Текст книги "Медный всадник"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mednyy-vsadnik-123103.jpg)
Автор книги: Полина Саймонс
Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– А если придется стрелять? И бежать вперед, и падать на землю, и вскакивать, и снова бежать, со скаткой и винтовкой в руках…
– Не знаю, как у тебя это получается, – повторила она. Хорошо быть таким сильным. Уж он-то в два счета справился бы с Пашей.
Подошел набитый людьми трамвай. Они едва туда втиснулись. На этот раз пришлось стоять. Александр держал одной рукой винтовку, а другой стискивал коричневую кожаную петлю. Татьяна вцепилась в ржавую металлическую стойку. При каждом толчке ее бросало на Александра, и она неизменно извинялась. Его тело казалось тверже заводской стены.
Татьяне хотелось посидеть с ним где-нибудь в тихом месте, расспросить о родителях. Но нельзя же говорить о таком в трамвае. И стоит ли узнавать о нем больше? Ведь тогда они станут ближе, а ей нужно быть от него как можно дальше!
Татьяна молчала, пока они не доехали до Вознесенского, где пересели на второй номер, идущий к Русскому музею.
– Ну… вот… мне пора, – неохотно сообщила Татьяна, когда они вышли.
– Хочешь, немного посидим? – неожиданно спросил Александр. – Вон на тех скамейках в Итальянском садике?
– Ладно, – кивнула Татьяна, стараясь не подпрыгнуть от радости.
Только после того как они сели, она заметила, что он чем-то озабочен, словно хочет сказать что-то и не может. Только бы не завел речь о Даше. Ведь и без того все ясно. Тем более что он старше и должен многое понимать.
– Александр, как называется это здание? – спросила она, ткнув пальцем в первое попавшееся на глаза строение.
– Гостиница «Европейская». Она и «Астория» – лучшие гостиницы в Ленинграде.
– Похожа на дворец. Кому позволено здесь останавливаться?
– Иностранцам.
– Мой отец ездил в Польшу по делам несколько лет назад. Как я ему завидую! Хотелось бы и мне посмотреть мир!
Она неловко сглотнула и закашлялась.
– Александр… мне жаль твоих родителей. Пожалуйста, расскажи, что случилось?
С губ Александра сорвался облегченный вздох.
– Твой отец прав. Я не из Краснодара.
– Правда? Откуда же?
– Ты когда-нибудь слышала о таком городе, как Баррингтон?
– Нет. Где это?
– В Массачусетсе.
Татьяна подумала, что ослышалась. Глаза ее медленно округлились.
– Массачусетс? – охнула она. – Как в Америке?
– Да. В Америке.
– И ты американец?
– Именно.
Татьяна потеряла дар речи. В ушах громом отдавался стук сердца. Она вынудила себя закрыть рот и выпрямиться.
– Смеешься? Я, конечно, дурочка, но не настолько.
– Не смеюсь, – покачал головой Александр.
– Знаешь, почему я тебе не верю?
– Знаю. Считаешь, что такого не бывает.
– Совершенно верно, не бывает.
– Коммунальные квартиры оказались огромным разочарованием, – вздохнул Александр. – Мы… то есть отец питал такие надежды на новую жизнь, а оказалось, что здесь нет даже душа.
– Душа?
– Не важно. Горячей воды. Мы даже не смогли принять ванну в той гостинице, где остановились. А у вас есть горячая вода?
– Конечно нет! Мы кипятим воду на плите и разбавляем холодной. А каждую субботу ходим в баню, как все в Ленинграде.
– В Ленинграде, Москве, Киеве, во всем Советском Союзе, – кивнул Александр.
– Нам повезло: в маленьких городах и водопровода нет. Деда рассказывал.
– Верно. Мы долго не могли привыкнуть к общим туалетам, но все же как-то приспособились. Приходилось готовить на дровах и воображать себя семейством Инголлов.
– А кто это?
– Семья Инголлов жила на американском Западе в конце девятнадцатого века. Но мой отец был социалистом и хотел жить там, где строят новую жизнь. Я как-то иронично заметил отцу, что это куда лучше, чем Массачусетс. Он ответил, что социализма без борьбы не построишь. Думаю, тогда он искренне в это верил.
– Когда вы приехали?
– В тридцатом, как раз после биржевого краха в двадцать девятом, – начал было объяснять Александр, но взглянул на ее непонимающее лицо и вздохнул. – Не важно. Мне было одиннадцать. И я вовсе не хотел покидать Баррингтон.
– О нет, – прошептала Татьяна.
– Но мы быстро отрезвели, когда пришлось возиться с примусами, нюхать вонь из туалета, умываться холодной водой. Мать начала пить. Почему нет? Пили все.
– Да, – кивнула Татьяна. Водка в доме не переводилась. Отец пил.
– А если туалет был занят соседями по квартире, мать выходила в парк и шла в общественный туалет, обычную выгребную яму, с деревянным помостом и дыркой в нем.
Он брезгливо передернулся, и Татьяна тоже вздрогнула, несмотря на теплый вечер. Она погладила Александра по плечу и, поскольку тот не отодвинулся, не отняла руки.
– По субботам, – продолжал Александр, – мы с отцом, как и твоя семья, шли в баню и по два часа ждали в очередях. Мать ходила туда по пятницам, жалея, я думаю, что не родила дочь. Тогда она не была бы так одинока и не страдала бы так сильно.
– А за тебя она не переживала?
– Еще как! Сначала все было ничего, но с годами я стал обвинять их в том, что испортили мне жизнь. Тогда мы жили в Москве. Семьдесят идеалистов, и не просто идеалистов, а идеалистов с женами и детьми, обитали в таких же коммуналках. Три туалета и три маленькие кухни на длинный коридор.
Татьяна только плечами пожала.
– Как ты это выдерживаешь?
Она немного подумала:
– В нашей квартире только двадцать пять человек, но… что я могу сказать? На даче куда лучше. Свежие помидоры, огурцы и утренний воздух, такой душистый! Пахнет чистотой.
– Да! – воскликнул Александр, едва она произнесла магическое слово «чистота».
– И, – добавила она, – так хорошо иногда побыть одной. Получить хотя бы немного…
Она запнулась, пытаясь найти подходящее слово.
Александр вытянул ноги и полуобернулся к Татьяне, пристально глядя ей в глаза.
– Ты понимаешь, о чем я? – выпалила она.
Он кивнул.
– Как по-твоему, что теперь будет?
– Дела не слишком хороши, Таня. Вероятно, кое-кто, особенно на Украине, надеется, что с приходом фашистов станет легче. Но Гитлер в два счета развеет эти иллюзии. Как развеял их в Австрии, Чехии и Польше. В любом случае, чем бы ни кончилась война, вряд ли для нас что-то изменится. Кстати, кого-то из твоих знакомых… забрали?
Татьяна крепче вцепилась в его плечо. Она не любила говорить на подобные темы. Это немного ее пугало.
– Я слышала, что одного из папиных сослуживцев арестовали. Несколько лет назад исчезли жилец с дочерью, а их комнату отдали Сарковым.
Она не сказала, что отец считал Сарковых сотрудниками НКВД.
– Вот и со мной случилось нечто подобное, – вздохнул Александр, вынимая папиросу. – Но я не могу не думать о своих родителях, которые приехали сюда с такими надеждами и верой, впоследствии жестоко растоптанными! Не возражаешь, если я закурю?
– Ничуть, – кивнула Татьяна. До чего же тяжело оторвать взгляд от его лица! – Должно быть, в Америке жизнь была нелегкая, если твой отец мог бросить родину?
Александр молчал, пока не докурил папиросу до мундштука.
– Ошибаешься. Коммунизм в Америке двадцатых, так называемое Красное десятилетие, был весьма моден среди богатых.
Отец Александра, Гарольд Баррингтон, хотел, чтобы сын вступил в Союз коммунистической молодежи – юные пионеры Америки, едва тому исполнилось десять. Он сказал, что союз нуждается в поддержке и новых членах, поскольку мало кто выражал желание в него вступить. Александр тоже отказался. Он уже был в младшем отряде бойскаутов и не собирался ничего менять.
Баррингтон был маленьким городком в восточном Массачусетсе, названном в честь Баррингтонов, живших здесь со времен Бенджамина Франклина. Основатель рода сражался в Войне за независимость. В девятнадцатом веке четверо Баррингтонов были мэрами, а трое предков Александра погибли в Гражданской войне.
Отец Александра хотел оставить свой след. Идти собственным путем. Мать, Джина, приехавшая из Италии в восемнадцать лет, чтобы приобщиться к американскому образу жизни, осуществила свою мечту, когда изменила имя на Джейн и через год вышла за Гарольда Баррингтона. Ради этого она постаралась забыть о семье, оставшейся в Италии.
Сначала Джейн и Гарольд считались радикалами, потом – социал-демократами и, наконец, вступили в Коммунистическую партию. Тогда в их стране это было позволено, и они восприняли идеи коммунизма всем сердцем. Современная, прогрессивная женщина, Джейн Баррингтон не хотела иметь детей. И Маргарет Санже, основательница движения за планирование семьи, считала, что Джейн совершенно права. На двенадцатом году супружеской жизни она решила, что дети все же не помешают. После пяти выкидышей на свет появился единственный сын, Александр. Тогда ей было тридцать пять. А Гарольду – тридцать семь.
Александр жил и дышал коммунистической доктриной с того момента, когда стал достаточно взрослым, чтобы понимать родной язык. В уюте и комфорте родного дома, где всегда было тепло и светло, Александр с легкостью произносил слова «пролетариат», «равенство», «манифест», «ленинизм», даже не понимая их значения.
Когда ему исполнилось одиннадцать, родители решили претворить идеи в жизнь. Гарольд постоянно попадал в участок за организацию так называемых мирных демонстраций на улицах Бостона. Наконец он отправился в Американский союз гражданских свобод и попросил помочь ему получить убежище в СССР. Для этого он был готов добровольно отказаться от американского гражданства и перебраться в Советский Союз, где надеялся обрести единомышленников. Бесклассовое общество, где нет безработных. Где не существует предрассудков. Где религия отделена от государства. Последнее не слишком радовало Баррингтонов, но они считали себя прогрессивно мыслящими людьми, согласными отказаться от Бога, чтобы помочь строить социализм.
Гарольд и Джейн сдали свои паспорта и прибыли в Москву. На первых порах их встречали и принимали как королевских особ. Казалось, один только Александр замечал омерзительно грязные туалеты, отсутствие мыла, нахальных беспризорников, одетых в лохмотья и часами дожидавшихся возможности стащить объедки из ресторана. Пьяные драки в пивных, куда Гарольд брал иногда Александра, вызывали в мальчике такое отвращение, что он перестал туда ходить. Ему все меньше и меньше хотелось бывать вместе с отцом.
Однако в гостинице с постоянным проживанием их всячески ублажали. Впрочем, как и приезжих из Англии, Италии и Германии. Гарольд и Джейн получили советские паспорта, оборвав тем самым последние связи с Америкой. Александр, как несовершеннолетний, должен был получить паспорт только в шестнадцать, вместе с припиской в военкомате.
Александр пошел в школу, выучил русский, обзавелся друзьями. Он медленно свыкался с новой жизнью, когда Баррингтонам объявили, что отныне придется выселиться из бесплатной гостиницы и самим о себе заботиться. Советское правительство больше не могло их содержать.
Беда в том, что Баррингтоны не смогли найти жилья в Москве. Пришлось перебраться в Ленинград, где после долгих поисков они отыскали две комнаты в ветхом здании на правом берегу Невы. Гарольд нашел работу на Ижорском заводе, Джейн стала пить. Александр все больше уходил в себя и учился с каким-то исступлением.
Все кончилось в мае тридцать шестого, когда Александру исполнилось семнадцать.
Джейн и Гарольд Баррингтоны были арестованы самым неожиданным… и самым обычным образом. Как-то Джейн не вернулась домой с рынка. Гарольд попытался было разыскать хотя бы сына, но перед этим они сильно поссорились, и он не видел Александра вот уже двое суток.
Через четыре дня после исчезновения жены, в три часа ночи, в дверь тихо постучали.
К сожалению, Гарольд не знал, что за Александром уже приходили сотрудники НКВД.
В Большом доме Джейн допрашивал некий Леонид Слоенко.
– Интересные вещи вы рассказываете, гражданка Баррингтон, – посмеивался он. – Не хотите знать, откуда мне все известно?
– Но мы с вами до этого дня не встречались, – пыталась она возразить.
– Таких, как вы, я повидал немало.
«Неужели? Неужели так много американцев эмигрируют сюда?»
– Тысячи, – подтвердил он, словно подслушал ее мысли. – И все хотят жить свободной жизнью, избавиться от капиталистического ига. Вам давно пора отбросить свои буржуазные воззрения и взглянуть на происходящее с точки зрения новой советской женщины.
– Разве я не сделала этого? Не отказалась от своего дома, работы, друзей, прошлой жизни? А вы меня предали.
– Каким же это образом? Тем, что накормили? Одели? Дали вам работу? Жилье?
– В таком случае почему я здесь? – выпалила Джейн.
– Потому что это вы предали нас. Нас, кто пытается трудиться на благо всего человечества! Стереть с лица земли бедность и нищету! Кто, как не вы, всего несколько недель назад посетили американское посольство в Москве? Забыли, как клялись в преданности Советскому Союзу? Работали в Народном фронте? Отказались от американского гражданства? Больше вы не американская гражданка, и им все равно, что с вами будет.
Слоенко рассмеялся.
– До чего же вы самонадеянны! Бежите из своих стран, обличаете правительства, обычаи, образ жизни, но при первых же затруднениях проситесь обратно! Ну так вот, американцам нет до вас дела! Отныне ты и твой сын – советские люди, и мы будем поступать с вами по советским законам!
Все это было чистой правдой. Две недели назад Джейн и Александр ездили в Москву, в американское посольство. Должно быть, за ними велось постоянное наблюдение. Прием, оказанный в посольстве, был, мягко говоря, прохладный. Америку не интересовала их судьба.
– За нами следили? – выпалила она.
– А ты как думаешь? И мы оказались правы: ты себя выдала. Теперь тебя будут судить за измену по пятьдесят восьмой статье. Знаешь, что тебя ждет?
– Знаю, – кивнула Джейн. – Скорее бы!
– Ну, зачем спешить? – протянул Слоенко.
Джейн уставилась на него. Высокий, представительный, сильный… Что она против него?
– Порвала со своей страной и предала ту, которая вас приютила. Говорят, вы, Баррингтоны, неплохо жили, пока разом со всем не покончили. Явились сюда. Что ж, мы встретили вас, как дорогих гостей, хотя были убеждены, что все вы шпионы. Да, мы наблюдали за вами. Необходимая предосторожность. Мы помогли вам встать на ноги, обещали, что позаботимся о вас, и за это требовали только беззаветной преданности делу социализма. Как от всех советских людей. Так сказал товарищ Сталин. А ты приползла в посольство, потому что снова решилась бежать. Как в свое время из Америки. А они от тебя отказались. И что теперь? Куда пойдешь? Что будешь делать? Не нужна ты ни нам, ни им. Показала, что недостойна доверия.
– Теперь только смерть, – спокойно кивнула Джейн. – А что будет с сыном? Умоляю, пощадите его. Он еще мальчик. И не отказывался от американского гражданства.
– Почему же? Отказался, когда получил приписное свидетельство и стал советским гражданином.
– Но он не вел подрывной деятельности в Америке. Не вступал в коммунистическую партию. Прошу вас…
– Да он самый опасный из вас, – перебил Слоенко.
Джейн увидела мужа всего один раз, последний, прежде чем появиться перед так называемой тройкой. Ей вынесли приговор и почти немедленно потащили на расстрел.
* * *
Гарольда арестовали через несколько дней. Да, все это время он тревожился за сына. Но отчаяние перевешивало. Отчаяние, вызванное сознанием того, что его идеи, надежды и мечты потерпели полный крах.
Он уже бывал в тюрьмах и раньше. Очередное заключение не слишком его волновало. Попасть в тюрьму за убеждения было чем-то вроде почетного знака, и в Америке он носил этот знак гордо и напоказ.
– Я сидел в лучших массачусетских тюрьмах, – говаривал он. – Никто в Новой Англии не пострадал за веру больше меня.
Он и до сих пор был убежден, что социализм строится не так быстро и успешно только потому, что это Россия. В Америке все было бы иначе. Только там можно добиться наступления коммунизма. Ах, если бы он мог принести свои идеи домой!
Домой.
Неужели он все еще думает об Америке как о родном доме?
В Советском Союзе жилось неплохо, но это не его дом, и русские это знали. И как бы он ни отказывался этому верить, они больше не собирались его защищать. Теперь он был врагом народа. Что ж, их можно понять.
Гарольд презирал Америку. За пустоту, фальшивую мораль, индивидуализм. Только идиоты могут поверить в тамошнюю демократию. Но теперь, сидя в сырой камере, он больше всего на свете хотел отправить мальчика в эту Америку любой ценой, как бы велика она ни была.
Советский Союз не мог спасти Александра. Только Америка.
Что он сделал со своим сыном? Какую жизнь ему устроил?
Гарольд уже не помнил, за что боролся. Перед глазами стояло восхищенное лицо Александра, смотревшего на отца, который субботним днем двадцать седьмого года стоял на трибуне в Гринвиче, штат Коннектикут, выкрикивая лозунги.
Кто этот мальчик, которого он назвал Александром?
Гарольд не знал. Он нашел свой путь, но как парень найдет свой в стране, которой не нужен?
Все, чего хотел Гарольд в течение бесконечных допросов, отрицаний, просьб, уговоров, – увидеть перед смертью сына. Он взывал к человечности Слоенко. Но тот смеялся:
– Человечность не имеет ничего общего с построением социализма. Для этого требуются дисциплина и некоторая беспристрастность.
– Не беспристрастность, а жестокость, – возразил Гарольд.
– Кстати, сына ты не увидишь. Он уже мертв, – бросил Слоенко.
Татьяна молча гладила Александра по руке.
– Мне так жаль, – прошептала она наконец, отчаянно желая коснуться его лица, но не смея. – Александр, ты слышишь? Мне так жаль!
– Слышу. Все в порядке, Таня, – уверил он, вставая. – Моих родителей уже не вернешь, но я все еще жив. Это уже что-то.
Она никак не могла заставить себя подняться.
– Александр, подожди, подожди! Как ты превратился из Баррингтона в Белова? И что случилось с отцом? Ты больше не увидел родителей?
Александр взглянул на часы.
– Куда только уходит время, когда я с тобой? – пробормотал он. – Нужно бежать. Оставим рассказ до другого дня.
Он сжал ее руку и поднял со скамьи. На душе у девушки стало чуть легче. Значит, они снова встретятся? Они медленно вышли из парка.
– А Даше ты рассказывал? – спросила Татьяна.
– Никогда, – ответил он, не глядя на нее.
– Я рада, что ты рассказал мне.
– И я тоже.
– Обещай, что когда-нибудь доскажешь остальное!
– Когда-нибудь.
– Просто поверить не могу, что ты американец! Я до сих пор не знала ни одного! – покраснев, выпалила Татьяна.
Он нагнулся и, едва прикасаясь губами, поцеловал ее в щеку.
– Поосторожнее на улицах, – бросил ей вслед Александр.
Татьяна, стараясь не обращать внимания на ноющее сердце, кивнула и посмотрела ему вслед. Он понуро брел по тротуару. Что-то похожее на отчаяние охватило ее.
Что, если он обернется и увидит ее? Вот уж, подумает, дурочка нашлась!
Но прежде чем она успела опомниться, Александр в самом деле обернулся. Пойманная на месте преступления, она попыталась было убежать, только ноги не слушались. Он помахал ей рукой. До чего же стыдно!
Жаль, что у нее ни на что не хватает храбрости! А что, если попробовать сейчас?
Она подняла руку и махнула в ответ.
4
Сестру она нашла на крыше. В каждом доме уже готовились к воздушным налетам: расчистили крыши, составили график дежурств, обложили края мешками с песком, подняли наверх ведра с водой. Татьяне хотелось сесть рядом с Дашей, но она не решилась.
Даша болтала с двумя младшими братьями Игленко, Антоном и Кириллом. Завидев Татьяну, она поднялась:
– Мне нужно идти. Справитесь без меня?
– Конечно! Антон меня защитит! – заверила Татьяна. Антон был ее ближайшим другом.
Даша легонько коснулась волос сестры:
– Не сиди здесь слишком долго. Устала? Что-то ты поздно. Говорила же тебе, Кировский слишком далеко отсюда! Нет чтобы попроситься на работу к отцу. Была бы дома через четверть часа.
– Не волнуйся, справлюсь, – с вымученной улыбкой пробормотала Татьяна.
После ухода Даши Антон попытался развеселить Татьяну, но она не хотела ни с кем говорить. Подумать бы спокойно хоть минуту, час или год. Разобраться в своих чувствах.
Наконец она сдалась, и они стали играть. Татьяна закрывала ладонями глаза, Антон кружил ее, внезапно останавливая, а она должна была показывать в направлении Финляндии. В направлении Краснодара. В какой стороне Урал? В какой Америка?
Потом настала очередь Татьяны кружить Антона.
Наигравшись, они подсчитали очки. Победитель должен был попрыгать. Но Татьяна прыгать не стала, а вместо этого тяжело уселась на лист железа. Из головы не шли Александр и Америка.
Антон, тощий белобрысый мальчишка, дернул ее за волосы:
– Что нос повесила? Здорово!
– Что именно? – удивилась она.
– Еще два года, и меня заберут в армию. Петька ушел вчера.
– Куда ушел?
– На фронт, – засмеялся он. – Война началась, забыла?
– Не забыла. От Володи ничего не было?
– Нет. Жаль, что мы с Кириллом тоже не уехали в лагерь. Кирилл ждет не дождется, когда ему исполнится семнадцать. Все твердит, что теперь и семнадцатилетних возьмут на фронт.
– Наверное, – вяло обронила Татьяна, вставая. – Скажи маме, пусть зайдет. Угощу ее шоколадом.
Она спустилась вниз. Дед с бабкой тихо читали на диване при свете маленькой лампы. Она втиснулась между ними, только что не сев к ним на колени.
– Что с тобой, детка? – спросил дед. – Не бойся.
– Я и не боюсь, просто запуталась.
Да и поговорить ей не с кем.
– Из-за войны?
Татьяна нахмурилась. Рассказать им невозможно. Она спросила:
– Деда, ты всегда говорил мне: «Таня, у тебя так много впереди. Наберись терпения». Ты и сейчас так думаешь?
Дед помолчал, но она и без того знала ответ.
– Ох, деда, – жалобно протянула она.
– Ох, Таня, – отозвался он, обнимая ее за плечи. – За одну ночь все изменилось.
– Похоже, что так, – согласилась Татьяна.
– Может, тебе следует быть менее терпеливой?
– Я тоже так считаю. Боюсь, терпению придается слишком большое значение.
– Но это все же добродетель, причем крайне необходимая. Вспомни три вопроса, которые я советовал задавать себе, если хочешь знать, кто ты.
Зря это он. Сегодня Татьяне нет дела ни до каких вопросов.
– Деда, вся добродетельность в нашей семье досталась тебе, – едва заметно улыбнулась она. – Остальные явно обделены.
– Это все, что у меня есть, – вздохнул дед, качая седой головой.
Татьяна легла, думая об Александре. Он не просто поведал ей свою жизнь, а утопил с головой в беспощадной действительности, как утопал сам. Слушая его, Татьяна затаила дыхание. Рот оставался чуть приоткрытым, чтобы Александр смог вдохнуть свою печаль в ее легкие. Он нуждался в ком-то, способном разделить с ним бремя жизни.
Нуждался в ней.
Татьяна надеялась, что готова к испытаниям.
Она не хотела думать о Даше.
5
В среду утром, по пути на завод, Татьяна увидела пожарных, устанавливавших кадки с водой и песком, и новые гидранты. Неужели ожидаются пожары? Значит, бомбы сожгут Ленинград?
Представить невозможно. Так же невероятно, как существование Америки.
Смольный старательно окутывали маскировочной сетью, выкрашенной зеленым, коричневым и серым. Что будут делать рабочие с объектами, которые труднее прикрыть, но и распознать с воздуха тоже нелегко: шпилем Адмиралтейства, Исаакиевским собором? Пока что они сияли в своей первозданной красе.
Перед уходом с работы Татьяна старательно вымыла руки и лицо, долго расчесывала волосы, пока они не заблестели. Утром она надела цветастую юбку и белую блузку с короткими рукавами и белыми пуговичками и сейчас, глядя на себя в зеркало, никак не могла решить, на сколько лет выглядит. Двенадцать? Тринадцать? Ах, все равно. Только бы он дождался!
Она поспешила на остановку. Там уже стоял Александр.
– Мне нравятся твои волосы, Таня, – улыбнулся он.
– Спасибо, – пробормотала она. – Жаль, что от меня несет смазкой и бензином.
– Только не говори, что опять делала бомбы! – шутливо закатил он глаза.
Она засмеялась.
Посмотрев на огромную толпу, потом друг на друга, они в один голос объявили:
– Трамвай!
– По крайней мере у нас есть работа! – беспечно заметила Татьяна. – В «Правде» пишут, что в Америке полно безработных.
– Не будем об этом, – отмахнулся Александр. – Я принес тебе подарок. – Он вручил ей пакет в оберточной бумаге. – Правда, твой день рождения прошел, но я не успел до сегодняшнего дня…
– Что это? – с искренним удивлением спросила она, беря у него пакет. Горло у нее перехватило.
– В Америке есть такой обычай, – шепнул он, – получая подарки, ты разворачиваешь их и благодаришь.
Татьяна нервно поглядела на сверток:
– Спасибо.
Она не привыкла к подаркам, да еще обернутым, пусть и в грубую бумагу!
– Нет. Сначала разверни. Потом благодари.
– Просто снять бумагу? – улыбнулась она.
– Нет. Сорвать.
– И что?
– Выбросить.
– Весь подарок или только бумагу?
– Только бумагу, – медленно ответил он.
– Если так, зачем было заворачивать?
– Ты посмотришь, что там? – не выдержал Александр.
Татьяна нетерпеливо сорвала бумагу. Внутри оказались книги: увесистый сборник Пушкина под названием «“Медный всадник” и другие поэмы» и два томика поменьше: один – автора, о котором она никогда не слышала, Джона Стюарта Милля, «On Liberty»[3]3
«О свободе» (англ.).
[Закрыть], на английском, другой – англо-русский словарь.
– Англо-русский? – усмехнулась Татьяна. – Вряд ли он мне поможет. Я не говорю по-английски. Это твой? Еще из дома?
– Да. И без него ты не сможешь читать Милля.
– Огромное тебе спасибо за все.
– «Медный всадник» принадлежал моей матери. Она отдала мне его за несколько недель до того, как за ней пришли.
Татьяна не знала, что ответить.
– Я люблю Пушкина, – прошептала она наконец. – Ты знаешь, что написал о нем поэт Майков?
Александр покачал головой.
Завороженная его глазами, Татьяна пыталась припомнить строчки.
– Он сказал… постой-ка…
Нездешними мне кажутся их звуки… как бы влиясь в его бессмертный стих… Земное все – восторги, страсти, муки – в небесное преобразилось в них!
– «Земное все – восторги, страсти, муки – в небесное преобразилось в них», – повторил Александр.
Татьяна всмотрелась вдаль. Где этот трамвай?
– А ты сам читал когда-нибудь Пушкина? – спросила она едва слышно.
– Сам я читал Пушкина, – кивнул он, отбирая у нее бумагу и отшвыривая в сторону. – «Медный всадник» – моя любимая поэма.
– Моя тоже! – выпалила Татьяна, изумленно уставясь на него. – «Была ужасная пора, об ней свежо воспоминанье… Об ней, друзья мои, для вас начну свое повествованье. Печален будет мой рассказ».
– Татьяна, ты знаешь наизусть всю поэму? Как истинно русская девушка!
– Я и есть истинно русская девушка.
Подкатил трамвай.
Они вышли у Русского музея.
– Хочешь немного пройтись? – спросил Александр.
Татьяна не могла сказать «нет», даже если бы очень хотела. Даже если бы хотела.
Они направились к Марсову полю.
– Ты вообще на службе или нет? Услал Дмитрия в Карелию, а сам ничего не делаешь?
– А сам остался, – ухмыльнулся Александр. – Набираю и обучаю ополченцев, с семи утра до шести вечера. Да еще дежурю с десяти до полуночи.
Он осекся. Татьяна поняла: именно в эти часы Даша, должно быть, приходила к нему.
– Поэтому у меня есть немного свободного времени, – быстро докончил Александр. – Правда, думаю, долго это не продлится. Но и на фронт меня не заберут. Я служу в Ленинградском гарнизоне и обязан оборонять город. Тут мой пост. Когда на фронте не будет хватать солдат, пошлют и меня.
Но тогда ей не будет хватать его!
– Куда мы идем?
– В Летний сад. Но подожди…
Александр остановился недалеко от казарм. На другой стороне улицы, вдоль Марсова поля, тянулись скамьи.
– Посиди, а я пойду раздобуду что-нибудь на ужин.
– Ужин?
– Да, в честь твоего дня рождения. Именинный ужин. Хлеб с мясом, а может, и икра. Как все истинно русские девушки, ты ведь любишь икру, верно?
– М-м-м, – протянула она, – а как насчет спичек? – Татьяна боялась заходить слишком далеко: что, если он обидится? – Вдруг мне понадобятся спички?
– Тогда что-нибудь придумаем, – пообещал Александр. – Подожди на скамейке, я сейчас вернусь.
Она перешла улицу и с блаженным вздохом опустилась на скамью. Но тут же встрепенулась, пригладила волосы, сунула руку в парусиновую сумку и нежно погладила подаренные книги. Голова сладко закружилась…
Что она делает? Должно быть, от усталости уже ничего не соображает! Она не имеет никаких прав на Александра! Они не должны быть вместе. А Даша? Что, если Даша спросит, где она была? У Татьяны язык не повернется ей ответить!
Татьяна решительно встала и уже успела отойти на несколько шагов, когда услышала тревожный голос Александра:
– Таня!
Он, задыхаясь, подбежал к ней с двумя бумажными пакетами в руках.
– Куда это ты собралась?
Ей не пришлось ничего объяснять: он увидел ее лицо.
– Таня, – горячо выпалил он, – даю слово, я просто хотел накормить тебя и отправить домой! Договорились?
Переложив пакеты в одну руку, он погладил Татьяну по голове.
– Нужно же отпраздновать твой день рождения! Пойдем.
Но она не могла сдвинуться с места. Неужели Александр тоже сознает, что в их поступке есть что-то нехорошее? Знает, в какой переплет она попала? Какой немыслимый поток чувств обрушился на нее?
Они пересекли Марсово поле и направились к Летнему саду. Поодаль медленно, лениво влекла свои воды Нева, поблескивая в лучах закатного солнца. Даже сейчас, в девятом часу вечера, было совсем еще светло.
Летний сад оказался неудачным выбором: они не могли найти свободной скамьи среди длинных извилистых тропинок, греческих статуй, величественных деревьев, густых, ровно подстриженных кустов.
Татьяна шла, низко опустив голову.
Наконец они отыскали свободное местечко около статуи Сатурна: не слишком приятное зрелище, поскольку Сатурн жадно запихивал крошечного младенца в широко раскрытый рот.
Александр принес четвертинку водки, немного ветчины, белого хлеба, банку черной икры и плитку шоколада. Татьяна вдруг обнаружила, что проголодалась. Александр велел ей съесть всю икру. Она протестовала не слишком рьяно. Прикончив половину банки, она протянула ему остаток.
– Больше не могу.
Запить икру было нечем. Пришлось сделать глоток водки прямо из бутылки. Татьяну передернуло: она ненавидела водку. Но вдруг Александр посчитает ее ребенком?!
Однако Александр заметил, рассмеялся и, взяв у нее бутылку, приложился к горлышку.
– Слушай, тебе совсем не обязательно это пить. Я просто хотел отпраздновать твой день рождения. Жаль, что забыл стаканы.
Ей казалось, что он занимает всю скамью, и его близость волновала и тревожила. Если она выдохнет, часть ее коснется части его. Татьяна была слишком потрясена, чтобы связно мыслить и тем более говорить: бушующий в душе пожар разгорался все сильнее.
– Таня, – мягко спросил Александр, – тебе не нравится еда?
– Нравится, – коротко обронила она и, откашлявшись, поправилась: – То есть очень вкусно, спасибо.
– Хочешь еще водки?
– Нет.
Она поспешно отвела взгляд от его улыбающихся глаз.
– А ты когда-нибудь была по-настоящему пьяна?
– Угу, – кивнула она, по-прежнему не поднимая головы. – Мне тогда было два года. Дотянулась до бутылки и почти всю выпила. Хорошо, бабушка вовремя спохватилась. Но меня все равно пришлось отвезти в больницу.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?