Текст книги "45-я параллель"

– Уши зарастут.

– Да. Но больше ничего нет. Я узнавала, за них дадут около сотни.

– А телефон?

– Думала над этим, он будет стоить десять процентов от настоящей стоимости, а позвонить я уже никуда не смогу.

– Бери! – Николя протянул мне деньги.

– Это неудобно.

– Давай так. Мы даем их не тебе, а твоей матери. Она сама решит, что с ними делать. Это жест доброй воли. Она ведь нас спасла, – настаивал Николя.

– Тебя спасла, – пошутил Захар.

Начавшаяся перепалка заставила меня улыбнуться. Новые знакомые вызвались проводить меня домой. Я шла в мокрых сапогах, но в душе у меня зарождалась надежда, что этот страшный город подарит настоящих друзей, а может быть, даже любимого человека.

– Ты замерзнешь, – сказала я Николя. – Надень шапку или кепку.

– Смерть не обмануть, – подмигнул он. – А красота вечна. Ты замечаешь, какой сочный воздух? Скоро из земли прорастут зеленые травы!

– Травы? – Я решила, что Николя шутит.

Эльфийская хрупкость дополняла его образ. Словно река в каньоне, манила и завораживала тонкая лента, извиваясь в длинных темно-каштановых волосах. Лента овивала тяжелые пряди, соединяя их в небольшие отрезки и вместе с тем разделяя общий поток ниспадающего шелка, отчего создавалось ощущение, что передо мной не современный человек, замученный повседневным бытом и способами выживания, а пришедший из шумерских сказаний юный дух ветра.

Николя посмотрел на меня с улыбкой, и я поняла, что добрый смех искрится в глубине его зеленых глаз.

– Ты не замечаешь прекрасного, – Николя затянулся сигаретой. – Война уничтожила красоту восприятия. Но это со временем пройдет…

Легкие снежинки падали на его прическу в виде хвоста с перетяжками, отчего Николя выглядел загадочным, как музыкант или актер на далеком Западе.

Не выдержав, я похвасталась, что недавно мы купили утюг. В утюг можно заливать воду, и он пыхтит, только гладить им нечего.

– Мы не собирались его покупать, но продавщица уговорила. Наверное, она соблюдала свою выгоду…

– Вы потеряли веру в людей, – ответил Николя.

Захар молчал всю дорогу, терпеливо слушая мои рассказы о войне и дневниках. Около дворика, вокруг которого ютились халупы, к нам подошел бездомный старик, которому иногда я подавала мелочь. Несмотря на то, что бездомный не имел возможности помыться и вдоволь поесть, он всегда отличался жизнерадостностью. Заметив нас, он загорланил беззубым ртом песню о том, что весна – молодая девица в шелковых нарядах.

– Когда люди подают ему милостыню, он покупает хлеб и делится с птицами, – сказала я.

– Значит, мы не зря шли пешком и сэкономили на билетах. – Захар протянул нищему десять рублей.

У меня тоже нашлись монетки.

Мы подали старику со словами: «Примите от безработных!», а он в ответ прокричал:

– Я вас люблю!

Хозяйка жилища крутилась у разбитого сарая. Судя по всему, она наведалась за оплатой.

– До встречи! – Захар и Николя попрощались, несмотря на мое приглашение остаться на чай.

Сунув руку в карман за носовым платком, я вытащила двести долларов. Сумасшедшие! Надо при случае вернуть. Я отчетливо понимала, что ребята из благородства пожертвовали питанием на месяц, чтобы помочь малознакомым людям.

Мать, приметив хозяйку, вышла навстречу и сразу завела разговор о мышах, муравьях, жуках и огромных земляных червях, облюбовавших наше пристанище. И это за 4500 рублей в месяц!

Хозяйка внимательно выслушала ее и ответила:

– Нечего бояться безобидных животных!

– Зимой черви спали, а теперь проснулись и бодро шастают по жилью, – подойдя поближе, сказала я.

– И что с того? Дому сто пятьдесят лет! Как он до сих пор не рухнул! – парировала хозяйка.

Мама горько вздохнула, дала ей деньги за две недели проживания и попрощалась.

Разливая по тарелкам макаронно-луковый суп, мама сообщила, что мы перемещаемся в одиннадцатиметровую комнату, поскольку средств арендовать что-то другое нет.

Кошки терлись о ноги и мурчали. Полосатик выглядела счастливой, у нее родилось двое котят.

После обеда я отправилась продавать сережки. Мимоходом заполнила четыре анкеты на должность продавца в надежде, что кто-то пожалеет и возьмет беженку на работу, а затем по объявлению нашла водителя «газели». Его звали Женя, и мы договорились о переезде на середину марта. Захар и Николя вызвались помочь с погрузкой, которая обычно целиком взваливалась на меня. Металлические стеллажи, кровать, раскладушка, мешки с книгами, одежда и кошки были нашим имуществом.

Мама хваталась за сердце. Она не могла поднимать тяжести.

На Масленицу у тетушки Юлии я познакомилась с ее дочерью Эльвирой, приехавшей из Москвы.

Здесь, на периферии, Москва кажется другой вселенной, где живут состоятельные люди. Эльвира, ровесница моей матери, развеяла этот миф, сообщив, что на столичных вокзалах и в метро бездомных и нищих никто не замечает. Они вместе с детьми живут в коробочных городках, а мимо хладнокровно ходят более удачливые россияне.

Легко упасть в пропасть. Попробуй над ней воспари…

Блины со сметаной и красной икрой, как положено на Масленицу, подавались с квасом. На столе, помимо кваса, был вишневый компот в янтарном графине и бутылка золотистого вина. Я рассматривала Эльвиру с любопытством: пусть формально мы и не близкие родственники, но эта женщина была из моего рода. Пышная, статная, со светлыми волосами, ниспадающими крупными прядями, она работала врачом, и эта должность позволяла ей два раза в год отдыхать в Турции и Египте, чем она гордилась, показывая фотографии в телефоне. Оставшись без мужа, погибшего в автокатастрофе, Эльвира воспитывала двух приемных сыновей. Мы – седьмая вода на киселе – были ей не нужны. Она согласилась покормить нас, стесняясь рассказов о чеченской войне, поскольку за столом присутствовали другие гости.

– Нет! Нет! Не нужно вспоминать о том, что вы пережили, – вежливо, но властно перебила нас Эльвира. – Наше государство главное на планете! Наш любимый президент никогда не совершает ошибок! Если кому-то не повезло и его дом разбомбили, это не проблемы руководства страны. Мы хотим видеть Россию сильной, мощной державой, перед которой склонится весь мир, и других разговоров за столом не позволим.

Тетушка Юлия попробовала слабо возразить, что мы имеем право на память, но взрослая дочь пресекла заступничество, погрозив ей пальцем.

Мы сидели в чужом доме, среди чужих людей, которые нас не слышали и не хотели слышать.

Эльвира не была злой или надменной. Она – порождение советской эпохи, предпочитала закрывать глаза на все, что совершала власть, поскольку это не касалось лично ее. Таких людей в России необычайно много.

Выпив несколько бокалов золотистого вина, Эльвира подобрела и задорно хохотала, рассказывая неприличные анекдоты. Русская женщина может пить вино, это не считается недозволенным, как у нас в Чечне, где за подобный грех убивают.

Тетушка Юлия налила в бокалы мне и маме компот из вишен, а Эльвира искренне недоумевала, почему мы не пьем алкоголь.

– Вы больные?! – сделала круглые глаза она.

Мама отшучивалась, а я ответила, что пить вино – это грех.

– Пещерные люди! – определила Эльвира. – Совсем чокнулись в Чечне среди мракобесов.

И, видимо решив развить данную тему, продолжила:

– Я не националистка, не расистка. Но! Кавказские народы живут кланами. От стариков зависит судьба молодых. Выбора нет ни у кого. Все предписано. Тем, кто не подчиняется, – смерть от своих же родных: брата или отца. В семьях покрывают убийц, создают им алиби. Женщина не может надевать современную одежду. Нельзя заключить брак по любви, не дозволено выйти замуж за мужчину другой национальности. Вы думаете, я не знаю Кавказ? Я прожила здесь полжизни, перед тем как уехать в Москву!

За столом мне нравилось ухаживать за пожилыми женщинами: тетушкой Юлией и гостями, а спорить с Эльвирой в ее же доме я сочла неуместным. Однако когда она выплеснула из бокала моей матери компот и налила туда вина из бутылки, я сказала:

– Мама не пьет!

– Будет пить!

– Нет!

Мама смотрела то на меня, то на Эльвиру, а я забрала бокал и отставила на край стола.

– Пей компот, – велела я маме. – Вино не пила и не попробуешь!

– Я пробовала в молодости, когда не жила в республике…

– Хватит с меня того, что ты куришь!

Мама безвольно махнула рукой и принялась за блины.

На обратной дороге я прихрамывала. Рентгеновские снимки, сделанные в начале зимы в частной клинике, напугали докторов, заподозривших воспаление кости.

Когда мне было четырнадцать, в ноги попали осколки от российской ракеты, которые впоследствии удалили. Но боль осталась. Боль нельзя выкорчевать и выбросить. Оставалось только лечиться самовнушением, поскольку бесплатной медицинской помощи в нашем государстве не предусматривалось.

Главное – держать осанку. Мама согласилась с данным подходом:

– Верно! Иисус учил: встань и иди!

Добравшись до Нижнего рынка, мы отдали объедки обрадованным кошкам. Недоеденная гостями пища была заботливо завернута тетушкой Юлией в серебристую фольгу. Накормив домашних питомцев, я открыла пакет с подарками, который мне сунула Эльвира. В нем оказались юбка с блузкой.

– На мне они трещат, я разъелась, а тебе будут как раз впору, – сказала Эльвира: – Я совсем недолго их носила, всего два года. Раньше платья и пальто от бабки переходили к внучке. Сейчас все изменилось благодаря правильному курсу Кремля!

Несколько дней подряд мы складывали коробки, увязывали мешки – словом, собирали пожитки. Водитель Женя приехал на полчаса раньше. Он вообще произвел на меня хорошее впечатление. Вежливый и предупредительный, он между делом обмолвился, что принципиально не воевал в Чечне, выбрал альтернативную службу в больнице, долго на этом своем решении настаивал, судился с комиссариатом и в итоге добился своего.

– Я пацифист, – объяснил он свой поступок.

Маме Женя тоже сразу понравился, и она все время нашептывала мне, что нужно с ним подружиться, а я, как обычно, стеснялась. Кареглазый спортивный парень двадцати пяти лет, он учился в университете на инженера и мечтал уехать в Европу. Женя обладал сильной мужской энергетикой, отчего я все время запиналась и чувствовала себя неловко. Захар и Николя, грузившие коробки в кузов, отличались от водителя дружеской простотой, они проникали в душу мгновенно, словно мы во всех прошлых жизнях знали друг друга. Николя был ровесником Жени, а Захару едва исполнилось двадцать два.

– Он точно тебе понравился, – ущипнул меня Николя. – Ох, влюбишься.

– Не болтай глупости. – Я почувствовала, как под платком заалели уши.

Соседка Клавдия Петровна напоследок расплакалась. Она держала на руках Тихона и наблюдала за нашим отъездом, сидя на перевернутом ведре.

– Единственные приличные люди покидают мерзкий дворик уголовников, – сокрушалась она, прижимая к себе котенка.

На прощание мы подарили ей книжку стихов Серебряного века.

Машина выехала из переулка и направилась в Промышленный район: там, в полуподвальном помещении, нам сдали комнатку. Это была не жилая площадь, а служебное помещение для лифтера.

– Где мы будем руки мыть и купаться? – беспокоилась я.

– Есть раковина… – неуверенно ответила мама.

Она сама видела комнатку только один раз, когда договаривалась с посредником.

Женя, у него на груди висел крестик на золотой цепочке, включил радио, но вместо тюремного шансона, который обычно предпочитают водители, передавали новости.

Обсуждали недавнюю спецоперацию: русские военные вычислили местонахождение Аслана Масхадова, второго президента непризнанной республики Ичкерия. Комментатор бубнил про тело убитого, раздетое и выставленное напоказ, а я подумала о нескончаемой подлости: мусульманина нельзя раздевать. Ислам – религия, сохранившая древние обычаи относительно живых и мертвых. Современные люди нередко забывают христианские заповеди, отступают от законов Торы. Мусульмане ревностней относятся к своему учению. Но убитый не может встать и ответить врагам, чем и воспользовались спецслужбы.

Аслан Масхадов был своеобразным президентом, вводил у нас между войнами шариат – строгий свод правил. Кругом орудовали распоясавшиеся банды, добивая и грабя последнее русскоязычное население. Но я никому не желаю безвременной смерти и безымянной могилы.

Женя ничего не сказал, но веселую музыку не включил, а мама помолилась за всех погибших на чеченских войнах, а затем погладила кошек, сидящих в сумке у нее под ногами.

Вечером при свете лампочки, свисающей на проводе вдоль стены, мы разбирали вещи, а кошки, решив, что эта комнатка – большая коробка, скребли обои на стенах, оставляя коготками продолговатые рыхлые узоры.

Мама свалилась от усталости и заснула, как только из-под баулов и мешков выглянула железная сетка кровати.

Готовить было негде, кухня отсутствовала, плитка с двумя конфорками пылилась в углу. На ней можно было разогревать готовую пищу. Вместо вытяжки – окошко под потолком.

Стараясь не разбудить мать, до утра я писала статью о своей подруге детства Аленке и ее матери Валентине, объявленных в Грозном «врагами народа» с целью ограбить и убить их после Первой войны.

Как только текст был готов, я поехала в газету «Ставропольский этап». Редакция находилась в двухэтажном здании на улице Спартака.

Главный редактор по фамилии Луковица помнил меня, зимой в поисках работы я была у него, и принял хорошо. Однако с порога заявил, что гонорары у них – «кошкины слезы», а в штат никого не берут.

– В Ставропольском университете есть факультет журналистики. Каждый год выпускаются тридцать-сорок профессиональных журналистов, добрая половина которых идет торговать носками, нижним бельем, телефонами и цветами. Рабочих мест нет, – пояснил Луковица.

Текст о «врагах народа» главный редактор взял и попросил написать очерк о потерянном поколении рожденных в 90-е годы.

В «Ставропольском этапе» работали нерасторопные и вальяжные сотрудники – такие же, как советская эпоха. Заместитель редактора Бизе, тощая и нервная женщина чуть за сорок, к которой меня отправил Луковица, не хотела разговаривать, отворачивалась, а затем сообщила, что прочитала мои январские статьи о наркомании, разосланные по редакциям.

– Нечего показывать свою работоспособность! Подумаешь, пишет она статьи огромные! – Губы-ниточки презрительно кривились на отекшем лице Бизе. – Ты в дурном свете выставляешь ставропольскую молодежь! А еще русских военных в Чечне! Даром тебе это не пройдет!

– Значит, не сработаемся? – спросила я.

– Об этом вообще забудь! – Бизе даже ногой топнула. – Ты спекулируешь на ранениях! Ранили – и молчи! Могли ведь и убить! Радуйся!

– Меня водили на расстрел в четырнадцать лет. Вам меня не запугать!

– Но я не позволю публиковать твои чеченские истории в ставропольской прессе! Ясно?!

Статью о своих грозненских соседях я оставила в редакции и ушла, понимая, что надо продолжать искать вакансию продавца.

Офис сети продуктовых супермаркетов «Мухомор», куда я поехала сразу после «Ставропольского этапа», в поиске работы не помог. Идти до него от конечной остановки следовало около получаса. Офис располагался за чертой города, о чем по телефону меня не предупредили. На место одного продавца претендовало более пятидесяти соискателей, и каждому велели заполнить анкету. Я отдала свой бланк юной сотруднице в мини-юбке. Девушка бегло прочитала его и, поджав губы, заявила:

– Фи! Журналист из Чечни! Торговала на рынке! Товар у нее был! Кто поверит?! Иди отсюда, чеченка!

Меня не только не взяли на работу, но даже не поверили ни единому слову.

Или не захотели верить.

Вернувшись в съемную комнату, я застала маму в слезах. Оказалось, приходили арендодатели. Попросив мамин паспорт, они убедились, что ранее мы проживали в Грозном, и потребовали освободить помещение. Деньги, уплаченные за месяц вперед, не вернули.

– Представляешь, – маму трясло, – сказали, что у нас три дня. Если не уберемся, они вызовут милицию. Мы же сняли у них на месяц. Что делать? Это звери, а не люди!

– Самый страшный город, который я только видела.

– Много ли ты видела? – съехидничала мама.

– Мне хватило.

Усталость помножилась на безысходность, и вместо того чтобы отдохнуть, следовало ускориться и рвануть по новому кругу, но в проклятом замкнутом лабиринте сколько ни беги, оказывается, что стоишь на месте или, еще хуже, волной отбрасывает назад.

– Утром, пока тебя не было, принесли газеты. Я взяла несколько для кошек на горшок. Посмотри, – мама сунула мне под нос дешевую бесплатную газету.

В одном объявлении было написано, что женщина-инвалид ищет помощников, которые смогут ухаживать за ней, содержать дом в чистоте, готовить, и за это смогут проживать у нее – бесплатно.

– Я буду ухаживать, а ты мне помогать, – оживилась мама.

Выбора не было. Иногда жизнь не просто бросает на дно, а бьет об него, подобно подводным течениям.

Просроченный паспорт не выходил из головы, и, собрав одежду и кошек, я позвонила Александре.

– Здравствуйте, – сказала я, – мы познакомились на выставке. Помните меня?

Александра, выслушав мою просьбу, засомневалась, что сын разрешит прописать в квартире чужого человека, но пообещала перезвонить через полчаса. Звонка мы не ждали, приняв ее фразу за вежливый отказ, а когда она позвонила, оказалось – о чудо! – сын разрешил, мы пустились в пляс прямо на мешках и коробках.

Чтобы Александра и Вадим не передумали, поскольку людям свойственно менять решения, мы договорились встретиться у паспортного стола на следующий день.

Даму в шиншилловых мехах мы заметили, едва она переступила порог.

– Рада вас видеть! – издали крикнула Александра.

Оказалось, что ее сын Вадим паркует джип за углом и тоже вскоре появится.

– Я принесла домовую книгу. Пропишем тебя, а после я отправлюсь на сеанс йоги.

– То есть вы совершенно бескорыстно собираетесь меня, незнакомого человека, прописать в своем доме? – на всякий случай уточнила я.

– Конечно, милая. Мир так жесток, что хочется его разнообразить добротой и сочувствием.

Но милиционеры, выслушав Александру, моментально отвергли этот вариант.

– Вы знаете, кого прописываете?! – строго спросил человек в фуражке. – Она может оказаться террористкой!

Он указал на меня.

– Кем?! – вытаращили глаза мы.

– Берите мать за руку и уводите отсюда! – приказал милиционер присоединившемуся к нам Вадиму. – Чеченская девчонка должна принести справку № 5, что не связана с бандитскими группировками. Эту справку дает ФСБ.

– Что?! – Мы не верили тому, что слышим.

– У нее нет штампа о выписке из Грозного! – Милиционер, разглядывая бумаги, говорил обо мне в третьем лице. – Она до сих пор прописана в разбомбленном доме.

– Пусть ее выпишут по месту жительства в Чечне, представят нам справку, а потом приходите, – поддакнул другой служитель закона.

Совершенно ошарашенные, мы стояли посреди паспортного стола.

Первой нашлась мама. Она сказала людям в погонах:

– Ах вы зажравшиеся подлые суки! Хари у вас лоснятся от взяток!

Александра в роскошной шубе беспомощно развела руками, а Вадим тихонько сообщил, что хотел бы нам помочь, но боится проблем для семьи.

– Христос жив! Он до сих пор живет в Гималаях и занимается йогой! – на прощание воскликнула Александра. – Может быть, однажды он заглянет в Россию и наведет порядок…

Прописка и паспорт уплывали от меня в Шамбалу.

– Христа на вас не хватает, отпрыски дьявола! – крикнула Александра работникам паспортного стола.

Милиционеры посмотрели на нее с недобрым прищуром.

– Уходим, пока нам не приписали неповиновение властям… – Вадим крепко взял мать под локоть.

Они ушли.

Как только за ними закрылась дверь, из кабинета начальника выпорхнула наша старая знакомая Любовь Андреевна и с улыбкой поинтересовалась:

– Чудаки! Вы хотели получить паспорт задаром? Пятьсот долларов!

– Нет у нас, – ответила ей мама. – Землю есть буду, если вру! Нет у нас таких денег!

– Ваши проблемы, – нараспев произнесла Любовь Андреевна. – Ищите лучше!

И нырнула обратно в кабинет начальника.

Мы вышли из паспортного стола с ощущением, что нас в очередной раз стукнули пыльным мешком по голове. Оставалось познакомиться с человеком, давшим объявление в газету. Судя по всему, дом находился на окраине, куда ходили только маршрутные такси. Мы заняли два пустых места в салоне, как вдруг водитель поинтересовался:

– От кого это воняет?

Пассажиры усмехнулись.

– В салоне воняет от черных обезьян в платочках, – подытожил водитель маршрутного такси. Внешне мужчина выглядел прилично, но его слова нельзя было принять за шутку. Он намекал прямо на нас, чтобы оскорбить. В платках были только мы.

– Выйдем отсюда! – сказала я маме. – Кругом фашисты!

– Сиди тихо, – одернула она меня. – Следующая маршрутка через час. Мы бездомные. Нам не до гордости. Никому мы не нужны. Русские нас гоняют, и чеченцам мы не родня. Забыла, что ли?

Пришлось всю дорогу смотреть в пол, чтобы не встречаться глазами с пассажирами. На грубость водителя никто не ответил, не вступился.

Мы вышли на окраине, и я увидела дом в два этажа с крышей из бордовой металлочерепицы. Забор вокруг представлял собой мелкую сетку примерно в метр высотой. Отворенная настежь калитка была придавлена большими камнями. Проходя мимо окна на первом этаже, я услышала, как кто-то громко ругается матом. Из дверей выскочила девушка-почтальон с сумкой писем. Оглянувшись, она крикнула:

– Сама паскуда! Сама старая грымза!

Так мы познакомились с инвалидом первой группы Ниной Павловной.

Женщина лет шестидесяти, крепкая, въедливая, она смотрела на нас свысока, как на рабов. Нина Павловна не ходила самостоятельно, но это не мешало ей держать окружающих в ежовых рукавицах. Ее боялись социальный работник, почтальон и участковый.

Едва мы вошли, я сразу почувствовала злобный характер: домовладелица не предложила нам присесть после дороги, а когда мать поздоровалась, приказала:

– Быстро пошла и закрыла форточку! Дует!

Я зажмурилась, понимая, что мама может на это ответить, а когда открыла глаза, оказалось, что она уже хлопочет у окна.

– А ты что встала? – обратилась Нина Павловна ко мне. – Вымой руки и подавай обед! Кастрюля с борщом в холодильнике. Соленые огурцы мелко нарезать. Хлеб черный. Рюмку водки!

Как выяснилось буквально через полчаса, Нина Павловна всю жизнь проработала надзирателем в женской колонии, а на старости лет ее избили неизвестные. И она стала инвалидом.

Пока я, подпоясавшись фартуком, прислуживала за столом, хозяйка дома перечисляла, что входит в наши обязанности: стирка, уборка, походы в химчистку, массаж, купание и обслуживание при трапезе.

– За это я позволю вам жить на чердаке, – сказала Нина Павловна. – Там две небольшие комнаты без электричества… как кладовки. Мебели нет, спать придется на полу.

Мое недоумение нарастало с каждой секундой, но мама решила, что предлагаемый судьбой вариант куда лучше ночлега под открытым небом.

– Вода в доме только холодная, чтобы умыться, нужно греть ведро на печке, – продолжала Нина Павловна.

Выяснилось, что на чердаке нет замка. Воры неоднократно наведывались в дом инвалида, пользуясь тем, что она не в состоянии оказать сопротивление.

Помимо этого, Нина Павловна созналась, осушив рюмку, что состоит в религиозной секте.

– Если вам действительно негде жить, вы согласитесь на мои условия, – добавила она. – Может быть, я даже буду платить вам тысячу рублей в месяц, поскольку мне требуется две помощницы одновременно.

Тысяча рублей в месяц – это тридцать долларов. Но сломленная от невзгод мама на все согласилась. Она осталась ночевать с Ниной Павловной, отправив меня в коморку, чтобы я собрала вещи и приготовила кошек к очередному безумному переезду.

Обратно я поехала на другой маршрутке, где, слава богу, никто не стал насмехаться над моим внешним видом: длинной юбкой и платком.

Делают ли испытания человека сильней или, наоборот, полностью уничтожают его личность? Скорость на этом аттракционе запредельно высокая.

Вместо того чтобы заниматься творчеством, путешествовать, получать знания, люди загнаны в клетки, как крысы, над которыми проводится жестокий эксперимент.

У Нины Павловны была родная сестра, но они ненавидели друг друга и судились за дом, оставленный родителями.

Если бы тетушка Юлия позволила нам пожить у себя, мы бы избежали нового поворота судьбы. Но она не позволила. Когда-то мать тетушки Юлии жила у моей прабабушки пятнадцать лет, ее воспитали как дочку, одарили приданым и выдали замуж. Тетушка Юлия не желала вспоминать былые дни.

Голодная и расстроенная, я позвонила Николя.

– Привет, сестра по несчастью, – бодро поздоровался он. – У нас тоже негусто. Давай встретимся и вместе поужинаем в столовой.

Столовая находилась на улице Ленина, недалеко от авиационного училища, где на постаменте возвышался военный истребитель МиГ-17.

В столовой питались малоимущие, в основном студенты и пенсионеры. Самое дешевое питание в городе – жареные пирожки, пюре и сосиски – стоили копейки. Но даже на это у меня не было средств.

Я договорилась встретиться с братьями в шесть вечера. Все-таки удивительные это были люди. Николя отличался любовью к жизни, поэтому я не принимала его за обычного человека. Его бледное изящное лицо с зелеными глазами миндалевидной формы выглядело фарфоровым на фоне элегантной черной одежды и темно-каштановых волос. Четко очерченный алый рот выдавал в нем чувственную и беззащитную душу. Захар, напротив, был широкоплечим, здоровым, как мастер по вольной борьбе, и уверенным в себе. Синеглазый, с короткими светлыми волосами, уложенными гелем, Захар выглядел старше двоюродного брата, но на самом деле был младше. В его манере одеваться прослеживался спортивный стиль. Совершенно не похожие друг на друга парни ждали меня на остановке.

– Привет! Возьмите деньги, что давали на паспорт, – хлюпая носом, сказала я. – Никакого паспорта все равно не будет.

– Ничего не знаем. Мы тебе ничего не давали, – отшутился Захар.

– Салют! – Николя приобнял меня.

От неожиданности я даже не сделала ему замечания.

Деньги, несмотря ни на какие уговоры, парни не взяли.

В столовой Захар выяснил, что сегодня в меню гречневая каша с рыбными котлетами и яблочный сок.

Мы сели у окна за пластиковый белый стол, вдыхая ароматы съестного.

– Перед днем рождения мне приснился странный сон, – сказала я. – Будто бы явился первый президент Чечни, Джохар Дудаев, и объявил: «Я буду жить вечно!» В реальности из прокуратуры в тот же день пришла бумага, что документы из института отдавать отказываются. Теперь я без паспорта и без прописки. Как бонус – без вуза, без работы и без жилья. Сегодня ездила устраиваться на работу в цветочный магазин, но, прождав два часа, так и не дождалась директора. Он обещал прийти, но забыл.

– Зато у тебя есть мы! Хочешь, я прочитаю стихи на испанском языке? – спросил Николя.

Судя по выражению на моем лице, он понял, что я ему не верю.

– Он правда знает! – кивнул Захар.

Николя улыбнулся и прочитал строки, пропитанные страстью, болью и гневом. Я не знала ни единого слова по-испански.

– Как ты считаешь, – спросил меня Николя, закончив декламировать, – о чем страдал поэт? Не думай, говори!

– О луне, страхе и ненависти.

– Это стихи Гарсиа Лорки в подлиннике. Сонеты о темной любви!

Николя продолжил по-русски:

 
О, контур ночи четкий и бездонный,
тоска, вершиной вросшая в туманы,
затихший мир, заглохший мак дурманный,
забредший в сердце сирый пес бездомный!
 
 
Уйди с дороги, стужи голос жгучий,
не заводи на пустошь вековую,
где в мертвый прах бесплодно плачут тучи!
Не кутай пеплом голову живую,
сними мой траур, сжалься и не мучай!
Я только жизнь: люблю – и существую![3]3
  Федерико Гарсиа Лорка. «О, шепоток любви глухой и темной!». Перевод А. Гелескула.


[Закрыть]
 

– Мне правда стало легче, – призналась я.

– Dum spiro spero.[4]4
  Пока дышу, надеюсь (лат.).


[Закрыть] Тебя проводить? – спросил Николя.

Я вдруг покраснела и обрадовалась, что вечер скрыл мой румянец.

– Автобус сейчас подойдет.

Захар и Николя на прощание протянули руки, а я дала свой мизинчик, который они по очереди пожали.

У нас в Чечне нельзя дотрагиваться до руки чужого мужчины, это стыд и грех, но мы ведь просто друзья, и я мгновенно придумала компромисс.

От Захара веяло надежностью и спокойствием, а Николя был мне ближе по духу, веселый и заводной. Он успел рассказать, что не любит бумажные книги. Читает только в интернете.

– Бумажная книга живая! Электронная – мертвая, – возразила я.

– Электронная книга компактная, а бумажная – пыльная, – отбил удар Николя. – У меня аллергия на пыль.

– Тогда не пользуйся туалетной бумагой, а то будешь чихать! – пошутил над ним Захар.

Николя отправил мне на прощание воздушный поцелуй. Смеясь, я села в автобус, увозивший меня в комнатку, где мяукали кошки.

Переезжала я с Женей-водителем. Ребята прийти не смогли – уехали на стройку, где требовались сезонные рабочие. Женя, несмотря на то, что это не входило в его обязанности, помогал мне таскать тяжести и не попросил за это ни копейки.

В доме Нины Павловны он носил со мной мешки и коробки на чердак по узкой деревянной лестнице, извивающейся подобно лиане.

– Спасибо тебе! – без конца благодарила я его.

Если бы не этот русский парень, бескорыстно творящий добрые дела, моя жизнь окончательно бы превратилась в ад.

Хозяйка даже не подумала пожалеть нас после переезда, и в два часа ночи на чердак донеслись ее крики:

– Эй, вы! Сюда! Живо! Мне надо взбить перину.

Сонная, со свечой в руках, я спустилась по лестнице:

– Почему вы не спите? Сейчас глубокая ночь.

– Работай давай, – ответила Нина Павловна. – Подъем в пять утра. Могу разбудить один раз ночью, если спина затечет и понадобится перестелить постель. А кому не нравится, могут проваливать из моих владений.

Возразить было нечего. Я поняла, что мы обречены.

– Почему подъем так рано? Когда же нам спать?

– Отбой в полночь! – отчеканила бывшая надзирательница.

Вереницей потянулись дни рабства. Единственным просветом оказалось предложение Эльвиры справить мой день рождения перед ее возвращением в Москву.

Вырваться от Нины Павловны было практически невозможно, но мне удалось.

Мама осталась ухаживать за инвалидом.

Тетушка Юлия с дочкой накупили продуктов и накрыли стол.

– Тебе исполняется двадцать лет! Такое бывает только раз в жизни, – радостно щебетала Эльвира.

– Много раз думала, что я до него не доживу. Мне в каждом месяце можно справлять день рождения.

– Будем пить шампанское! Есть рыбу и птицу! – веселилась Эльвира.

Мне было неловко, но от шампанского я сразу отказалась:

– Лучше налейте мне воды, иначе я буду выливать спиртное под стол.

– Как ты можешь?! – расстроилась Эльвира. – Что заставляет тебя так неразумно поступать?

– Я не пью алкоголь.

– Ну конечно! – усмехнулась Эльвира. – Еще ты одеваешься, как вдова моджахеда, носишь поневы, развевающиеся, словно черные паруса. Жуткий образ дополняет несносный платок. Никогда не поверю, что тебе самой это нравится.