Текст книги "45-я параллель"

Предвечернее время неудержимо накатывалось вместе с гаснущим на горизонте солнечным диском.

Я попыталась остановить поток мыслей, произнести ом-м-м-м-м и внезапно вспомнила, как впервые поняла, что колдовать плохо. В четыре года я услышала легенду о ведьме. Голос матери сливался с шумом осеннего ветра в родном грозненском дворе, где стояли кирпичные многоэтажные дома в виде буквы «П». Потом мама ушла по делам, а я осталась.

Пожелтевший лист тополя притаился у моих ботинок. Схватив его, я закружилась, словно дервиш в неистовой пляске. Я кружилась с такой скоростью, что стала частью вихря и уже не могла остановиться.

«Духи света, духи тьмы, приходите мне служить! – повелела я. А затем на меня снизошла идея, за которую я до сих пор испытываю стыд. Подув на сухой листок, я приказала невидимым помощникам: – Пусть завтра весь двор будет усеян мертвыми голубями!»

Я перестала кружиться, уронила тополиный листик и как ни в чем не бывало побежала играть к подружкам.

На следующее утро наш дом сотрясся от криков соседки Марьям:

– Лена! Лена, ты посмотри, что случилось! Вай, вай! О Аллах!

Мама выбежала во двор в ночной рубашке, босиком, а за ней и остальные жильцы нашего дома.

Я никак не могла понять, отчего взрослые плачут и причитают. Встала с кроватки и вышла следом за матерью.

– Ночью был ураган! – сокрушались соседи. – Вихрь накрыл город! Упали большие деревья!

– Птицы! Птицы! – кричала тетушка Марьям. – Птицы мертвые!

– Какие птицы? – удивилась я, потому что успела позабыть о своей игре в злую волшебницу.

Мама была расстроена:

– Десятки голубей мертвы… Их тела раскидало по дорожкам, у гаражей, на клумбах…

– Это… – я осеклась от ужаса. – Это сделала я! Обещаю, что больше не буду колдовать!

– Не мели чушь! Это просто ураган, – строго сказала мама.

Она так и не поверила мне, назвав чистосердечное признание детскими фантазиями. Будь это действительно так, мне бы легче жилось на свете. Теперь, покупая хлеб и подкармливая голубей, каждый раз я пытаюсь вымолить прощение за свою неоправданную жестокость.

Тени от желтоглазых фонарей легли на дорогу, и мы проехали очередной блокпост, чтобы оказаться в Ставрополе, в частном доме, который заранее взяли в аренду на Пятачке.

Ставропольский Пятачок – это место в районе Нижнего рынка, там маклеры и зазывалы предлагают аренду и продажу жилья.

Внутри съемного дома мы ни разу не были. Внесли оплату за два месяца и получили ключ от старого амбарного замка.

– Там тепло? – спросила я хозяйку.

Хозяйка, крупная женщина лет пятидесяти, ответила скороговоркой:

– Пол бетонный. Печка есть. Не пропадете.

У нее не нашлось времени показать жилище изнутри.

Я помнила, что дом находится в районе Нижнего рынка, недалеко от магазинчиков, торгующих алкоголем, и гостиницы «Интурист». Жилье в этих местах походило на бараки для заключенных Гулага. Некоторым частным домикам стукнуло несколько веков, и наверняка в каждом из них жил домовой. Радовало, что от восьми соседних строений нас отделяла сетка, а рядом с арендованным домом росла разлапистая ель. Ее можно было украсить под Новый год.

– Скоро приедем! – радовалась мама.

– Дай Аллах! – вздохнул Асхаб.

– Оставайся ночевать, – предложила она.

– Неудобно, – смутился наш водитель.

– Я бабушка. Куда в ночь поедешь? Завтра мы тебя проводим до Буденновска.

Последняя фраза Асхаба обнадежила. Он переспросил:

– Точно проводите? Увидят, что чеченец, схватят. Родные даже труп не найдут… Война превратила многих в зверей. Здесь, на территории русских, я беззащитен.

– Приедем, макароны отварим! Есть консервы. – Мама была поглощена незатейливыми мыслями о вкусном ужине.

Небо почернело, стало тяжелым, как подошва сапога. Я размышляла над книгой, прочитанной во Вторую чеченскую: кто могущественней – человек или его тень?

Однажды я отправилась искать еду в развалины многоэтажки. Стены дома были пробиты насквозь и образовали своеобразные «коридоры» на уцелевших этажах. Осторожно, стараясь не наступить на серебристую нить растяжки, я блуждала внутри.

Вспоминала, как в двенадцать лет влюбилась в соседского мальчишку по имени Эрик. Я не могла признаться ему в чувствах и жалела, что у меня не было ни одной его фотографии… Семья Эрика сумела спастись из Грозного, а их квартиру в годы смуты захватили чеченцы. Они, странное дело, не выбросили чужие фотографии, словно хотели знать, у кого отобрали жилье.

В тот день я нашла фотографию Эрика и прикрепила ее к страницам дневника, как цветок войны, сорванный на руинах.

В разбитых домах всегда было полезное: лекарства, бинты, крупа или мука. Меня привлекали книги. Пролистывая их, я узнала, что многие жители в городе промышляли черной магией. А когда ввели шариат, каждый лицемер бил себя в грудь и кричал об истинном исламе…

Книгу по магии где-то обнаружила мама.

– Иди-ка сюда! – позвала она.

Ни тон ее голоса, ни сама книга не вызвали у меня приятных эмоций.

– Э, нет, – сказала мама, увидев, что я попятилась к двери. – Живо подошла!

Дети на Кавказе безукоризненно подчиняются взрослым. Это наша отличительная черта.

Предчувствуя, что сейчас в меня полетит домашняя утварь, я по чеченскому обычаю склонила голову.

– Я нашла заговор. Ты прочитаешь его!

– Ни за что! Это грех!

– Бог простит! Ты не можешь ослушаться мать, а то прокляну.

Надо сказать, что проклинала она меня частенько. Война сделала женщину, данную мне в матери, жесткой и властной, не принимающей отрицательные ответы.

– Идешь и читаешь! – приказала она. – Никто в жизни мне не перечил, и тебе не позволю!

Грузная, в халате и платке, мама сама походила на ведьму, про которую любила рассказывать.

Я подчинилась, как принято на Кавказе, когда старшие что-то велят младшим: выйти замуж за незнакомого человека, жениться на девушке, которую видели и одобрили только старики рода, зарезать барана или что-то еще.

Мама сунула мне книгу. Прочитав на обложке имя автора, я успокоилась: это выдумщик, желающий заработать, подумалось мне. Если произнести заговор, не случится ровным счетом ничего. Суть состояла в следующем: нужно было остаться одному; затем в полдень встать таким образом, чтобы видеть свою тень, и попросить ее об услуге.

– Прошу тебя, – сказала я тени, – устрой так, чтобы мы уехали отсюда!

Когда все было кончено, я отправилась домой, зашвырнув книжку в ближайшие кусты.

– Начитала?! – строго спросила мама, карауля меня у подъезда, где массивное бревно подпирало плиту, съехавшую со второго этажа.

– Да, – ответила я. – Но больше не буду! Книжку выбросила, потому что гадание и заговоры это – харам![2]2
  По-арабски – грех.


[Закрыть]

– Тьфу на тебя! – разозлилась мама, но не стала скандалить: все-таки я выполнила ее задание.

С тех пор прошло два года, и у нас появилась возможность уехать.

– Ставрополь! Ставрополь! – Время вернуло меня в салон «газели». Мама повеселела, несмотря на то, что впереди стояли военные и проверяли грузовые машины.

Нас пропустили достаточно быстро, и, въезжая в город, мы попали под фейерверк. Ночное небо озарилось яркими павлиньими хвостами.

– Видишь, – сказала мама, – это знак! Мы будем жить хорошо! Все наладится!

Я промолчала: меня не восхищал фейерверк, я не могла слышать хлопки и взрывы, от всего этого холодели руки и бешено стучало сердце. Так что для меня это были недобрые знаки.

Мама же, наоборот, любила пальбу.

Мы ехали по оживленным улицам чужого города, и я пыталась разглядеть лица людей, угадать, как им живется здесь, в русском мире.

Асхаб оказался опытным водителем. Он быстро отыскал наше новое жилище, и мы после долгой дороги начали перетаскивать внутрь свой нехитрый скарб.

Рассматривать дом было некогда. Все устали. Да и что увидишь при свете лампочки Ильича?

В стене мы обнаружили газовую горелку и дымоход. Это довольно опасный старый метод, чтобы протопить дом. Асхаб помог открыть вентиль, иначе бы мы сразу замерзли. Печка в стене гудела, рычала и нагревалась.

Рассчитавшись с водителем и поев макароны, мы легли спать. Я и мама в одной комнатке на раскладушке, а водитель расположился в восьмиметровой спаленке на сундуке, который, как успела предупредить хозяйка, принадлежал ее предкам с восемнадцатого века.

Новое утро показалось мне суматошным. Маленькие оконца с прогнившими деревянными рамами и облупившейся краской перекосило от старости, поэтому помещение не проветривалось. Сквозь ветхие стены внутрь проникали ледяные потоки.

Переодеваться вечером показалось неудобным. Мы с мамой даже платки не сняли. Гость тоже спал в чем приехал. Ходить по дому решили в уличной обуви: экономия на тапочках.

Две комнатки были только частью странного дома, разделенного на разных хозяев. Хозяйка предупредила: «К другим жильцам не суйтесь! Они наркоманы!» Мы не стали знакомиться с теми, кто живет через стену, а выглянули в общий двор. У калитки громко матерился мужик в камуфляжной форме.

Я разогрела воду на газовой плите, а мама принесла вареники с картошкой, прекрасно сохранившиеся на подоконнике, как в холодильнике.

– Вы обещали проводить меня до Буденновска, – напомнил Асхаб за завтраком.

Буденновск – это город, в котором Шамиль Басаев однажды захватил роддом. Намерения, как рассказывали сами боевики, были у них благие: они требовали вывести с чеченской земли российские войска и признать независимость Ичкерии. Их требования никто не выполнил, а про Буденновск газеты написали, что случился теракт. Погибли женщины и новорожденные дети. И выяснилось – купить можно абсолютно все: Шамиль Басаев с вооруженным отрядом на каждом блокпосте раздавал иностранную валюту, чтобы их пропустили! Сколько их, этих блокпостов, было во время войны на Ставрополье, сам черт собьется со счета. Только у Буденновска оказали чеченским боевикам сопротивление. Воюющие за Ичкерию захватили роддом, а до этого хвалились, что дойдут до Москвы.

Асхаб вспоминать этот эпизод опасался. Русским теперь любой чеченец напоминает бородатого Шамиля.

Мы ехали в машине провожать шофера, и каждый думал о своем. Незаметно я задремала, и ко мне пробрались видения из Грозного.

Молодая веселая мама гонялась за мной и кричала: «Иди сюда, ослиная порода!», но я убегала, ловко прыгая через клумбы с лютиками и медуницами.

– Буденновск! – Мамин голос заставил меня открыть глаза. – Нам до Ставрополя несколько часов на автобусах трястись! Здесь выходим!

– Нет, нет! – взмолился Асхаб. – Еще сто километров!

– Мне с дочкой возвращаться…

– Аллахом заклинаю, не бросайте! – Асхаб едва не зарыдал.

Я смертельно хотела спать.

– Ладно! – согласилась мама.

Через два часа мы вышли на маленькой станции. Мама по-кавказскому обычаю обняла Асхаба, пожелав ему удачи.

С неба срывались снежинки, я приобрела в киоске билеты, и автобус повез нас обратно. По прибытии мы купили продукты на Нижнем рынке и, шатаясь от усталости, побрели в съемное жилище. Возле нашей калитки уже крутилась незнакомая пожилая женщина, как оказалось, – соседка.

– Я живу в настоящем доме с фундаментом! – сообщила она. – А вы поселились в бывшей конюшне. Вы знаете, что сняли конюшню? После войны с фашистами ее переделали в жилое помещение, но там все равно холодно…

– Наша фамилия Жеребцовы, – ответила мама.

Соседка захохотала.

– Тогда все в порядке, вам по адресу! – отсмеявшись, сказала она и представилась: – Меня зовут Клавдия Петровна. Я бывший педагог, сейчас на пенсии.

Клавдия Петровна перешла на шепот.

– Видите тот домик и другой… чуть поодаль? – спросила она и, не дожидаясь нашего ответа, добавила: – Рядом с вами живет рецидивист, его весь двор боится, здесь обитает милиционер, он воевал в Чечне и повредился рассудком, а там притон: проститутки у себя мафию принимают.

– Хозяйка жилья сказала, что у нас за стенкой наркоманы, – вставила я.

Клавдия Петровна махнула рукой:

– Это безобидные алкаши! Могут только деньги отобрать или отжать телефон! Не бойтесь, они не убийцы. А вот те три домика нехорошие. Я вас предупредила.

Пенсионерка проворно шмыгнула в свою дверь.

Выпив чай с бутербродами, я открыла тетрадь и написала следующее:

Привет, Дневник!

Похоже, мы упали на самое дно, поселившись в нищенском квартале. Это место, где обитают отбросы общества.

Другое жилье нам снять не по карману. В двух крошечных комнатках, бывших некогда частью конюшни, стоят старые железные кровати (начало ХХ века) и такой же по возрасту шкаф. Маленькие окна-клетки, сквозь которые едва видно небо, не открываются. Отопление в жилье газо-печное, т. е. это газовая трубка в стене. Никаких батарей. Пол представляет собой тонкий слой бетона, разлитого на землю. Нет фундамента. Подвесной ретроабажур из оранжевой ткани давно распробовала моль.

Снять квартиру с ванной и нормальным отоплением намного дороже.

Здесь нет горячей воды. Миниатюрный нагреватель – сплошная бутафория.

Как мы выберемся из этой переделки?

П.

На улице разыгралась метель. Вечнозеленые ели, украшающие собой дворик, примерили белоснежные наряды. Если смотреть из окон бывшей конюшни, стоя у ветхой стены, видно, как облака несутся по небу, словно волны. Облака прятали от нас звезды, видавшие историю Кавказа.

Ставрополь был основан в 1777 году по приказу Екатерины II, прозванной в народе Великой. Город служил одной из десяти крепостей Азово-Моздокской оборонительной линии, созданной для охраны южных границ Российской империи. Вначале крепость представляла собой неправильный многоугольник, разбросанный на холмах. Мой Грозный находится в низине, среди синих гор, словно в чашке, оттого туда редко проникает ветер. Ставрополь окутывают трескучие морозы.

В городе три района – Ленинский, Октябрьский и Промышленный. Однако ставропольцы практически не используют эти названия, заменив их неформальными: «204-й квартал», «Чапаевка», «Ташла», Северо-западный и Юго-западный районы.

Я смотрела на плывущие облака и вспоминала сон. Мы верим: все, что привидится на рассвете, перед утренней молитвой, является божьим промыслом. Незнакомец в расшитом камзоле и фетровой треуголке пришел в наш съемный домик-конюшню и сказал:

– Ты меня совсем не помнишь?

– Нет, – ответила я.

– Тебе не нужны эти книги!

Он указал рукой на дряхлые книжные полки, пережившие с нами все чеченские войны. На полках стояли учебники по географии, художественная литература и познавательные книги о Тибете. Коран соседствовал с «Раковым корпусом» Солженицына.

– Кто ты? – удивилась я.

– Меня называют Капитаном или межгалактическим демоном.

– Забирай все, что хочешь, но эту книгу я тебе не отдам! – Я показала на Коран.

– А я заберу! – вскричал дерзкий капитан и хищно схватил книгу с арабской вязью.

Я вцепилась в Коран с другой стороны:

– Попробуй!

Мы начали бороться, вырывать друг у друга ниспосланное пророку Магомеду писание.

В какой-то момент я выхватила Коран, а межгалактический демон остался ни с чем. Таинственный гость угрожающе замахал руками, но не осмелился приблизиться и растворился в ночи.

На протяжении долгих веков территория Ставропольского края была своеобразным перекрестком цивилизаций. С древности народы, проживающие на этих землях, исповедовали христианство, ислам и буддизм. Этот симбиоз нашел отражение в истории и культуре.

Борей, северный странник, наведывался в город по своему усмотрению, и горожане прятали лица за широкими шарфами, выходя на горбатые улицы.

Близился Новый год, праздник, приносящий радость и бедным, и богатым.

Во время перестройки люди мечтали о банке шпрот или сладостях. Сейчас, в начале второго тысячелетия, те, у кого были средства, пировали на славу.

Горько вздохнув оттого, что мы не могли позволить себе фрукты на праздник, я решила искать работу. Без работы проблемой было арендовать домик, где до нас жили алкаши, а до них – лошади. После завтрака из пары картофелин я ходила по редакциям ставропольских газет. Главный редактор одного из изданий, посмотрев мои статьи, сказал: «Вы пишете умные тексты. Но нам надо, чтобы граждане меньше думали, больше отдыхали и лакали пиво! Вы, пережив войну, вряд ли сможете весело шутить и прикалываться».

Здравствуй, Ставрополь! Огромная энергетическая воронка, которая все забирает и ничего не отдает.

Я вежливо попрощалась и вышла из кабинета главного редактора.

Пока спускалась по лестнице, задохнулась. Тахикардия. Охранник, узнав, что я из Чечни, попросил что-нибудь почитать. Пришлось подарить ему журнал с рассказом о войне.

Посещение мэрии города Ставрополя тоже не принесло результатов. Председатель, выслушав нашу историю, заявила:

– Вы не местные! Никто не обязан вам сочувствовать! Подумаешь, ранены они были на чеченской войне! Прочь отсюда!

С подобным отношением я столкнулась во многих местах. Министра образования мы ни разу не смогли застать на рабочем месте, а его помощник беспомощно разводил руками.

Троюродная тетушка Юлия, которую мы встретили совершенно случайно, не особенно желала родниться, но пожалела и отдала старые пододеяльники и наволочки. Мы радовались, словно дети, потому что для беженцев не было никаких пособий, никаких центров, где раздавали бы вещи. Ничего.

Каждый день мы встречали тех, кто питался из мусорных баков. Это были бездомные молодые женщины с детьми, старики, оказавшиеся на улице после того, как их квартиры забрали себе черные риэлторы. Никому не нужные люди скитались по свалкам в поисках пропитания.

Чтобы получать пособие по безработице, нужно было иметь жилье (и быть прописанным в нем) или средства на его покупку. В денежном эквиваленте помощь такому безработному была настолько мала, что ее едва хватило бы на три дня. Но даже это пособие никто из скитальцев получить не мог.

Патрулирующие город милиционеры, не стесняясь, требовали взятки, собирали дань с магазинов и ларьков. Увидев милицейскую машину, испуганные горожане старались спрятаться за заборами, резко свернуть с дороги, чтобы не попасть в лапы к служителям закона.

Я и мать, наслушавшись о пытках и побоях, делали все, чтобы не столкнуться с милицией, опасаясь ее как огня. Наше положение осложнялось тем, что у нас не было прописки в Ставрополе. Чужаки без прав и свобод – вот кем мы оказались.

Тетушка Юлия жила в трехкомнатной квартире по улице Доваторцев, в благополучном районе. Прописать нас у себя она не захотела, поэтому встречи ограничивались редкими чаепитиями по выходным. С пустыми руками в гости ходить неприлично. Собравшись проведать пожилую родственницу, мы подыскивали ей подарок на Нижнем рынке.

Несмотря на лютый мороз палатки с товарами стояли открытыми, а продавцы, укутанные в дубленки, пледы и пушные шапки, грелись у костров, разожженных внутри ржавых железных бочек. Продавцы сквернословили и отпускали скабрезные шуточки, словом, были точно такими же, как тысячу лет назад на любом из древних базаров: хитрыми, предприимчивыми и отчаянными.

Мама приказала:

– Выбери подарок!

Поскольку у меня не имелось домашнего халата, я заметила, что и у нашей дальней родственницы халат потертый и заштопанный. Купила два: один – для меня, в нем были пуговицы по всей длине – такой удобно надевать через голову, а второй, зеленый, махровый, без пуговиц, с запа́хом, – для старушки. Продавщица поздравила нас с наступающими праздниками и упаковала подарки.

На обратном пути мама непонятно отчего разозлилась. К ее тревожному поведению я привыкла с детства, но после войны все обострилось, и темные силы обрушивались на нас в виде необъяснимых приступов гнева.

В съемном домике она с порога швырнула в меня сапоги и заорала:

– Тварь! Ненавижу!

– Да что случилось? – Я попыталась ее успокоить. – Сейчас дам капли!

– Ты зачем тетушке такой подарок выбрала?

– В смысле?

– Ты думаешь, она, как падшая девица, наденет на себя запахивающийся банный халат?! – завизжала мама, продолжая бросать в меня вещи.

– Прекрати истерику! – попросила я.

Но мама не унималась. Вытащив халаты из подарочных пакетов, она топтала их ногами:

– Зачем Юлии запахивающийся халат?! Она что, в баню ходит?! Сдохни! Сдохни! Гадина!

Кошки от страха разбежались, а я вышла глотнуть свежего воздуха. Во дворик приехала машина без номеров, и в дом милиционера подозрительные личности вносили тяжелые коробки с аппаратурой.

Мама продолжала истерику и, судя по грохоту, переворачивала стулья.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как смотреть на звезды и читать стихи.

Через полчаса я вернулась в дом.

– Вот что я решила! – объявила мама. – Ты, непослушная скотина, оставишь себе запахивающийся халат, а тетушке отдашь тот, что с пуговицами!

Спорить было бесполезно.

– Иначе, – добавила она, – будешь ночью спать, а я тебе горло перережу!

– Как скажешь, мамочка, – ответила я.

Когда единственный выживший в моей семье человек отправился отдыхать, я открыла дневник и поведала ему обо всем. Кто еще захотел бы выслушать мою историю?

На Новый год, как и собирались, мы отправились к троюродной тетушке.

Старенькая, но очень бодрая женщина встретила нас радушно. Она бокалами пила красное вино и травила забавные истории, вызывая наш смех. Подарок ей понравился. Но тетушка посетовала, что халат застегивается на пуговицы, а подошел бы банный, запахивающийся вариант. Мой выразительный взгляд мама предпочла не заметить. За столом я наслаждалась апельсиновым соком и салатами, которые были в изобилии. Юлия запекла в духовке курицу, источающую аромат жгучих специй. Это напомнило нам о мире, когда люди едят досыта и имеют крышу над головой.

Воспользовавшись моментом, я попросилась искупаться в ванне. Ради праздника мне разрешили.

Но адрес своей дочери тетя Юлия не дала. Объяснила, что с бедными родственниками общаться им в тягость.

– Вы можете опозорить нас рассказами о чеченской войне, – добавила она.

Мы не стали спорить, чтобы не обижать пожилую женщину.

– Я отправила письмо в чеченский свой институт с просьбой выслать академическую справку. Без нее нельзя перевестись в Ставропольский университет. Проректор по телефону обозвал меня русской свиньей и наотрез отказался отдавать мои документы, – поделилась я.

– Вы спаслись из ада, – подытожила Юлия.

На следующий день, 1 января 2005 года, я и мама вернулись от дальней родственницы в съемную халупу. Сразу заметили, что кто-то украл купленную нами миску, и теперь бездомные собаки ели размякший хлеб прямо с газет, расстеленных на снегу.

Включив телевизор, мы узнали, что утром в соседнем городке шел бой. В новостных сводках показали трупы бородатых мужчин и женщин в платках. Насчет ребенка, который находился с родителями-террористами, комментаторы три раза соврали и три раза по-разному.

– Правду в России мы увидим, как у змеи ноги. – Мама любила еврейские поговорки.

– Да, точно, – согласилась с ней я.

Через несколько дней дорожные узелки были разобраны, мы расставили книги, и я смогла починить оконце, чтобы открывалась одна форточка. Оставалось только генеральную уборку сделать.

Когда мама отправилась к стоматологу восстанавливать зубы, выпавшие в войну от голода, я приступила к делам.

В этот момент с улицы начали ломиться мужики:

– Где тут эти, из Чечни? Бандиты!

Я дверь не открыла и даже не подошла к ней на всякий случай: могут выстрелить.

Любопытная соседка из домика напротив, одинокая пенсионерка Клавдия Петровна, сунула нос в нашу калитку. Мужчины быстро ушли.

Во дворике около тридцати семей, и непонятно, кто приходил взламывать дверь.

Новые соседи по баракам, кроме миски для собак, украли у кошки Карины ошейник от блох. Наверное, решили, что им нужнее.

Отважившись на уборку домика-конюшни, в котором ремонт не делали последние полвека, я грустно вздохнула. До меня здесь никто не белил потолок, не переклеивал обои и не менял мебель, пропахшую мышами и сыростью. Отыскав прабабушкин пылесос, я засомневалась, стоит ли включать этот музейный экспонат в розетку? Пылесос выглядел как шар на крошечных шасси.

Одуванчик, услышав гул, который по звуку походил на ракетный ускоритель, села на задние лапы и обмочилась. Взгляд животного сделался мутным. Злосчастный пылесос я тотчас выключила. Мне стало очевидно, что в СССР создавались вещи такого сорта, что трудно сохранить рассудок даже домашним питомцам. Любое движение шторы или ветки дерева за окном заставляло теперь Одуванчик прыгать из угла в угол и мяукать от дичайшего ужаса. Пришлось прервать уборку, чтобы сходить в ветеринарную аптеку за успокаивающим кошачьим чаем.

По дороге на Нижний рынок я вспоминала про тягу местного населения к воровству и поражалась этому. Мне несколько дней подряд недодавали сдачу и пару раз пытались вытащить кошелек. Не зря среди чеченцев бытует мнение, что если зайти в российский автобус с пятью рублями в кармане, то выйдешь уже без них.

Шофер маршрутки, в которой мы ездили в ближайшую деревеньку, сурово обсчитал нас, а продавец в супермаркете уменьшил сдачу на одиннадцать рублей. Я возмутилась, и, пойманный с поличным, он убежал и спрятался в кладовой.

Мама предупреждала, что раньше сумки вспарывали бритвами и тащили блокноты, помаду, пудреницы, а не только деньги. Милиция на это внимания не обращала, иначе пришлось бы разбираться с тысячами жалоб.

Пожилая торговка на углу, видимо, решила воспользоваться моим задумчивым видом. В тазу с жареными семечками стояли на выбор два стакана, а рядом на картонке была написана цена. Я протянула продавщице мелочь. Она отодвинула пятидесятикопеечную монету в сторону и заявила:

– Вы дали мне не четыре рубля, а три с половиной! Эти пятьдесят копеек – мои!

Хотя я только что положила ей на ладонь четыре рубля.

Меня насмешила такая наглость:

– Скажите, вы бедны и воруете, чтобы выжить? Попросите, и я дам вам рубль. Зачем воровать пятьдесят копеек?

Торговка растерялась:

– Правда дадите рубль?

Я взяла стакан семечек, высыпала их в бумажный пакет и ушла.

В ветеринарной аптеке я купила лекарство под названием «Баюн». Кошка от «Баюна» чихала и морщилась.

– Что это с ней? – промычала мама, вернувшись от зубного врача.

– Она сошла с ума, – ответила я.

– Шутить изволишь? Загубила отличную кошку!

– Я не виновата, что пылесос воет так, словно мы на космодроме! Мне пришлось убирать без него.

Мама поймала Одуванчик:

– Узнаешь меня? Кто я, скажи?

Одуванчик пьяненько помявкивала.

– Я дала ей «Баюн», – объяснила я. – Поспит и забудет все, что было.

– Где бы нам для себя достать такого чая!

Одуванчик положили спать на кресло, а Карина и Полосатик жались к единственной в доме теплой стене, где горела газовая горелка.

Мы с мамой жили без холодильника, утюга и, разумеется, стирали руками. Несмотря на то что вода подогревалась на газовых конфорках, она моментально остывала. Купаться было негде. Но сильней всего мы переживали, что у нас нет холодильника. После голода в войну свежая еда была в приоритете. Засыпая в зимней куртке, я не чувствовала разницы между чеченской войной и мирной жизнью в русском городке. Мечты матери о лучшей доле казались мне наивными.

Просматривая газету «Все для вас», я искала объявления о ненужных вещах, предлагаемых бесплатно. Таким образом мы отыскали холодильник. Радости мамы не было предела:

– Посмотри, какие добрые люди! – сияла она.

Большой тарантас желтого цвета повез нас по нужному адресу. Мы вышли на остановке, где кто-то разбил стеклянную перегородку, и свернули к десятиэтажным домам, похожим на пыльные кусочки сахара, поднялись пешком на восьмой этаж.

К нам вышла женщина в оранжевом свитере и фиолетовых лосинах.

– Вы по объявлению? Забирайте холодильник! Муж давно вытащил его на балкон, отчего корпус, скорее всего, бьет током. Но у вас ведь даже такого нет?

– Нет! – честно сказали мы.

– Подарю вам ценную вещь. Безвозмездно! – Последнее слово хозяйка произнесла по слогам, как сова в мультике.

Я привыкла мыслить критически, поэтому с сомнением отнеслась к последней фразе, а мама холодильник поглаживала, видимо представляя, как положит в него картошку и консервы.

– Но вы же понимаете… – доверительным голосом заявила женщина. – Мы дарим, вы помогаете.

– Помогаем? – переспросила мама.

– Нужно отнести сгоревший ламповый телевизор вместе с поломанной стиральной машинкой на свалку. Лифт, как вы уже заметили, не работает. Вам придется вытащить их по лестнице. Не оставляйте у мусорных баков в нашем дворе, отнесите за пару кварталов. Понятно?

– Да, – ответила я. – Мне все предельно ясно.

Взяв за руку сомневающуюся маму, я развернулась, и мы вышли вон. Хозяйка старых вещей хлопнула дверью.

Сон сковывал веки, отчего хотелось не просыпаться, поскольку реальность была страшней любого кошмара.

Новое утро рождало безнадежность: я отчетливо понимала, что властям абсолютно наплевать на граждан. Выживает сильнейший, стараясь вскарабкаться на полмиллиметра выше того, кто ослаб и увяз в нищете и бесправии. Но уныние есть грех. Грех, недопустимый для того, кто стремится выжить. Нужно уметь отыскать в любой ситуации положительный момент. Вселенная – это ты. Когда мы умираем, наш мир перестает существовать.

– Что ты притихла? – спросила мама. – Обошли все фирмы в округе, никто не берет на работу, прописку им подавай! Нет прописки – нет человека! Об этом думаешь?

– Я хочу вернуться в журналистику.

– Как найти место в штате? – Мама мерзла, несмотря на то, что поверх свитера на ней была шерстяная кофта.

– В Ставрополе есть ведущая газета «Экватор», может быть, туда возьмут?

– Далеко от центра?

– Нужно ехать на троллейбусе в район Северокавказского университета.

Кошки суетились под ногами, доедая хлеб с килькой.

Со стороны кухни намело столько снега, что пришлось раскапывать банку с рыбой, примерзшую к подоконнику.

Я встала пораньше, чтобы вымыть волосы над жестяным тазом.

– Не забудь на обратном пути купить тетрадки! – крикнула мать, когда я выходила.

Пенсионерка Клавдия находилась на наблюдательном посту: она выглянула из-за шторы и спряталась, а я отправилась к троллейбусной остановке, находящейся рядом с торговым центром «Пассаж». В общественном транспорте меня неприятно поразила грязь: стекла давно не мыли, их поверхность пестрела двусмысленными рисунками. На стекле имелся глазок размером с крупное яблоко. Он появился при участии пассажиров, не пожалевших носового платка и тщательно, несколько остановок, протирающих «окошко в мир». Именно через него люди видели, по каким улицам проезжает автобус или троллейбус. Около глазков крутились дети, толкалась молодежь и промышляли воришки.

В моей сумке лежала готовая статья, документы и фотографии на тот случай, если мне сразу предложат работу.

Встретили меня две приветливые сотрудницы «Экватора» и сообщили, что редакция находится в подвале. Старшая женщина, худая и стройная, – известная журналистка Кривошеева, а другая – юная Фима – оказалась ее ученицей.

Они провели меня вниз по лестнице, после чего мы оказались в коридоре, где пахло нечистотами. Здесь располагались кабинеты директора и главного редактора. На дверях важных персон висели замки, соединяя между собой железные дуги, прибитые кривыми гвоздями.