушки? Давайте придумаем что-нибудь особенное, – предложил Дмитрий. – Поедем в Петергоф.
Они запаслись едой и решили сесть в пригородный поезд, идущий с Варшавского вокзала. До Петергофа был час езды. Все четверо направились по набережной Обводного канала, где каждый день бродили Татьяна и Александр. Татьяна всю дорогу молчала, глядя, как Александр идет рядом с Дашей и его рука касается ее голой руки.
Уже в поезде Даша сказала:
– Таня, расскажи Диме и Саше, как ты называла Петергоф!
Татьяна, выйдя из задумчивости, рассеянно пробормотала:
– О, я называла его советским Версалем.
– В детстве Таня любила играть в королеву и воображала, что живет в большом дворце, правда, Танечка?
– Угу.
– Как ребятишки в Луге прозвали тебя?
– Не помню.
– Как-то забавно… королева… королева чего-то…
Татьяна и Александр переглянулись.
– Таня, что бы ты сделала, став королевой? – осведомился Дмитрий.
– Восстановила мир в государстве и обезглавила бы изменников, – не задумываясь, объявила она.
Все рассмеялись.
– Знаешь, Танечка, я вправду скучал по тебе, – признался Дмитрий.
Александр, мгновенно став серьезным, уставился в окно. Татьяна последовала его примеру. Они украдкой поглядывали друг на друга с противоположных сидений.
– Татьяна, – не отставал Дмитрий, – почему ты никогда не распустишь волосы? Тебе пошло бы.
– Ах, Дима, не приставай, она такая упрямая, – оборвала Даша. – Сколько уж ей говорено. Зачем иметь длинные волосы, если никогда их не показываешь? Но она вечно стянет их, как старушка! И никогда не распускает, верно, Таня?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?