Текст книги "Медный всадник"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mednyy-vsadnik-123103.jpg)
Автор книги: Полина Саймонс
Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Прозоров дрожащими руками зажег папиросу и оперся на маленькой столик. Александр уважительно кивнул:
– Да, товарищ полковник. Именно все возможное.
Пока еще было светло, Александр вместе со своими тремя людьми прошелся по передней линии. Проходя мимо солдат, в ожидании сражения куривших и игравших в карты, он был поражен тем, сколько среди них офицеров. Похоже, каждый десятый! Странно. Очень много младших лейтенантов и старших, но были и капитаны, и майоры. И все готовы защищать Родину от врага. Линия фронта. Кто же будет командовать, если даже майоры стоят плечом к плечу с рядовыми!
Александру не хотелось и думать об этом.
Он старательно прочесывал поля вдоль и поперек, заглядывая в лица работающих, но так и не нашел Татьяну. Пришлось снова идти к Прозорову.
– Только один вопрос, товарищ полковник. Здесь находятся добровольцы с Кировского завода. Есть ли еще какое-то место, помимо этого, куда их могли бы направить? Например, дальше на восток?
– Я командую этим участком в двенадцать километров, а об остальных не знаю. Тут последняя линия обороны между Лугой и Ленинградом. Больше ни одной не осталось. Можно только отступить или сдаться.
– Только не сдаться. Лучше смерть.
Настала очередь полковника удивленно моргнуть.
– Возвращайтесь в Ленинград, старший лейтенант Белов, возвращайтесь, пока еще можно. И заберите с собой добровольцев, которых привезли. Спасите хотя бы их.
Наутро, отправившись к Прозорову, Александр увидел, что палатка полковника снята, палки вынуты, а ямки засыпаны. За ночь прибыли подкрепления, и фронт был разбит на три участка, каждый со своим командиром, поскольку стало ясно, что крайне сложно организовать оборону всего с одним командным пунктом. Новая палатка была поставлена в пятидесяти метрах от старого места. Незнакомый командир не только не знал, где Прозоров, но и понятия не имел, кто такой Прозоров. Настало двадцать третье июля сорок первого года.
Александр не успел подивиться на быструю работу НКВД, потому что в девять снова началась бомбежка и на этот раз продолжалась до полудня. Немцы пытались выбить передовую линию обороны. Немного времени осталось до того, как начнется наступление. Либо ему удастся найти Татьяну, либо он останется и будет сражаться до последнего.
Он с тяжелым сердцем прошелся по берегу. Его людей поставили на рытье окопов. Тем, кто умел стрелять, выдали винтовки и предупредили, что за утерю оружия полагается расстрел. Но Александр сам видел, как трое из его людей сразу же после начала бомбежки побросали винтовки и бросились к лесу. Когда налет закончился, они вернулись, смущенно улыбаясь Александру, который только головой качал.
Прошел еще один день. Солдаты занимали позиции по берегу, устанавливали пушки, минировали картофельные поля, грузили выкопанные овощи и отвозили в Ленинград. Александр что-то делал, говорил, ходил, но все это время грудь сжимало словно клещами. Паша погиб, это очевидно. Но где Татьяна? Почему он не может ее найти?
5
Татьяна спрыгнула с поезда и покатилась по откосу, ничуть, однако, не пугаясь. Все это семечки по сравнению с тем, что они проделывали в Луге, когда с разбегу прыгали с крутого берега в воду. Откос по крайней мере порос травой, причем довольно мягкой. Правда, плечо немного ныло.
Она чуть не лишилась сознания, когда набрела на опустевший лагерь в Доготине. Целый день она провела в одной из палаток, не зная, что делать. Купалась в пруду, ела чернику. Привезенные с собой сухари она хранила на крайний случай.
В детстве они с братом наперегонки переплывали Лугу. Паша был немного больше и сильнее Татьяны, но не обладал ее выносливостью. Первые два раза он выигрывал. В третий – проиграл. Татьяна улыбнулась, вспомнив, как негодующе он вопил и как восторженно она визжала.
Она не собиралась сдаваться. Скорее всего Паша и его сверстники отправились в Лугу рыть окопы. Придется идти туда, поискать его, а заодно и Зину и убедить ее вернуться в Ленинград. Достаточно и того, что Паша на ее совести. Не хватало еще мучиться из-за Зины.
Но наутро немцы бомбили деревню. Она спряталась в одном из домов, однако маленькая зажигательная бомба пробила крышу, и деревянная стена загорелась. Она вовремя успела увидеть керосиновую лампу и выбежать на улицу. Через секунду раздался взрыв, воспламенивший три соседних дома и конюшню. Татьяна потеряла все: палатку, рюкзак, сухари и спальный мешок.
Бросившись на землю, она поползла к кустам и забралась под упавший дуб. Немцы бомбили деревню и Толмачево еще целый час. Она видела, как горят кусты, через которые она только что ползла. Пылающие ветви деревьев падали на землю рядом с ней.
Татьяна поняла, что пришел конец. Она умрет, одна под этим дубом, где ее никогда не найдут. Кто из родных захочет ее искать? Она сгниет здесь, а на Пятой Советской откроют очередную бутылку водки, выпьют за нее и закусят соленым огурчиком.
* * *
Когда бомбы перестали падать, она просидела под дубом еще около часа. На всякий случай. Лицо и руки распухли от ожогов крапивы. Ничего, все лучше, чем бомбы. И хорошо, что она догадалась держать паспорт со штампом Красенко в нагрудном кармане рубашки. Без него она далеко не уйдет: ее задержат в первом же сельсовете или на проверочном пункте.
Татьяна вернулась в Толмачево, постучалась в первый попавшийся дом и попросила что-нибудь поесть. Ей разрешили переночевать, а утром она увидела около горсовета военный грузовик, показала паспорт и попросила подвезти до Луги. Ее высадили на восточном конце линии обороны, ближайшем к Новгороду.
В первый день она выкапывала картофель. Не найдя мальчиков в лагерных формах, она спросила у сержанта, куда послали подростков из лагеря. Тот промямлил что-то насчет Новгорода.
– Их всех отправили туда, – добавил он уходя.
Новгород? Озеро Ильмень? Так Паша там? Значит, и она туда отправится. Она умылась в ручье и улеглась под деревом.
Наутро начался налет.
Осколочные бомбы взрывались перед ее глазами, и казалось, каждая была предназначена для Татьяны. Она поняла, что нужно любой ценой выбираться из Луги. Гадая, каким образом доехать до Новгорода, Татьяна шла сквозь дым. Неожиданно ее окружили трое солдат, спросили, не ранена ли она, и приказали следовать за ними в полевой госпиталь. Она неохотно подчинилась и едва не взбунтовалась, узнав, что от нее хотели: ухаживать за умирающими. А умирающих было так много! Солдаты, женщины, деревенские дети, старики. Все лежали в наспех установленной палатке. Все доживали последние минуты.
Татьяна никогда не видела смерть так близко и теперь, зажмурившись, молила кого-то, сама не зная кого, о возвращении домой. Но назад дороги не было. Госпиталь охраняли солдаты войск НКВД, готовые поддерживать порядок и сделать все, чтобы добровольцы вроде Татьяны выполняли приказ.
Стиснув зубы и скрепя сердце, Татьяна училась останавливать кровотечения. Но даже это не помогало. Раненые умирали. Она не могла делать переливания крови, потому что крови не было. Не могла предохранить раны от заражения: не было лекарств. Не могла унять боль – доктора отказывались давать морфий умирающим: приходилось экономить для легко раненных, тех, кто еще мог вернуться на фронт.
Татьяна понимала, что, будь у них сульфидин или кровь, многих можно было бы спасти; по крайней мере они имели право умереть без мук, под действием наркотика.
Ошеломляющая беспомощность, которую Татьяна чувствовала в эту первую ночь в полевом госпитале, почти затмила ту, которую она испытала, не найдя брата.
Наутро один из солдат со смертельной раной в груди спросил, девочка она или мальчик.
– Девочка, – грустно обронила Татьяна.
– Докажи, – попросил он, но, прежде чем она успела доказать, солдат умер.
Из громкоговорителя около офицерской палатки неслись голоса с сильным германским акцентом, призывающие русских переходить на сторону немцев и ехать в Германию. Снова разбрасывали пропуска через линию фронта и, не дождавшись перехода изменников, пытались убить оставшихся бомбами и пулеметным огнем. Потом все затихало до вечера, когда бомбежка возобновлялась. Между налетами Татьяна ухаживала за умирающими.
Днем она отправилась в поля накопать картошки и, даже не видя самолетов, услышала вой моторов. Она едва успела подумать: еще не вечер, прежде чем броситься в низкие кусты. Пришлось лежать там четверть часа. Когда самолеты улетели, Татьяна встала и вернулась в палатку, но вместо нее нашла лишь догорающий костер, в котором валялись обугленные стонущие тела.
Сотни выживших похватали всю посуду, которая только нашлась, и выстроились цепочкой к реке, пытаясь потушить пожар. На это ушло три часа, до очередного налета. Потом настала ночь. Палатки для раненых больше не существовало. Они лежали на траве или на одеялах, испуская последний вздох в одиночестве. Татьяна никому не могла помочь. Надев каску, которой носила воду из реки, она сидела около женщины, потерявшей ребенка при налете и тяжело раненной в живот. Но она думала не о себе, а о своей погибшей девочке. Татьяна честно старалась утешить ее, но женщина продолжала плакать. Дождавшись, пока та немного успокоится, Татьяна поднялась, пошла к деревьям и легла на траву.
«Я следующая, – думала она. – Я это чувствую. Я следующая».
Как же она будет добираться до Новгорода? Ведь это сто километров к востоку отсюда!
Она умылась на ночь и заснула. А утром, посмотрев на другой берег, увидела немецкие танки. Какой-то сержант, ночевавший рядом, собрал несколько человек добровольцев, включая Татьяну, и приказал немедленно уходить в Лугу.
Татьяна отвела его в сторону и тихо спросила, как можно доехать до Новгорода. Тот оттолкнул ее прикладом винтовки и завопил:
– Ты спятила? Новгород в руках немцев!
Выражение лица девушки немного его отрезвило.
– Товарищ… как вас зовут? – спросил он уже спокойнее.
– Татьяна Метанова.
– Товарищ Метанова, послушайтесь меня, вы слишком молоды, чтобы быть здесь. Сколько вам, пятнадцать?
– Семнадцать.
– Пожалуйста, немедленно поезжайте в Лугу. Думаю, военные эшелоны все еще ходят из Луги до Ленинграда. Вы ведь ленинградка?
– Да.
Она не заплачет, ни за что не заплачет перед чужим человеком!
– Весь Новгород в руках немцев? – пролепетала она. – А наши добровольцы?
– Да заткнешься ты! – снова заорал сержант. – Или оглохла? В Новгороде и живых-то почти не осталось! И вскоре Луга тоже опустеет! Немцы никого не щадят. Так что пожалей себя и убирайся отсюда. Покажи паспорт!
Она достала паспорт. Старшина пролистал его.
– Тебя отпустили с Кировского. Поезжай домой.
Но как она вернется домой без Паши?
Этого сержанту она сказать не могла.
В Татьяниной группе было девять человек. Она была самой маленькой и молодой. Остаток дня они брели по полям, все двенадцать километров до Луги. Татьяна сказала, что они как раз успевают к вечернему налету. Усталые спутники не обратили на нее внимания. Она на миг почувствовала себя так, словно вернулась в семью.
В половине седьмого они уже были на станции в Луге и ждали поезда. Поезд не пришел, но в семь часов Татьяна услышала знакомое жужжание моторов. Люди спряталась в маленьком здании, казавшемся изнутри таким безопасным: толстые стены были сложены из кирпича и выглядели так, словно могут выдержать любую бомбежку. Одна из женщин запаниковала и выскочила наружу, где ее немедленно убило осколком. Остальные в ужасе наблюдали за происходящим, и вскоре стало ясно, что немцы вознамерились уничтожить не только вокзал, но и железную дорогу. Самолеты не улетали, пока не сровняли все с землей. Татьяна сидела на полу, прижав колени к груди и натянув каску на глаза в надежде, что она приглушит звук смерти.
Здание сложилось, как карточный домик. Татьяна выползла из-под балок, но идти было некуда. Сквозь дым она едва могла разглядеть трупы. Прямо за дверью раздалась пулеметная очередь, но когда потолок окончательно обрушился, все звуки отдалились, растаяли, растаяло все вокруг, и страха больше не осталось. Осталось только сожаление. Сожаление об Александре.
6
Александр начал терять надежду. На другом берегу реки, естественной линии фронта, он видел скопление танков и живой силы. Эти жестокие, превосходно обученные солдаты не остановятся ни перед чем и уж тем более перед вооруженными лопатами женщинами и стариками.
Насколько мог видеть глаз, советских танков было только два. На другом берегу собралось не менее тридцати «тигров». У Александра оставалось всего двенадцать человек, и теперь между ними и Ленинградом лежали минные поля. Трое погибли, когда взорвалась мина, которую они устанавливали. Они никогда не имели дела с минами, они умели только стрелять, но все винтовки были отобраны для солдат. Оружие осталось лишь у Александра и двух его сержантов.
Поздно вечером новый командир позвал Александра на свой командный пункт. Александру он не нравился так же сильно, как нравился Прозоров.
– Старший лейтенант, сколько человек под вашим началом?
– Всего двенадцать, товарищ полковник.
– Много.
– Много для чего?
– Немцы только что разбомбили вокзал в Луге. Теперь эшелоны с боеприпасами и подкреплением сюда не пройдут. Нам нужно, чтобы вы и ваши люди расчистили пути, тогда саперы смогут проложить новые шпалы и возобновить движение к завтрашнему утру.
– Но уже стемнело.
– Знаю, но не могу же я осветить вам дорогу. Белые ночи позади, а работу нужно сделать немедленно.
И когда Александр был уже у выхода, полковник, словно спохватившись, добавил:
– Кстати, я слышал, что в здании вокзала скрывались добровольцы. Посмотрите, может, стоит похоронить трупы.
На вокзале пришлось использовать все имеющиеся в наличии керосиновые лампы, чтобы осветить пути. На земле валялись осколки кирпича, поломанные балки, куски штукатурки – все, что осталось от здания. Рельсы были уничтожены на пятидесятиметровом отрезке.
– Эй, есть кто живой? – окликнул Александр. – Отзовитесь!
Никто не ответил.
Подойдя ближе к развалинам, он повторил:
– Кто здесь?
Ему показалось, что он слышит стон.
– Все погибли, товарищ старший лейтенант, – сказал Кашников. – Взгляните только, камня целого нет.
– Да, но послушай… кто здесь?
Он стал отбрасывать обломки.
– Помоги же!
– Сначала нужно бы взяться за рельсы, – настаивал Кашников. – Разобрать завалы, чтобы саперы могли подвести электричество.
Александр пригвоздил его холодным взглядом:
– Прежде всего люди, сержант.
– Но у нас приказ полковника, – промямлил Кашников.
– Нет, сержант, здесь приказываю я. Шевелись!
Александр принялся разгребать груды булыжников, обломков рам и осколков стекла. Света почти не было, видимости – никакой. Руки и одежда были покрыты пылью. Он порезался о стекло, но даже не чувствовал боли и понял, что ранен, только когда увидел капавшую с рук кровь. До него по-прежнему доносились стоны.
– Неужели ничего не слышишь? – спросил он сержанта.
Тот с тревогой смотрел на командира.
– Ничего.
– Кашников, у тебя что, обе руки левые? Говорю же, действуй!
Наконец под кирпичом и сгоревшими балками они нашли труп. Потом два. Потом три. Потом груду тел, наваленных друг на друга. Александр подумал, что это странно. Их не могло так швырнуть друг на друга. Они не могли лечь друг на друга. Значит, кто-то уложил их в этой позе. Он напряг слух. Снова этот стон. Он сбросил на землю мертвого мужчину, потом мертвую женщину, лихорадочно освещая застывшие лица. Стон.
И в самом низу, под третьим телом он нашел Татьяну. Она лежала на животе. На голове была армейская каска. Он узнал ее не по одежде, не по волосам, но еще до того, как снял каску, понял, что это она, по маленькой трогательной фигурке, на которую не мог насмотреться весь прошлый месяц.
– Тата… – неверяще выдохнул он, приглаживая ее волосы.
Она балансировала между реальностью и небытием и в тусклом свете лампы казалась умирающей, но это ее стоны он слышал каждые несколько секунд.
Одежда, обувь и волосы были в грязи и крови.
– Танечка, очнись, – просил он, растирая ее щеки, становясь перед ней на колени. – Очнись, милая.
Ее щека была теплой. Хороший знак.
– Это та самая Таня? – удивился Кашников.
Александр не ответил. Он думал о том, как лучше поднять ее. Под всей этой кровью не видно, ранена ли она.
– По-моему, она умирает, – высказался Кашников.
– Ты что, гребаный доктор? – рявкнул Александр. – Она не умирает. А теперь заткнись, бери людей и принимайтесь за работу. Им нужна твоя помощь. Назначаю тебя главным. Потом быстро возвращайтесь в Ленинград. Слышишь? Сможешь все сделать сам? Мы отдали им наше оружие и восемь человек, и мы нашли ее. Больше нам в Луге делать нечего. Так что поторопись.
Он осторожно перевернул Татьяну и поднял. Она тяжело обвисла у него на руках и снова застонала.
– А как насчет раненых, лейтенант?
– Ты слышишь хоть что-нибудь? Да что я говорю, ты даже ее стонов не слышал! С чего это вдруг такое сочувствие? Остальные мертвы. Проверь сам, если хочешь. Я отнесу ее к врачу.
– Пойти с вами? Ей понадобятся носилки.
– Не понадобятся. Я сам ее понесу.
К тому времени как Александр вернулся в лагерь с Татьяной на руках, было уже одиннадцать часов. Доктора он не нашел, зато фельдшер Марк спал в палатке.
– Доктор мертв, – сообщил он. – Осколочная бомба.
– А другой есть?
– Кроме меня, никого.
– Сойдет.
Взглянув на обмякшее тело, Марк небрежно бросил, ложась на топчан:
– Она истечет кровью. Оставьте ее снаружи.
– Не истечет. По-моему, это вообще не ее кровь.
Фельдшеру, очевидно, не терпелось снова заснуть. Но Александр не собирался уступать.
– Трудно сказать, света-то нет, – заметил Марк. – Если доживет до утра, я ее осмотрю.
Александр не тронулся с места.
– Не утром, а сейчас! – резко бросил он.
Марк сел и вздохнул:
– Сейчас уже очень поздно.
– Поздно для чего? У тебя есть лишняя койка или хотя бы простыня?
– Койка? Здесь что, курорт? Сейчас принесу простыню.
Марк расстелил простыню на траве. Александр встал на колени и осторожно опустил Татьяну. Фельдшер осмотрел ее голову, ощупал череп, лицо, заглянул в рот, проверил шею, поднял руки. Когда он дотронулся до ноги, Татьяна вскрикнула.
– Ага! – воскликнул Марк. – Нож имеется?
Александр протянул ему нож.
На Татьяне были длинные брюки. Марк распорол штанины. Александр заметил, что правая щиколотка и голень распухли и почернели.
– Сломана большая берцовая кость, – объяснил фельдшер. – И она вся в крови. Перелом сложный, осколочный. Посмотрим, что дальше.
Расстегнув ее рубашку, он разрезал когда-то белый лифчик и ощупал грудь, ребра и живот. На хрупком теле чернели пятна крови.
Александр пытался отвести глаза.
Марк вздохнул:
– Не могу сказать, ее ли это кровь или чужая. Ран вроде не видно.
Он снова коснулся ее живота:
– Вы правы, живот мягкий, кожа теплая.
Александр отступил, испытывая смешанные чувства тревоги и облегчения.
– Видите? Три сломанных ребра справа. Где вы ее нашли?
– Под развалинами вокзала, вернее, под грудами кирпича и мертвых тел.
– Что же, это все объясняет. Ей крупно повезло. Словно заколдованная: отделаться так легко! – Марк встал. – У меня нет мест в госпитальной палатке. Оставьте ее здесь. Утром кто-нибудь за ней поухаживает.
– Я не оставлю ее на земле до утра.
– О чем вы волнуетесь? Состояние у нее куда легче, чем у многих раненых. – Марк покачал головой. – Видели бы вы их!
– Я офицер Красной армии, старшина, и видел немало раненых. Может, все-таки найдется топчан или хотя бы тюфяк?
Марк пожал плечами:
– Ее жизнь вне опасности. Ни серьезных ранений, ни контузии. Не могу же я выпихнуть кого-то с раной в животе, чтобы освободить для нее место!
– Конечно нет, – хмыкнул Александр.
– Не знаю, что с ней и делать. Ей нужна настоящая больница. Следует немедленно совместить обломки костей и наложить гипс. Здесь этого сделать нельзя.
Александр нахмурился. Что делать? Дорогу разбомбили, грузовик забран для нужд армии.
– Завтра что-нибудь придумаем. А сегодня добудьте полотенец и наложите повязки.
Александр наклонился, накрыл Татьяну краем простыни и поднял на руки.
– Да, и еще одну простыню.
Марк неохотно полез в медицинский саквояж.
– Как насчет морфия?
– Нет, старший лейтенант, – рассмеялся фельдшер. – Придется ей потерпеть. Морфий только для тяжело раненных.
Он пожертвовал бинты и три полотенца, и Александр понес Татьяну в палатку. Там уложил ее на простыню, запахнул рубашку, взял ведро и пошел к ручью за водой. Вернувшись, он разрезал полотенце на лоскуты, окунул в холодную воду и принялся смывать с ее лица и волос грязь и кровь.
– Тата, – прошептал он, – сумасшедшая, что ты наделала!
Глаза ее открылись.
Они молча смотрели друг на друга.
– Тата…
Ее рука потянулась к его щеке.
– Александр, – слабо, без удивления выдохнула она. – Я сплю?
– Нет.
– Наверное, все-таки сплю. Я… я видела во сне твое лицо. Что случилось?
– Ты в моей палатке. Что ты делала на станции в Луге? Немцы все разбомбили.
Татьяна ответила не сразу:
– Кажется, возвращалась в Ленинград. А что ты там делал?
Он мог бы солгать и хотел солгать. Недаром задыхался от гнева, недаром чувствовал себя обманутым и преданным. Преданным ею. Той, которая так равнодушно отвергла его. Но правда была так очевидна!
– Искал тебя.
Глаза ее наполнились слезами.
– Что это было? Почему мне так холодно?
– Ничего страшного, – поспешно заверил он. – Фельдшеру пришлось разрезать твои брюки и рубашку…
Татьяна поднесла руки к распахнутому вороту рубашки. Александр отвел глаза. Ему так хорошо удавалось притворяться там, у Кировского, но сейчас, когда нашел ее живой, залитой кровью, с переломами, но живой, больше не мог делать вид, что это ничего не значит, что спасение этой девочки ничего не значит, что сама она ничего не значит.
Она поднесла пальцы к лицу и уставилась на кровь.
– Это моя?
– Не думаю.
– Тогда что со мной? Почему я не могу шевельнуться?
– Ребра сломаны.
Она застонала.
– И нога тоже.
– Спина, – прошептала она. – С моей спиной что-то не так.
– Что именно? – встревожился Александр.
– Не знаю. Горит как в огне.
– Возможно, это ребра. Я как-то сломал ребро на финском фронте, в прошлом году, и спину тоже жгло.
– Вода течет…
Бросив мокрую тряпку в ведро, Александр спросил:
– Таня, ты меня хорошо слышишь?
– Угу.
– Можешь сесть?
Татьяна попыталась сесть, но не смогла. Она подняла на него растерянные глаза, сжимая края рубашки и майки.
Сердце Александра разрывалось. Он помог ей сесть.
– Давай я раздену тебя. Все равно это больше нельзя носить: все пропиталось кровью.
Татьяна покачала головой.
– Придется, – настаивал он. – Я взгляну на твою спину и оботру тебя водой. Если не обработать рану, можно получить заражение крови. Я смою кровь с твоих волос и туго забинтую ребра и ногу. Сразу почувствуешь себя лучше.
Она вновь покачала головой.
– Не бойся, – уговаривал Александр, привлекая ее к себе, и, когда она ничего не ответила, осторожно снял с нее блузку и майку.
Маленькое измученное тельце льнуло к нему, под руками горела покрытая кровью спина. Она так нуждается в его заботе! А он так отчаянно мечтает заботиться о ней! Всегда…
– Где болит?
– Там, где ты трогаешь, – всхлипнула она. – Прямо под твоими пальцами.
Он перегнулся через ее плечо, чтобы лучше рассмотреть. Кровь в одном месте запеклась толстым слоем.
– По-моему, это просто порез. Сейчас вымою и посмотрю, но, думаю, ничего страшного.
Александр прижал ее голову к груди, коснулся губами влажных волос.
Он положил ее на белую простыню. Прикрыв ладонями крошечную грудь, она опустила ресницы.
– Таточка, мне нужно умыть тебя.
Ее глаза оставались закрытыми.
– Позволь, я сама, – выдавила она.
– Ладно, но ты даже сидеть не можешь.
– Дай мне мокрое полотенце, и я сама все сделаю, – упиралась она.
– Тата, разреши мне поухаживать за тобой. Пожалуйста. – Он перевел дыхание. – Не бойся, я никогда не причиню тебе зла.
– Знаю, – пролепетала она, не желая или не в силах поднять веки.
– Не волнуйся. Лежи, как лежишь. Я все сделаю.
Он вымыл ей волосы, руки, живот, шею как мог тщательно под мерцающим светом керосиновой лампы. Татьяна громко застонала, когда он коснулся бока, представлявшего сплошной синяк.
Орудуя тряпкой, Александр монотонно приговаривал:
– Когда-нибудь, не сейчас, но скоро, ты, если захочешь, объяснишь мне, что делала на вокзале во время бомбежки. Договорились? Подумай хорошенько, что мне сказать. Смотри, как тебе повезло. Ну-ка подними руки. Сейчас вытру тебя и перебинтую ребра. Через несколько недель они сами заживут. Будешь как новенькая.
Татьяна, по-прежнему не открывая глаз, отвернула лицо и снова закрыла руками грудь. Александр стянул с нее разрезанные брюки, оставив в одних трусиках, и вымыл ноги. Она съежилась и потеряла сознание, когда он дотронулся до места перелома. Он подождал, пока она придет в себя.
– Мне оторвало ногу? – простонала она, сквозь зубы. – У тебя нет ничего, чтобы снять боль?
– Только водка.
– Я не слишком большая любительница водки.
Когда он вытирал ей живот, Татьяна умоляюще прошептала:
– Пожалуйста… не смотри на меня. – Ее голос оборвался.
Его голос тоже дрожал.
– Все в порядке, Таточка, – уверял он и, нагнувшись, поцеловал верхушку мягкой груди, прижатой ее ладонью. – Все в порядке.
Он никак не мог оторваться от нее. Пришлось долго уговаривать себя, прежде чем выпрямиться.
– Я должен перевернуть тебя. Вымыть спину.
– Я сама перевернусь.
– Не трать силы.
Он тщательно, бережно обтер ей спину.
– Как я и говорил, ничего страшного. Много порезов стеклом. Это ребра болят.
– Что же мне надеть? – взмолилась она, уткнувшись лицом в простыню. – Это все, что у меня есть.
– Не волнуйся, завтра что-нибудь отыщем.
Он перебинтовывал ее сзади, чтобы голова не находилась всего в сантиметре от ее грудей, которые она продолжала закрывать ладонями. Ему до смерти хотелось прижаться губами к ее плечу. Но он сдержался.
Потом он уложил Татьяну поудобнее, прикрыл одеялом и крепко перебинтовал ногу, обложив предварительно палочками.
– Ну как? – улыбнулся он. – Правда ведь легче? А теперь держись.
Она едва сумела поднять руки к его шее.
Александр перенес ее на свою походную койку, и Татьяна еще несколько секунд обнимала его, прежде чем отстраниться. Он бережно укутал ее шерстяным одеялом.
– П-почему мне т-так холодно? – спросила она, стуча зубами. – Эт-то значит, что я ум-мираю?
– Нет, – заверил он, – все обойдется. Но нужно поскорее доставить тебя в город.
– Я не могу идти. Что же нам делать?
Легонько похлопав ее по ноге, он шепнул:
– Тата, главное, что мы вместе. Я обо всем позабочусь. Не волнуйся.
– Я и не волнуюсь, – едва улыбнулась Татьяна, пристально глядя на него в полумраке.
– Может, к завтрашнему дню починят дорогу. Всего три километра отсюда. Жаль, что у меня реквизировали грузовик. Но им он нужен больше. Нужно уходить на рассвете.
Он придвинулся чуть ближе:
– Где ты была до того, как решила побывать под огнем немцев?
– Рыла окопы, вдоль по берегу. Под огнем немцев. Они на другом берегу.
– Знаю. Завтра или послезавтра они переправятся на наш. Поэтому и нужно уйти засветло. Но пока не трогайся с места. – Он улыбнулся. – У меня есть примус. Сейчас наберу воды, умоюсь. И заварю тебе чай.
Он вынул из рюкзака бутылку водки и поднес к ее губам.
– Я не…
– Выпей, прошу. Ты вряд ли вынесешь боль. Водка хоть немного ее заглушит. Ты когда-нибудь что-то ломала?
– Руку, много лет назад, – пробормотала Татьяна и, передернувшись, выпила.
– Почему ты отрезала волосы? – допытывался он, поддерживая ее голову и глядя на нее сверху вниз. Какая невыносимая мука – быть так близко к ней!
– Не хотела, чтобы они мешали. Я тебе противна?
Она смотрела на него своими огромными беззащитными глазами.
– Нет, – прохрипел Александр.
Потребовалась вся его сила воли, чтобы не наклониться и не поцеловать ее. Пришлось поскорее убраться из палатки. Собраться с мыслями. Овладеть собой. Ее беспомощность и уязвимость заставили его дать волю так долго скрываемым чувствам, и теперь он оказался в их власти. Полностью. Окончательно.
Он отправился к ручью, вскипятил чай и вошел в палатку. Она полудремала-полубодрствовала. Что бы он не отдал сейчас за ампулу морфия!
– У меня есть шоколад. Хочешь кусочек?
Татьяна легла на здоровый бок и стала посасывать шоколад. Александр сидел на траве, подняв колени к подбородку.
– Хочешь отдохнуть?
Он покачал головой.
– Почему ты решилась на такое безумие, Таня?
– Хотела найти брата.
Она быстро глянула на него и отвела глаза.
– Но не лучше ли было вернуться в казармы и спросить меня?
– Я уже это сделала. Подумала, что, если бы ты знал что-нибудь, пришел бы и сказал. А ты…
– Прости, – выдохнул Александр и увидел, как круглое личико побелело. Она так пыталась быть храброй! – Таня, мне очень жаль, но Пашу послали в Новгород.
– О нет! – задохнулась Татьяна. – Пожалуйста, больше ничего не говори. Пожалуйста.
Ее трясло, и дрожь никак не унималась.
– Мне ужасно холодно, – пожаловалась она, кладя руку на его сапог. – Можешь напоить меня чаем, пока я не заснула.
Он придержал ее голову, а другой рукой поднес ко рту чашку.
– Я так устала, – пробормотала она, не сводя с него глаз. – Совсем как на Кировском.
Александр попытался отодвинуться, но она спросила:
– Куда ты идешь?
– Никуда. Просто устраиваюсь поудобнее. Переночую здесь, а завтра мы отправимся домой.
– Но ты замерзнешь. Ложись рядом.
Александр помотал головой.
– Пожалуйста, Шура, – всхлипнула она, протягивая руку. – Пожалуйста, будь со мной.
Он не смог отказать, даже если бы и хотел. Задув лампу, он сбросил сапоги и грязную окровавленную гимнастерку, поискал в ранце чистую майку и лег рядом с Таней, накрыв их обоих одним одеялом.
В палатке царил непроглядный мрак. Он лежал на спине, а она – на левом боку, на сгибе его руки. Александр слышал треск кузнечиков. Слышал ее легкое дыхание. Чувствовал ее теплое дыхание плечом и грудью. Чувствовал ее обнаженное тело под своей ладонью. Голова кружилась.
– Таня!
– Да?
Ее голос дрожал.
– Ты устала? Слишком устала, чтобы поговорить?
– Не слишком.
– Начинай сначала и не останавливайся, пока не дойдешь до станции Луга. Что с тобой приключилось?
И она рассказала все.
Он был так потрясен, что неверяще переспросил:
– Ты заползла под мертвецов, прежде чем вокзал обрушился?
– Да.
– Блестящий военный маневр, – одобрил Александр.
– Спасибо.
В тишине раздался тихий плач. Он прижал ее к себе.
– Мне в самом деле жаль твоего брата.
– Шура, – выговорила она так тихо, что ему пришлось напрячь слух, – помнишь, я рассказывала, как мы с Пашей ездили на озеро Ильмень в Новгороде?
– Помню, – кивнул он, гладя ее по голове.
– Тетя Рита, и дядя Борис, и моя двоюродная сестра Марина…
– Марина?
– Ты о чем?
– Та самая Марина, которую ты собиралась тогда навестить?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?