Текст книги "45-я параллель"

– Придется подождать! – улыбаясь сообщила мне мэтр журналистики.

Я согласилась и проследовала мимо дверей, выкрашенных в цвет детской неожиданности, в комнатку, набитую с пола до потолка газетами и канцелярскими товарами.

– В коридоре сидеть негде! – сообщила Фима. – Оставить без присмотра стул нельзя. Что плохо лежит – уносят.

Я кивнула, усаживаясь на пластиковую табуретку, какие обычно бывают в летних забегаловках. Кривошеева любезно подала мне чай в граненом стакане. Пока я грела руки о горячее стекло, сотрудницы рассматривали мои удостоверения с грозненских газет и телевидения.

– Ты была редактором в молодежной программе?! – удивленно ахали они. – В разных журналах публиковалась?

– Да, – ответила я. – В одиннадцати по Кавказу. Основное направление – события в Чечне. Иногда пишу стихи, сказки для детей, очерки об известных людях.

Показала статью. Текст им понравился.

– У нас здесь такое творится! – разоткровенничалась Фима. – Наш коллега по прозвищу Донжуан пригласил меня в кафе. Я пришла, прождала его два часа, а он, сукин сын, не явился. Обманул!

– Ничего, – довольно посмеивалась Кривошеева, – мы ему устроим! Мы ему отомстим!

Они полчаса придумывали, как бы проучить несостоявшегося любовника. Затем Фима полезла под стол к батарее, где сушилась ее промокшая обувь. Сапоги оказались без стелек и с огромной дырой на подошве.

– Пятку кто-то пробил… – озадаченно сообщила Фима.

Женщины начали гадать, кто в редакции это сделал. Выяснилось, что ключ есть у Донжуана!

– Мы курнем и выпьем водки для согрева! – решили они.

И ушли, заперев комнату, а я вышла в пустой коридор: ждать главного редактора больше было негде.

Побродив по лабиринтам коридора, я обнаружила дверь с табличкой «Реализация». Оттуда доносилась арабская музыка и цоканье каблучков. Внутри крохотного помещения танцевала женщина. Узнав, в чем дело, она пригласила меня отдохнуть на сваленных в углу коробках, заменяющих стулья. Мы начали шутить о том, как переводятся имена с разных языков мира. Брюнетка сообщила, что ее имя «Мия» с древнегреческого переводится как «Упрямая», а я сказала, что мое прозвище «Фатима» звучит как «Волшебная».

В этот момент к нам забежал заместитель редактора.

– Кирилл, но все называют меня Донжуаном, – представился он.

Он предложил кофе. Гремя чашками, Мия громко поинтересовалась при шефе, как меня лучше называть – Полина или Волшебная ночь?

Я ответила:

– Волшебная ночь, раз вы так любите арабские напевы.

Они оба покраснели.

После этого Кирилл велел брюнетке замолчать и выгнал ее мыть посуду в туалет, а мне сказал:

– Вы ничего не знаете! А я вам расскажу! У нас в редакции черт знает что творится! Мою жену и еще двух сотрудниц выжили самыми изощренными способами. Беременную супругу заперли и ушли! Как раз были выходные. У нее ни телефона, ни ключа. Сидела голодная, пока я искал ее по моргам и больницам. А бывает, портят материал или дерутся. Запомните: кто будет улыбаться, тот подстроит гадость или уже подстроил!

Кирилл не зря об этом сообщил. Через пять минут выяснилось, что два часа назад звонил главный редактор и все сотрудники в курсе, что начальство сегодня не придет и встреча отменяется.

В «Пассаж» я шла довольно грустная и по дороге встретила маму, упорно продолжавшую искать работу на рынке.

– Услышав, что мы из Чечни, сразу отказывают! – пожаловалась она.

Вместе мы вошли в торговый центр, где на первом этаже продавались школьные принадлежности. Я купила две ручки и три тетрадки, разменяв таким образом крупную купюру. Мама начала рассматривать в соседнем отделе женские кожаные сумки. Пока она советовалась с продавщицей, я столкнулась с бабулей интеллигентного вида, в белом шерстяном платке, которая неожиданно оперлась на мое плечо и сказала:

– Сердце!

– Вам плохо? – взволновалась я. – Нужна помощь? Воды?

– Мне уже лучше, – ответила бабуля.

Через несколько минут после того как мы вышли из торгового центра, я решила пересчитать сдачу. Сдача, как оказалось, украдена.

– Как?! – в ярости закричала я. – Карман был застегнут на змейку! Он и сейчас застегнут! Все деньги лежали внутри!

– Вот черт! – выругалась мама. – Проклятое место!

Мы вернулись к продавщице, но та ничего не видела, а бабуля благородного вида испарилась.

– Это ты виновата! – причитала мама по дороге в домик-конюшню. – Нечего было помощь предлагать! Ты же знаешь, что в России происходит!

Из-за кражи я сильно разнервничалась, мама же просто рыдала. Чтобы ее развеселить, я спросила:

– Ты помнишь, как тебя обокрали в Ростове-на-Дону?

– Что?! – вскричала мама.

– Когда ты стояла в очереди за молоком.

Это была старая история. После Второй мировой с едой в стране были постоянные перебои, поэтому выстраивались очереди за хлебом, маслом, молоком и крупами. В ожидании продуктов с талонами в руках дрались и ругались врачи и дворники, воспитатели и прачки. В кармане сарафана у мамы лежала расческа. Воришка, возликовав, что нащупал кошелек, крепко сжал добычу, но поранил руку о колкие зубцы и взвыл. Оказалось, что воровством занимается известная в городе педагог. Моральный упадок никуда не исчез и через десятилетия. Наоборот, лихие девяностые подстегнули население к мошенничеству и жуликоватым проделкам.

Расстроенная, мама вышла во двор рубить сосульки. Это были не обычные мелкие ледяные копья, которые иногда срываются с крыш и убивают людей. Нет! От перепада температур сосульки превращались в настоящие сталактиты размером до одного метра. Крыша от сосулек трещала, а дом все плотней прижимался к земле.

Соседи выглядывали на стук.

– Узнаю, кто спер миску у бездомных собак, отрублю руки по шариату! – орала мама, стуча топориком по сосулькам.

Милиционер, воевавший в Чечне, услышав угрозы, быстро засеменил прочь.

Успокоение приходит вместе с усталостью.

После обеда мама отправилась спать, а я сидела и вклеивала в дневник листовки. В Ставрополе было море листовок, и ветер носил их, как мусор. На одной из них, с портретом Че Гевары, сообщалось:

Долой власть, не способную обеспечить безопасность!

Верните народу отобранные льготы!

Верните народу право собраний, выбора и свободного волеизъявления!

Союз коммунистической молодежи

– Гомосеки! Пидорасы окаянные! Геи! Голубятня пушистая! – Безумный крик пенсионерки Клавдии заставил нас выглянуть утром в окно.

Я и мама жили в конюшне, конечно, вовсе не потому, что наша фамилия Жеребцовы. Слегка подремонтированная в период сталинских инноваций, бывшая конюшня стала нашим временным жилищем вместо квартиры, разбомбленной российской авиацией в Чечне.

Соседка металась по двору и царапала сломанными вилами хрустящий морозный воздух, словно стремясь запустить рогатину прямо в небеса.

– Ах ты, насильник шелудивый! – истерила пожилая женщина. – Оставь в покое невинное дитя!

– Надо выйти, – сказала мне мама. – Без «скорой помощи» здесь не обойтись.

– Убери когти! Не кусайся! Не лишай невинности, засранец! – Клавдия Петровна бросила вилы вверх, и они, ударившись о крышу, отскочили обратно.

Мы вышли на улицу. Пенсионерка рыдала в голос.

– Что вы кричите, уважаемая Клавдия Петровна? – спросила я. – Вам плохо?

Соседка посмотрела на нас, как на врагов.

– Еще спрашивают! – возмутилась она, вытирая слезы порванной варежкой. – Совсем из-под платков мира не видно? Приехали из своей Чечни и не соображаете, что на русской православной земле происходит?!

– А что происходит? – удивилась мама.

– Сексуальная революция добралась до нас! – завопила седая женщина, замахав руками так воинственно, что мы предпочли отскочить.

– Где сексуальная революция? – полюбопытствовала я.

– На крыше моего дома!

Мы посмотрели вверх и поняли, что пенсионерка в общем-то права.

На ее крыше сидели два пушистых клубка, один из которых, более массивный, схватил другого зубами за холку.

– Насмешили! – сказала мама. – Отчего же кошкам не заняться любовью?

– Любовью?! – Клавдия Петровна побагровела, надув обвисшие щеки. – Любовью?! Вы так это называете?! Это же пидорасы блохастые!

– Не ругайтесь! – попросила я.

– Святые угодники, Царица Небесная, дайте мне сил! Как же не ругаться?! Как не ругаться, люди добрые?! Вы видите большого трехцветного кота? Это Вова. Мой кот-гомосексуалист! Отвратился он от пути Господа, окаянный, пошел по кривой дорожке. А тот маленький, что жалобно пищит, невинное дитятко, отроду шести месяцев, по имени Тихон! Не смей насильничать! Не смей, пидорас проклятый! Уголовник! Паразит! – Последние слова были обращены к Вове, коту с наглой круглой мордой.

Взывать к морали трехцветного гея с хвостом, похожим на флаг, оказалось бесполезно: зажав тоненько мяукающего Тихона между трубой и стоком на крыше, Вова продолжал развратные действия без малейших угрызений совести.

– Прямо власть и народ! – сказала мама. – Народ истошно пищит, а власть наслаждается!

– Эх, – махнула рукой Клавдия Петровна, – не спасла я Тихона от синюшной ориентации! Ведь понравится ему, чую, понравится секс нетрадиционный! И будет он потом с другими котятками это проделывать.

Подобрав с мерзлой земли вилы, соседка поставила их в угол деревянного прогнившего сарая и ушла.

– Наверное, нальет себе корвалол, – сказала мама. – А может, чего покрепче хлопнет.

Мы постояли еще немного под разлапистыми елями и вошли в дом.

Под вечер к нам постучала заплаканная Клавдия Петровна.

– Поесть дадите? – спросила она.

– Добро пожаловать, – пригласила я. – Не разувайтесь, пол бетонный.

– А то я не знаю, чай, не первый год в этом лесу… – Пенсионерка ловко проскочила в комнату и плюхнулась перед телевизором.

– Сейчас вареники с картошкой будут, – сказала мама. – Не волнуйтесь, покормим.

Клавдия Петровна улыбнулась.

Пока я замешивала тесто, а затем раскатывала его на тонкие пласты, Клавдия Петровна рассказывала новости.

– Представляете! – шумела она, как камыш под ветром. – Опять два убийства! Второго декабря были убиты два подростка, а пятого – женщина и малыш! Надо запирать двери и молиться Господу!

– Часто такое в городе? – спросила мама.

– Да. – Клавдия Петровна судорожно вздохнула.

– В Грозном десятки людей исчезали бесследно каждую ночь. Никто потом даже трупов не находил.

– У вас тоже орудовали маньяки! – сделала вывод пенсионерка.

Поглощая вареники, она нахваливала мой сотовый телефон, которым я совершенно не умела пользоваться.

– Однажды выиграете в лотерею, а затем сможете купить себе дом рядом со мной… – размечталась Клавдия Петровна. – Тогда бы я каждый вечер приходила к вам на ужин…

– Было бы неплохо, – поддержала ее мама.

За всю жизнь я купила лотерейный билет только раз, но это было очень давно.

Созвездия сверкали на шелке темного неба, когда мы пошли провожать нашу гостью.

– Почему в детстве мы смотрим на звезды, а потом перестаем? – спросила я маму.

– Потом некогда! – отрезала она.

Через несколько дней я снова поехала в газету «Экватор». Главный редактор была на месте. Это оказалась коротко стриженная женщина по имени Анна, похожая на паренька. Она курила сигареты и ругалась матом. Выяснилось, что коллеги подстроили ей неприятности. Якобы случайно они «перепутали» несколько предложений в серьезной статье. Текст был о жестоком убийстве: вернувшийся домой глухонемой мужчина обнаружил исколотые ножами тела супруги и двух малолетних детей. Анна тряслась, плакала и курила.

Я утешала ее как могла и неожиданно вспомнила слова Донжуана-Кирилла: «Редактора мы все равно уберем!»

Анна рассказала, что в соседнем городе орудовала группа студентов: они нападали на прохожих, но не забирали мобильные телефоны, кошельки или сумки. Их интересовали только карманные деньги. При этом главным для преступников было убийство. Они убили тринадцать человек – пенсионеров и подростков. Свои действия бандиты называли забавой. Их общий «заработок» составил всего лишь тысячу рублей. Они лишали людей жизни ради игры. Анна заинтересовалась этим делом, однако расследование пришлось прекратить: один убийца оказался сыном местного банкира. Ее предупредили, что убьют.

Я слушала Анну в кабинете, где перегорела лампочка и водоэмульсионная краска бахромой отслаивалась от бетонных стен. Свет проникал сюда только из коридора.

Внезапно забежала женщина-завхоз:

– Кто-то проник в кабинет директора!

На ее крик из других помещений выбежали сотрудники, заохали от возмущения, а Донжуан-Кирилл громко сообщил, что он этого не делал. Хотя в прошлый раз я видела у него «потайной ключ», открывающий все двери в редакции.

Стало очевидно, что мои попытки связать себя с миром журналистики обречены на провал.

Из Грозного так и не прислали документы. Я звонила туда ежедневно, а проректор бубнил в трубку:

– Ничего не отдам! Я русским не помогаю! Бросайте учебу!

В родной город мы решили не возвращаться.

В Ставропольском университете я посещала лекции. В высотном здании, где они проводились, лифт был сломан. От тахикардии я задыхалась, мне приходилось останавливаться на каждом лестничном пролете и отдыхать. Посещение университета было лишь самоутешением, потому что без документов принять решение о моем зачислении ректор не мог.

Анна, выслушав меня, заплакала еще громче.

Обратно я возвращалась два часа пешком. Не имея доходов, брошенные государством, в отсутствие пенсий и пособий, мы после пережитого ада на чеченских войнах были предоставлены сами себе.

Мама вместе со мной посетила миграционную службу. Размер помощи составил сто рублей или три доллара. Деньги сотрудники миграционной службы нам пообещали, но не отдали, благополучно сунув сто рублей в собственный карман.

Если бы нас признали вынужденными переселенцами, то поставили бы в очередь на общежитие. Но нас честно предупредили:

– Не признаем! Не положено сейчас упоминать о Чечне.

Умирающие люди, как долгое эхо войны, приходили во сне и звали меня по имени. Нужно было жить дальше без реабилитации и психологической помощи, самой создавать методику для тех, кто страдает посттравматическим синдромом. Пока я размышляла над этим, в доме раздался звонок.

– Я договорилась, – затарахтел старческий голос, – вы должны пойти к Понтию Пилату!

– Зачем? – удивилась я. – Иисус как-то сходил и ничего хорошего из этого не вышло!

– Тьфу ты! – спохватилась тетя Юлия. – Забыла сказать, это прозвище прокурора! На самом деле его зовут Савелий Аркадьевич. Я коньячок попиваю с его падчерицей. Расскажите Понтию Пилату про чеченских аферистов, которые не отдают документы.

И она надиктовала адрес, куда идти.

На следующий день по дороге в газету «Экватор», куда меня клятвенно обещали взять в штат, я заглянула в антикварную лавку. Там было полным-полно вещей: ковры ручной работы, мельхиоровые кувшины, медные подносы, кинжалы и клинки.

– Завтра переезжаю, – сказал старый татарин, хозяин лавки. – В каждом городе только два дня. Вещи продаю или обмениваю. Бартер!

Лицо старца было таким, словно он только что прибыл из аравийской пустыни. Его пальцы перебирали молельные четки.

– Хочу только посмотреть, – объяснила я.

Старик вежливо кивнул и забормотал молитву из Корана. Это была сура «Землетрясение».

«Кто сделает на вес пылинки добра – увидит его; кто сделает на вес пылинки зла, увидит его!» – мысленно повторила я за торговцем.

Мой взгляд остановился на изящном кинжале с рукояткой в виде орла. Меня словно ударило током: я знала эту вещицу. Может быть, она пришла из снов.

– Понравился клинок? – спросил старик.

– Да! – Мое сердце было готово выпрыгнуть из груди.

Мне пришлось немного ослабить платок, покрывающий голову.

– Рукоять меняли в двадцатом веке, а само лезвие родом из Персии. Есть поверье, что принцесса убила им предводителя вражеской армии, ворвавшегося в ее покои.

– Это сказка?

– Возможно, – улыбнулся торговец, протягивая мне кинжал.

– Не могу его купить!

– У тебя есть что-то старинное? Поменяемся!

У меня была монета. Но денежная серебряная единица столетней давности с изображением восточного дворца не стоила ни копейки. Так мне сказали в ломбарде.

Я порылась на дне сумки и протянула торговцу монетку. Он кивнул и передал мне кинжал.

От кинжала исходила пульсирующая энергия. Сжав его в руках, я поклялась, что мы никогда не расстанемся.

Когда я добралась до редакции, мне опять пришлось выслушать, как сотрудники проклинали друг друга и жаловались на склоки. Они сообщили, что главного директора издания неожиданно уволили, и вместо него появился новый руководитель. Кирилл-Донжуан предупредил:

– Новый директор – работник ФСБ. Был в Чечне. Бешеный! Сами не знаем, куда теперь податься… Он как пришел утром, заперся в кабинете с Мией. Приказал, чтобы никто не стучал ближайшие три часа!

Позвонила редактор Анна. Узнала, что я жду ее. Сказала:

– Немедленно уходи оттуда! Иначе я за твою безопасность не отвечаю.

В доме было холодно. Я никак не могла согреться, оттого что газопечное отопление едва работало. Стены, пол и потолок напоминали собой иглу – эскимосское жилище изо льда и снега.

Ветер блуждал по комнатам, отчего простуда набрала силу, и антибиотики не помогали. Болезнь полыхала, подобно ведьмовскому факелу, а я вспоминала бездомных, замерзающих на улицах города. Мы видели их, покорно лежащих на картонках в районе Нижнего рынка. Бездомные не могли пошевелиться, находясь в пограничном состоянии.

Мама остановила милиционера и попросила:

– Отвезите их куда-нибудь в теплое место, они ведь умрут!

– И хрен с ними! – ответил милиционер, а затем спросил: – Вы сами откуда? Где паспорта?!

– Пошел ты, – сказала ему мама. – Я русская.

Милиционер нас не тронул, но и бездомным помогать не стал.

Проходящая мимо незнакомка улыбнулась:

– Вы точно не местные, а иногородние. Мы знаем, что законы не работают. Даже в «скорую помощь» звонить бесполезно… Вы наивные!

Сквозь жар мне чудилось, что мать куда-то ушла, а может, она и в самом деле уходила. Хотела дотянуться до телефона, но вспомнила, что ни одна больница без медицинского полиса меня не примет, и швырнула трубку обратно.

В бреду прошло несколько суток. Я пила лекарства и проваливалась в темноту. Когда температура упала до тридцати семи градусов, я поняла, что оглохла. Ничего не было слышно, словно мои уши навеки остались контуженными после ракеты, упавшей на грозненский мирный рынок, где меня ранило ребенком.

Это открытие принесло свои плоды: теперь, если мама командовала или ругалась, требуя что-то сделать по дому, я видела, как она по-рыбьи открывает рот, но не слышала ни единого звука. Моя глухота печалила ее больше, чем смерть.

Мама всегда твердила:

– Инвалиды никому не нужны в нашей стране. Это люди, бесполезные по хозяйству. Обуза для семьи. Ты мне нужна для работы! Для того и рожала в муках.

На войне я боялась, что если снаряд оторвет мне руку или ногу, мать выбросит меня, как шелуху от арахиса, и забудет.

Кабинет частного врача, согласившегося нас принять, приятно радовал глаз побеленными стенами. Полноватый мужчина в чистом халате оказался с юмором. Он отошел от меня на десять шагов и что-то прокричал.

– Я вас не слышу, – сказала я.

Врач погрустнел и подошел ближе. Он опять что-то произнес, но словно толща океанских вод разделяла нас: до меня донесся шум, разобрать в котором человеческую речь не представлялось возможным.

Мама, хотя я этого и не слышала, заливисто хохотала. Чтобы объяснить мне свое приподнятое настроение, она написала на бумаге: «Врач спросил, есть ли у тебя богатый муж и высокооплачиваемая работа. Неудивительно, что ты его не слышишь!»

Доктор выписал рецепт на ушные капли, а затем вручил мне листок с адресом: «Мой друг – специалист по восстановлению слуха. Скажите, что вы от меня. Попробуйте пробиться к этому человеку. Удачи!»

Мы побрели искать нужную улицу. Какая-то добрая женщина, услышав, как мы расспрашиваем прохожих, подвела нас к черному входу в детскую поликлинику. Рисунки на больничных стенах были взяты из сказок: рядом с солнцем танцевал месяц, веселый тигр играл с кучерявым барашком, а доктор Айболит лечил слона.

Медсестра, выскользнувшая из-за шкафа, в котором висели куртки и дубленки пациентов, провела нас в кабинет. Там, возле окна с решеткой, стояла кушетка и суетился долговязый врач. Его клетчатую рубашку украшал галстук. Врач, сидя на корточках, поправлял провода, тянущиеся по полу, и почему-то подпрыгивал.

– Вас током бьет? – спросила мама.

Я поняла это по ее усмешке.

– Замыкание, – пояснил врач, изобразив вспышку. – Сейчас соединю провода, и все будет в порядке.

Мама углубилась в беседу, а я, не слыша их разговора, догадывалась, о чем речь: люди всегда говорят об одном и том же, поэтому понять их несложно.

Двести рублей из кармана матери перекочевали в карман врача, он кивнул, выпроводил маму за дверь, и мы с ним остались наедине.

Врач прочитал записку и включил аппарат, похожий на микроволновую печь. Аппарат замигал, и крутящаяся на его крышке антенна стала багрово-красной.

К «микроволновой печи» был подключен гибкий шнур с металлическим наконечником. Наконечник напоминал спицу для вязания, упакованную в мягкий бархатный чехол. Врач жестами показал, чтобы я засунула наконечник себе в ухо. Я непонимающе покачала головой. Для примера мужчина сунул часть спицы себе в ухо и сделал злые глаза. Пришлось повторить его движения.

К окончанию первого сеанса человеческая речь начала доноситься до меня так тихо, что казалось, врач едва шепчет, но я видела по его покрасневшей физиономии, что он кричит:

– Вы разбираете звуки? Кивните, если да.

Я кивнула.

– Вы откуда приехали? – спросил он так же громко.

– Из Грозного.

– Замечательно! Приходите через два дня. За месяц можно восстановить слух!

После четвертого посещения я начала отчетливо различать слова, и лишь иногда голоса то отдалялись, то приближались, как по волшебству.

Врач на очередном сеансе увлекся личными воспоминаниями и рассказал, что несколько лет прожил в Америке и сумел оттуда вывезти чертежи лазерной машины.

– Такой нет ни у кого в Ставрополе! – хвалился доктор. – Все ко мне идут и деньги платят! Главное было украсть чертежи. Соорудил этот «паяльник» мой друг, мы с ним в Афганистане вместе воевали.

– Вы считаете, что воровать хорошо? – спросила я.

– Вы меня слышите, и это главное, – расхохотался доктор. – Что такое закон, каждый для себя решает сам.

Несмотря на помощь, мне не хотелось говорить с ним, поэтому я сидела, отвернувшись к окну, и рассматривала ветви серебристых елей, стучавшие в стекло.

В районе Нижнего рынка, где мы поселились, все оставалось неизменным: зазывалы ругались, таксисты дрались, обвешенные и бесправные горожане взывали к высшей справедливости, подкрепляя возмущение крепкими выражениями.

Наши соседи необычно отметили Рождество. Милиционер, воевавший в Чечне, хвастался: «Я встретил праздник в кабаке! Погулял на славу!» Остальные одобрительно гудели и прихлебывали из бутылок.

Колдовать по традиции следовало на Святки. Поддавшись уговорам матери, я расчесала волосы и положила расческу под подушку, чтобы приснился будущий муж. Издали мне удалось рассмотреть худощавого мужчину, отдаленно напоминающего Киану Ривза – актера из фильма «Матрица».

Межгалактический Капитан появился из пустоты и объявил:

– В мире людей ты полюбишь того, чьи глаза синего цвета, а этот черноглазый – твой муж. Он будет любить тебя!

Потом мне приснился еще один сон. Я убегала от преследовавших меня людей. На противоположной стороне улицы мелькнул старик, отчаянно зовущий меня к себе. Подбежав к нему, я поняла, что преследователи остались позади.

– Почему они не могут добраться сюда? – спросила я.

– Это не их территория, – объяснил старик. – Все леса, моря, улицы и дома поделены между силами добра и зла. Многие, умирая, становятся Хранителями того или иного места. Иногда на одном и том же перекрестке случаются несчастья: разбойные нападения, убийства, автокатастрофы. Если человек успеет выскочить за пределы темной территории, он будет спасен. Появятся неожиданные прохожие, кто-то окажет помощь. Там ведь будет другой Хранитель. Знай это.

От врача, спасающего мой слух, мы возвращались поздно. После восьми вечера дождаться автобуса было нереально, и мы поплелись пешком.

В том, что я больше не приду в детскую поликлинику, сомнений не возникало. Разговорившись на последнем сеансе, врач неожиданно сообщил:

– Славно я воевал в Афганистане. Наш отряд убивал мужчин, женщин и детей. Однажды мы уничтожили целую деревню. Добили даже тех, кто лежал в люльке. Все талибы вырастают террористами. Не сомневайтесь!

Я почувствовала, как меня затрясло от омерзения. Этот негодяй называл себя врачом только потому, что у кого-то украл чертежи.

– Меня не мучает совесть, – спокойно пояснил он. – Афганские боевики отрезали головы моим друзьям. Око за око. – И засмеялся.

Чтобы не расцарапать его лицо ногтями, пришлось спешно уйти.

Вероятно, я никогда не смогу жить среди русских.

– Мы похудеем и станем стройными, как кипарисы, – сказала мама, отвлекая меня от тяжелых мыслей.

Последние деньги она отдала врачу, и нам предстояло преодолеть пешком двадцать остановок.

В трудных ситуациях следует поддерживать друг друга, поэтому я согласно закивала. Редкие прохожие с хмурыми лицами суетливо заскакивали в подворотни, отчего создавалось впечатление, что Вторая мировая не закончилась и мы находимся в одной из восточных провинций Рейха.

Проходя мимо арки, ведущей во дворы, мы услышали сдавленные крики о помощи, перемежаемые такими смачными эпитетами, что понадобился бы словарь русского мата, если бы я захотела понять их смысл.

Люди, идущие нам навстречу, даже головы не поворачивали на крик. Те, кто шел позади, тоже не останавливались, стараясь не привлекать к себе внимание.

– По-моему, опять кого-то грабят! – сообщила я маме.

– А может, и насилуют! – устало отозвалась она. – Помню, в годы моей юности прямо у ростовского памятника Вите Черевичкину, подростку, погибшему от рук нацистов, хулиганы изнасиловали старушку! В двенадцать часов дня. Старушка кричит, а милиции и след простыл…

В этот момент крики стали отчетливей, и к ним прибавился шум потасовки.

– Пошли отсюда, – сказала я. – Стражи закона могут нас обвинить, списать на нас любое преступление. Мы же из Чечни.

Мама смерила меня презрительным взглядом:

– Это все, что ты можешь сделать, когда человек нуждается в помощи? Не смей позорить наш род! Ты не такой была в войну! Что за внезапный приступ трусости?!

Она заторопилась к арке.

Поражаясь ее прыти и стараясь не отстать, я успела заметить трех мужчин в дутых куртках, которые вырывали рюкзак из рук светловолосого паренька. Еще один юноша лежал на земле без сознания. Судя по всему, до этого его били головой о стену дома.

– Помогите! – крикнул светловолосый.

– Кто тебе поможет, выродок? – нагло заявил мужчина без шапки.

Двое других, в ушанках, схватили жертву.

– Ничего вам не отдам! – кричал парень. – Отвяжитесь!

– Ты ошибка природы. Сорняк! Падаль! – рычал мужик без шапки. – Я своими руками тебя придушу!

– Милицию вызвала! – заорала моя мама.

– Забрали трубки, хватит с них, – сказал кто-то из бандитов. – Уходим!

– Тетка брешет! – процедил мужик.

Мама, повернувшись ко мне, скомандовала:

– Звони Магомеду, пусть ребята подъезжают! Сейчас разберемся, кто это в нашем районе куролесит.

Бандиты переглянулись и, матерясь, попятились, предпочитая не встречаться с несуществующим Магомедом.

Наклонившись к пареньку, лежащему на асфальте, я прислушалась к его дыханию. Жив! Длинные темные волосы юноши ниспадали почти до пояса. Он был одет в джинсы, яркую майку и кожаный плащ. Изящные черты бледного лица изрядно подпортили кровоподтеки.

– Как он? – спросил светловолосый, перевязывая ободранную до крови руку шарфом.

– Нужно вызвать «скорую помощь»! – сказала моя мама.

– Ни в коем случае! – По решимости светловолосого я поняла, что этого делать не стоит.

– А если он умрет? – спросила я. – Кто ты такой, чтобы помешать мне?

– Нет! – Парень был непреклонен. – Мы не будем звонить.

– Почему нельзя? – удивилась мама. – Вы тоже из Чечни?

Втроем мы пытались привести в чувство худенького длинноволосого юношу. Найдя в кармане пузырек нашатыря, я поднесла его к лицу незнакомца, мысленно проклиная себя за то, что мы до сих пор не позвонили в «03».

– На нас напали. Отняли телефоны и кошелек. Я заберу двоюродного брата, и мы пойдем домой, – сбивчиво объяснял светловолосый.

– Как его имя? – Мама постелила под голову парня свою шаль.

Светловолосый, словно не замечая нашего присутствия, закричал:

– Вернись ко мне, пожалуйста!

Прохожие, спешащие мимо, даже не соизволили спросить, что происходит.

На наше счастье, темноволосый парень с бледным лицом открыл глаза, и мы встретились взглядами.

Его глаза оказались миндалевидной формы, с густыми, по-женски очаровательными ресницами.

– Насух… Николя… – пробормотал он. – Меня зовут Николя…

– Николя! – Его брат неожиданно заплакал. – Слава богу, ты жив!

Мы с мамой переглянулись. В Чечне мужчины не плачут даже на похоронах собственных детей. Русский менталитет нас потряс.

– Захар! – Николя оперся на брата.

– Все в порядке? – спросила мама. – Еще помощь нужна?

– Нет, спасибо! – ответил Захар.

Ему удалось остановить кровотечение из раны.

– Надо, чтобы в больнице наложили швы, – посоветовала я.

– Сам зашью, – то ли пошутил, то ли сказал серьезно Захар.

– Все шли мимо… – Мысли Николя путались. – Я заметил, когда бугай ударил меня, что вы бежите…

– Случайно здесь проходили, – сказала я.

Захар приподнял брата и помог ему сесть, прислонившись к стене.

– Я сразу подумал, что вы нездешние.

– Мы беженцы, – сказала мама. – Живем в бывшей конюшне.

Молодые люди заулыбались.

– А мы комнату снимаем в центре.

– Голова кружится? – спросила я Николя.

– Немного, – ответил он. – Но сейчас мне уже лучше.

– Пойдемте, мы вас проводим, – предложила мама.

Оказалось, нужно пройти арку и выйти через проулок на соседнюю улицу.

– Ты Насух или Николя? – спросила я младшего из братьев.

– По паспорту Насух. Но никто так не зовет. Все называют Николя.

– Это французское имя…

– Вот именно! Во Франции свобода! В Европе свобода! Там живут счастливые люди! – заявил Николя.

– Т-с-с-с! – Захар подхватил его за плечи. – Не болтай лишнего! Мы идем домой.

– Знаете, однажды мой отец шел по улице… – Мама очень любила рассказывать семейные истории. – Поздно вечером он возвращался с телестудии. Всю жизнь фильмы снимал в Грозном. Отец к старости носил с собой газетку. Руки сильные, в молодости боксом занимался. Идет по улице старик с бородой, в руке – газетка, а в газетке – эбонитовая палочка.

Мы засмеялись.

Это был искренний и легкий смех, прозвучавший впервые за все время, проведенное в чужом и холодном городе, построенном на холмах.