Текст книги "45-я параллель"

– По какому вопросу? – ощетинилась вахтерша. – Наглый у вас вид!

– Мы из Чечни, – сказала я.

После этих слов вахтершу перемкнуло: она сделалась безразличной и даже прилегла на бельевую полку, тревожно заскрипевшую под ней.

Мы с мамой простояли час, периодически спрашивая, когда нас примут. Но вахтерша не издавала ни звука.

– Позвони Юлии, – подсказала мама. – Иначе нужно возвращаться, а я этой кикиморе не уступлю. Слышала, кикимора?

Последний вопрос, адресованный вахтерше, та пропустила мимо ушей, издав презрительный храп.

Надо отдать должное тетушке Юлии, она сразу поняла нашу проблему и сама позвонила Пилату, номер телефона которого мы не знали. Прошло еще минут двадцать, дверь-решетка за спиной вахтерши лязгнула, и к нам вышел пожилой представительный мужчина.

– Добрый день! Почему не проходите?

– Мы уже больше часа ждем! – посетовала мама.

Вахтерша продолжала изображать спящего дракона, а прокурор не решился ее будить. Он махнул нам рукой, чтобы быстро заходили, и сам прокрался на цыпочках до своего кабинета.

– Вахтерша у нас – как цепной пес. За это и держим. Вы присаживайтесь, поговорим.

Кабинет Савелия Аркадьевича выглядел бедно, но прилично: в нем стоял диван, стол и кресла. Мама начала излагать ситуацию с академической справкой. Терпеливо все выслушав, Пилат пообещал уладить дело, после чего проводил нас через служебный вход, опасаясь разбудить чудовище, караулившее официальные врата.

Я бежала по улице и тащила за рукав маму, а под сапогами хрустел снег. Часы показывали, что мы опаздываем на собеседование. Каждую неделю, просматривая газету с объявлениями, я следила за новыми вакансиями.

«Требуется менеджер в компанию, продающую энергетическую добавку – китайский волшебный рис «Шурши», – гласила надпись на первой странице. – Зарплата менеджера приличная!»

Это хотя бы не эротический театр, попробовать стоило. Люди третьего сорта – с чеченскими паспортами – были обречены на безработицу. Выбирать не приходилось.

Соискателей собрали на частной квартире, пообещав прочитать лекцию о необычном рисе. Никто ничего не понимал, уставшие, запуганные люди толпились в прихожей и в подъезде, опираясь на перила.

– Набирают менеджеров! – слышался шепот. – Престижная должность, не будем голодать…

– Я молодая, меня возьмут, – радовалась девушка лет семнадцати.

Святая простота, здесь же одни аферисты!

Мой крик едва не вырвался из груди, но я вовремя спохватилась, встав в длинную очередь вместе с матерью.

Робкая надежда замаячила, как золотая рыбка: вдруг наши мучения закончатся, и ночевать на улицах не придется? Будет вдоволь еды, мы сможем оформить местную прописку, чтобы никто не преследовал нас как «чеченцев».

В ожидании лекции о пищевых добавках, которая все время откладывалась, я познакомилась с четырнадцатилетней Кристиной. Рассказала ей сны, в которых меня пытались растерзать волки, а я била их палкой, не позволяя подойти близко.

Когда спустя два часа нас все-таки пригласили внутрь, ведущая показала ролик на проекторе, и стало ясно, что это не более чем очередные жулики, распространяющие веселящие таблетки, которые почему-то назывались «Шурши».

– Благодаря волшебному рису, вы станете смелыми, вам будет безразлично, что происходит в стране! Вы будете чихать на телевизионные новости, – объясняла ведущая. – В древности людей, принимающих этот рецепт, называли «счастливые панды».

– Боже мой! – прошептала, протиснувшись ко мне Кристина. – Такой разводки не было даже в детдоме…

Между тем ведущая вскарабкалась на стол рядом с проектором, чтобы ее видели и задние ряды, и заявила, что сотрудники фирмы обязаны сами принимать волшебный рис, покупая его не меньше, чем на десять тысяч рублей в месяц. Это были баснословные деньги!

У присутствующих понуро вытянулись лица. Нищие и обездоленные, пришедшие в поисках рабочего места люди готовы были зарыдать, а я просто вздохнула с облегчением и начала рассказывать Кристине о местной больнице, откуда меня выгнали, отказавшись лечить без денег и медицинского полиса.

Черноглазая исхудавшая девочка посоветовала:

– Ты никому не говори, что приехала из Грозного. Люди обратят это во зло! Молчи о месте рождения!

Кристина сказала, что ее мать умерла от алкоголизма, а отец сдал трехлетнюю малышку в детский дом. В детдоме Кристину ежедневно избивали. Зверствовали воспитатели и старшие подростки. За проступки воспитанников не кормили. Глубокие рубцы и шрамы остались у девочки по всему телу.

Бабушке по отцу удалось оформить документы, и она забрала внучку к себе. Они жили впроголодь на крохотную пенсию, но Кристина радовалась тому, что ее не избивают, как раньше в детском доме.

Дед женился на другой женщине, оставил семью. Кристина с бабушкой ютились в подвале, где мыши проели доски – их единственное ложе. Снять комнату им было не по карману.

– В детском доме мне выбили передние зубы. Пьяный воспитатель стукнул головой о поручень кровати, – сказала девочка.

А затем она прочитала свои стихи. Это были пронзительные строки о том, что голодный человек не замечает красоты мира, ему все равно, летают ли в космос ракеты, он думает о хлебе и держится за больной живот.

Я записала ей наш телефон на бумажке, но она, скорее всего, потеряла ее, выбираясь из толпы. Мне хотелось помочь Кристине. Но как? Наше собственное положение ухудшалось с каждым днем. Снимать половину дома на Нижнем рынке мы уже не могли и начали вести переговоры о маленькой комнатке. Хозяйка комнатки, пригласив нас для знакомства, едва взглянула в паспорта и громко возмутилась:

– Черные из Чечни в моем жилье не нужны!

Узнав, что мы были на войне, она выгнала нас за порог и отказалась сдать жилье. Посредница, которая привезла нас, расстроилась. Пыталась убедить хозяйку комнатки, что мы – русские, но нам все равно ничего не сдали. После того как это стало достоянием маклеров на Пятачке, все отказались нам помогать.

Февраль не принес ничего, кроме стужи. Несколько раз нам угрожали соседи, заподозрив, что мы – чеченцы, а хозяйка требовала оплату вперед. Пришлось написать на бумаге объявление о продаже вещей и расклеить на ближайших транспортных остановках.

Семья из Дагестана, занимающаяся фермерством, позвонила нам в тот же день. Муж, жена и трое детей приехали на машине. Они купили разбитую синюю вазу, принадлежавшую некогда моей прабабушке и три фигурки из чугуна, наследство прадедушки. Вырученных денег хватило на самую простую еду в течение недели.

В детстве я ругала маму, спрашивая, почему мы не уехали во время войны? Почему не спаслись из-под бомб? Но что бы делал человек, приехавший сюда без средств? Не имеющий возможности арендовать угол? Он моментально стал бы бездомным и, возможно, замерз бы на улице от голода и холода. У русских не принято родниться с дальними родственниками. Все не так, как в Чечне, где живут целыми кланами. Тетушка Юлия нас жалела, изредка угощала, но на этом все.

Пенсионерка Клавдия, к которой мы обратились с просьбой пустить нас к себе на постой, сразу отказала, опасаясь, что ее примут за пособницу чеченских боевиков.

– Коты мне дороже, – сказала она. – А ухаживать за мной может и социальный работник.

В марте пришла новая беда: двадцатого числа мне исполнялось двадцать лет.

По российскому законодательству именно в этом возрасте человек обязан поменять внутренний паспорт, отсутствие которого чревато серьезными проблемами.

Для нас это означало совершенно безвыходную ситуацию.

Во-первых, чтобы человеку выдали паспорт, он должен иметь собственное жилье или прописаться у родных.

Во-вторых, если гражданин не имеет такой возможности, он должен стать бомжом и не беспокоить представителей власти.

Но мы все-таки решили побеспокоить и направились в паспортный стол, находящийся на территории районного отделения милиции.

В холле стояли дерматиновые кресла, как в советских кинотеатрах, а граждане жались вдоль стен, пытаясь заскочить в кабинет руководства. Это называлось живой очередью, когда нет предварительной записи, нет номерков с датой и временем и люди со своими проблемами рвутся, кричат и периодически дерутся прямо в коридорах.

Обездоленными и затравленными людьми управлять легче. Это поняли еще при Иване Грозном, проведя соответствующие реформы. Реформы оказались весьма действенными и настолько актуальными, что применялись до сих пор в полном объеме с той лишь разницей, что оружие вышло на другой уровень. Жизнь так и осталась ценой в копейку.

Мама, выстояв очередь, подошла к информационному окошку.

– Все решает наш главный. К нему идите! – фыркнула ей в лицо сотрудница паспортного стола, молодая девушка с милицейскими погонами.

Она не назвала нужную дверь, отвернулась и продолжила красить лаком ногти. Табличек на кабинетах не было, только номера. Поэтому люди бестолково сновали по коридорам и холлу, пытаясь угадать «правильную цифру», как в лотерейном билете.

Я наблюдала за посетителями: граждане рвались к заместителю начальника, к секретарю, а дверь главы паспортного стола находилась справа от информационного окошка. Проход к ней преграждала кадка с засохшим растением. Рядом стояли несколько человек с объемными папками в руках.

– Меня послали на три буквы, – сообщила мама.

Она задыхалась. Идя ко мне по видавшему виды светлому линолеуму, мама не заметила, что в одном месте он опасно задрался, и едва не упала.

– Начальник здесь, – указала я искомое направление. – Но мне не нравится, что мы должны выпрашивать паспорт, положенный по закону!

– А что делать? – пожала плечами мама. – Без документа милиция схватит тебя на улице, и поминай как звали. Что угодно можно повесить на человека, у которого бумаги не в порядке. Ограбление, убийство. В военное время за отсутствие паспорта полагался расстрел.

Свой первый паспорт я получила в пятнадцать лет. Теперь следовало обменять его, поскольку прошлый документ автоматически становился недействительным.

Дверь в кабинет начальника приоткрылась, и изящная блондинка в короткой юбке появилась из-за кадки с засохшим растением, словно видение, крепко держа поднос с кофе и пирожными. От аромата съестного у меня закружилась голова.

– Попридержи-ка остальных, – дала команду мама, рванув в узкую щель, пока дверь не захлопнулась до конца.

Очередь заволновалась, зароптала, но мама, расталкивая на ходу людей, за долю секунды преодолела расстояние, опрокинув кадку, и успела поставить ногу в калоше и теплом носке так, чтобы дверь не могла закрыться.

Мы оказались в кабинете. Здесь мебель резко отличалась от той, что стояла снаружи. На этой территории чувствовалось влияние западных фильмов о сицилийской мафии: обитые натуральной кожей роскошные диваны манили присесть, у окна стоял тяжелый стол из красного дерева, за которым сидел внушительного вида широкоплечий мужчина с безрадостным лицом и глазами, выражающими миру не больше, чем это делают стеклянные шарики.

Изящная блондинка вздрогнула, отпрянула от стола, на который успела поставить поднос с пирожными, и попятилась, стараясь не смотреть в глаза начальнику.

– Вам чего? Милостыню не подаем! – Начальник отхлебнул кофе.

– Беженцы мы, – сбивчиво пояснила мама. – Десять лет под бомбами! Приехали сюда, а здесь еще хуже, чем там.

– Хм, – задумчиво произнес начальник, откусывая заварное пирожное.

– Дочка у меня одна… Ранены были… Не можем вернуться в Грозный, дом разрушен… – Мама решила пересказать нашу жизнь, но начальнику паспортного стола это было совсем неинтересно. Он знаком велел блондинке выйти за дверь, что она и сделала.

Мы продолжили стоять: я молча, а мама – рассказывая об ужасах войны.

– Хватит! – наконец перебил ее начальник. – Какого хрена вам от меня надо?!

– Паспорт! – Мама покраснела.

Нам всегда бывает неловко за грубое поведение других.

– Паспорт? – нахмурился начальник паспортного стола. – При чем здесь я?

– Притом, – встряла я. – У нас нет своего жилья в Ставрополе, нет регистрации, мы прописаны в доме, который из-за боевых действий превратился в руины, там все этажи сложились гармошкой! Мы не можем купить себе даже туалет вместо жилья, чтобы прописаться в нем: такой мизерной была компенсация за квартиру в Грозном. Но мне нужен паспорт, иначе меня не берут на работу! Мы не можем вернуться в Чечню, из которой еле ноги унесли живыми…

– Хм, – раздалось в ответ.

– Если вы дадите письменное разрешение, то дочке обменяют паспорт, – подсказала мама. – Нет у нас денег! Будьте человеком!

– А жилье и прописка у вас есть?

– Нет! Бездомные мы!

– Не морочьте голову! – возмутился начальник. – Купите дом, пропишитесь, тогда и приходите. А если вы нищие, так решайте свои проблемы в другом месте. Например, поезжайте обратно в Чечню.

– Спасибо! – Мама манерно поклонилась. – Вы нам очень помогли! Как все государственные службы в этом городе. Остается только повеситься.

– Или купить прописку, – вырвалось у служителя власти.

– Это как? – спросила я.

– Прописаться у кого-то за деньги! Идите уже! Вы отвлекли меня от перекуса!

Мы оказались за дверью. Мама пнула лежащую на боку кадку с засохшим растением и обматерила начальника. Беспорядочная очередь испуганно откатилась в сторону.

На улице нас ждал дождь со снегом.

Мать закурила, ее трясло от злости.

– Не кури! – попросила я.

– Пошла ты! – огрызнулась мама.

От паспортного стола до рынка было рукой подать. Вокруг петляли улочки частного сектора, и поблизости располагалось адвокатское бюро, в котором работал юрист-мистик Леонид Игнатович. Здесь же ютились бомжи и попрошайки.

Мы быстро удалялись от паспортного стола и уже завернули в переулок, ведущий к торговым рядам.

– Подождите! – Звучный голос заставил нас оглянуться.

По тротуару за нами бежала немолодая женщина. Она так быстро перебирала толстыми короткими ножками, что создавалось впечатление, будто она не идет, а катится, словно колобок.

– Мы знакомы? – удивленно спросила мама.

Дама в куртке с воротником из чернобурки поправила на голове шапку и сверкнула золотыми зубами:

– Конечно знакомы! Я – Любовь.

– Отчаяние, – представилась мама и, показав на меня, добавила: – А это – Грусть.

Дама засмеялась:

– Любовь Андреевна! Я маклер. На Пятачке вас приметила. Знаю, вам прописка нужна.

– Нужна, – кивнула мать. – Вы из паспортного стола выскочили?

– Да! – закивала головой Любовь Андреевна. – Вы же по паспортному делу приходили.

– Что вы предлагаете? – спросила я.

– Я вам прописку на один год сделаю в своем доме, и вы сможете получить паспорт. Но за это нужно заплатить пятьсот долларов.

– Сколько?! – вскричала я. – Мне паспорт бесплатно полагается. По закону Российской Федерации! Я гражданка этой проклятой страны!

– Верно, – Любовь Андреевна перешла на шепот: – Все мы дети СССР. Итак, если хотите получить паспорт, пятьсот долларов… и не поздней, чем через неделю. Я передам деньги кому надо, а через полчаса вам вынесут готовый паспорт со ставропольской пропиской. Прописка фиктивная, и свое новое жилище вы не увидите. Но вам ведь выбирать не приходится?

– А выписываться когда? – в шоковом состоянии спросила мать.

– Через год. Добровольно не придете выписываться, наши люди вас найдут.

– Но ведь меня по закону не выпишут, если мы не купим свое жилье, – сказала я. – Вы это понимаете?

– Пятьсот долларов, – настойчиво повторила тучная дама. – Через год мы найдем причину выписать тебя с моей жилплощади!

Дождь лил нам на голову, а вместе с ним срывались с облаков снежинки на перекрестке судьбы.

– Сволочи! – сказала я. – В этой стране все нелюди и сволочи!

– Согласна, – добродушно кивнула Любовь Андреевна. – Когда деньги принесете?

– У нас их нет, – отрезала мама и горько добавила: – Лучше бы мы погибли под бомбами!

Мы развернулись и пошли.

– Подождите! – Нас не отпускали. – Вот номер телефона. Может быть, вы одумаетесь и поймете, что я желаю вам только добра!

Маклер сунула мне в руки скомканную бумажку и покатилась обратно в паспортный стол.

Мы брели по рынку с чувством абсолютной безнадежности. Прохожие казались нам призраками, а иногда приходила мысль, что призраки – это я и мама, неуспокоенные души, не вписывающиеся в шкалу местных ценностей, предоставленные сами себе, скитающиеся между мирами и везде чужие.

Скорее всего, мы бы вернулись на свою улицу, во двор, где жили отбросы общества, если бы не Леонид Игнатович. Он возвращался домой из адвокатского бюро и приметил нас издали.

Поздоровавшись, мама рассказала ему о сделке, которую нам только что предложили.

– Умоляла начальника выдать дочке паспорт, объясняла наше положение! – Ее губы дрожали от обиды.

– Это нормально! – Адвокат, одетый в длинное пальто, походил на шахматного офицера. – Моего друга тоже так прописали, а через год выписали. Мафия… Дело отлично налажено. Вы не волнуйтесь, теперь нужно только деньги достать.

– Где же мы их найдем? – удивилась мама. – Продали на днях ковер ручной работы, последнее, что привезли из дома, три чугунных фигурки: Диану-охотницу, собаку и шкатулку прадеда. Их всего было отлито двенадцать. Представляете, какая это ценность?

– Я решил просить деньги у Юлии Тимошенко! Напишу ей стихи, а она даст мне миллион! – размечтался Леонид Игнатович.

– Как вам такая чушь в голову приходит? – не сдержалась я.

– О! У меня идея: стихи напишете вы, а я отправлю от своего имени. Я стихи писать не умею, – на полном серьезе заявил адвокат.

– Ничего она тебе не даст, – сказала мама. – Ты лучше работай и не валяй дурака!

– Я учусь оживлять покойников, – гнул свое Леонид Игнатович. – Езжу на кладбище, сижу на могилах, играю на дуде!

– В аферах не участвуем, – предупредила я, после чего подхватила маму под локоть и откланялась.

– Я принесу вам книгу о воскрешении из мертвых! – крикнул нам вслед адвокат, сливаясь с ледяным дождем, а мы завернули на свою улицу.

После того как в период правления Михаила Горбачева рухнул железный занавес и вместо СССР появилось государство Россия, страну наводнили пособия по магическим ритуалам, запрещенные ранее коммунистическим режимом. На месте разрушенного храма Христа Спасителя, где долгие годы находился бассейн, заново отстроили величественное строение, а затем полезли изо всех щелей, словно тараканы, маги, ведьмы, экстрасенсы и пророки. В основном, это были потомственные шарлатаны, специализирующиеся на доверчивости тех, кто прилип к экранам телевизоров, впервые увидев псевдонаучные фильмы об НЛО и полтергейстах.

Бум охватил Русь-матушку, раскорячил ее, нагнул непристойно. Отчего помутились самые светлые умы и стали воспевать темную материю на разные лады. Не миновала чаша сия и ставропольского адвоката Леонида Игнатовича, увлекшегося учением Гробовщика, объявившего себя мессией. Консультации у подобных деятелей стоили бешеных денег. Обезумевшие от горя люди, похоронившие своих детей, платили, чтобы послушать лекции о воскрешении из мертвых. Аферисты никого не оживляли, объясняя это тем, что мертвые не пожелали возвращаться в наш мир.

Адвокат не обманул и действительно притащил книгу.

Мы были в отчаянии: без справки из чеченского института, без малейшего намека, куда отправимся жить – на улицу или на свалку – и где найти хоть какую-то работу. Я вычитала в газете, что есть рабочие места для лифтеров. Но по телефону мне сразу отказали: нет местной прописки – разговора не будет. Хотя зарплата там была настолько мизерная, что нельзя было снять даже комнату в халупе.

Позвонил адвокат и попросил прийти к Нижнему рынку. Свой адрес я не говорила в целях безопасности. Совершенно не отличая ядра от шелухи, современные мистики похрюкивали над корытом, где смешались китайские привороты, черная магия, молитвы, поверья и скандинавские руны. Тьфу, сказал бы мой дед Анатолий, обладатель домашней библиотеки в десять тысяч томов, знаток шести языков. Но современные люди мелки, глупы, чураются настоящих знаний и оттого еще более несчастны, чем их предшественники.

Помочь с пропиской Леонид Игнатович сразу отказался, зато сообщил, что заговоры в книге отменные и ему скоро удастся оживить первого покойника.

– Я следую учению Гробовщика последние десять лет. В Ставрополе полно его последователей, – признался Леонид Игнатович.

Не успела я ответить, как адвокат сунул мне в руки книгу, завернутую в газету, и убежал на работу.

Полистав страницы, я поняла, что автор утверждает – воскрешенных людей много и они живут среди нас. Гробовщик в своем послании к миру хвалился, что умеет оживлять покойников и мечтает воскресить всех, кто жил до нас. Этой ахинеей были заполнены несколько глав. Мне захотелось сжечь книгу, чтобы избавить мир от попыток отобрать энергию и деньги у малоумных. Завернув книжку в газету, на которой красовались пятна от масла и рыбных консервов, я решила как можно быстрей вернуть ее хозяину и попросить его в последний раз прекратить игры с демонами, потому что следующая стадия – психбольница.

Есть великое знание в глубине сердца о добре и зле, оно не имеет ничего общего с мишурой и суетливыми пантомимами бесов.

Убирая за кошками, я вспомнила, что два дня подряд мне снилась новорожденная девочка. Она громко плакала. Затем я прочитала в газете «Экстра», которую раздают бесплатно, что недалеко от нас в районе Нижнего рынка родители бросили новорожденную девочку в мусорный бак, и она умерла.

Если бы мои знания помогали мне находить и спасать! Сами по себе знания бесполезны, они выручают лишь в случае смертельной опасности, как древний инстинкт.

Мама решила придумать стихи для адвоката. Хотя он жадный и вряд ли купит нам в благодарность мороженого, но будет забавно наблюдать, как Леонид Игнатович станет выкручиваться.

На улице, несмотря на март, разбушевалась настоящая метель. После дождя внезапно похолодало. На доме выросли сосульки, свисающие до самой земли.

Кристина так и не позвонила, хотя я на самом деле собиралась поделиться с ней остатками продуктов. Идя по улице Ленина в главный офис «волшебного риса Шурши», чтобы отдать брошюры, которые мне вручили в прошлое посещение, я поняла, что вижу мир в серых тонах. Все раздражало: куда ни глянь, голые деревья с черными ветвями, грязный липкий снег, суматошные люди с искаженными, замученными лицами, серые здания. Мать ежедневно твердила, да, мы нищие, но посмотри, какое небо! Подняв голову вверх, я видела хмурое серое покрывало, ничуть не радовавшее меня. Как можно восхищаться природой в насквозь прохудившихся сапогах?

Мимо, окатывая прохожих из луж, мчались разноцветные иномарки. Владельцы машин были равнодушны к тем, кому меньше повезло в этой жизни.

Уточнив адрес, напечатанный на обложке, я заметила, что главный вход закрыт, а внутри здания пусто. Зачем же меня попросили прийти именно сегодня? Как человек ответственный, я принесла брошюры, вместо того чтобы выкинуть их в мусорную корзину.

На всякий случай я постучала, а когда собралась уходить, заметила тень, мелькнувшую за стеклом. Широкие двери были обиты железом, однако на уровне глаз была сделана вставка из стекла, напоминающая лезвие меча.

На стук вышел крепкий мужчина-сторож в вязаном свитере и, услышав, что я принесла брошюры, впустил меня внутрь.

– Поднимитесь на второй этаж. У «Шурши» там собрание, – сказал он.

На втором этаже тоже царила мертвая тишина. Это показалось мне подозрительным. Неужели сторож не знал, что никого нет? Зачем тогда он пропустил меня внутрь?

Вернувшись к выходу, я обнаружила, что двери заперты на несколько замков, а сам сторож исчез.

– Кто-нибудь, откройте дверь! – крикнула я.

Осмотревшись, я выяснила, что видеокамеры отсутствуют, а свет робко сочится через жалюзи на окнах.

– Что голосишь? – вкрадчиво спросил неожиданно появившийся сторож. – Никого, кроме меня, здесь нет.

– Откройте дверь! – потребовала я. – Зачем вы обманули, сказали, что собрание на втором этаже?

– Почему ты такая неприветливая? Пошли, посидишь со мной. – Мужчина грубо схватил меня за руку.

Его недобрые намерения стали очевидны. Гнев, охвативший меня, придал сил вырвать запястье.

– Сюда придут мои друзья, – сказала я, сетуя, что оставила кинжал дома. – Они ждут на улице.

– Правда? – Сторож беспокойно глянул сквозь стеклянную вставку на железной двери. – А я никого не вижу. Ты врешь.

– Дверь откройте!

– Нет!

Положение казалось безумным. Я вошла в официальное здание, а человек, работающий здесь, начал удерживать меня как заложницу. Понимала, что вытаскивать сотовый телефон и звонить бесполезно: сторож выбьет его из рук. Здоровый крепкий мужик с гладковыбритым лицом не был похож на сумасшедшего, но что-то невероятно жестокое, маниакальное искажало его черты. Стоя перед запертой дверью, я пыталась сосредоточиться на своих ощущениях: страх сменился равнодушием, затем пришла идея, как выбраться из сложного положения. И чем быстрей произойдет эта реакция, тем лучше.

Я возвращалась из школы. Мне было шесть лет, и я училась в первом классе. За мной погнался какой-то неадекватный тип, а я, забежав в свой подъезд, поняла, что не могу привести незнакомого дядю к себе домой: вдруг он нападет на мать? Я влетела на второй этаж и постучала в дверь многодетной чеченской семьи.

– Давай пописаем вместе, – предложил маньяк, остановившись на площадке между вторым и первым этажом.

Я закричала:

– Мама! – прекрасно зная, что моя мать находится этажом ниже и меня не услышит.

Соседи, открыв дверь и увидев меня, не поняли, что происходит, но я, показав на мужчину, объяснила:

– Он идет за мной от школы! Он предлагал пописать вместе!

Незнакомец испугался. Глава чеченской семьи бросился за ним, схватив лопату, припасенную для огорода и стоящую в коридоре, – первое, что попалось под руку. На шум выскочила моя мать и, моментально сообразив, в чем дело, побежала вдогонку со шваброй.

Грозненскому маньяку удалось скрыться во фруктовых садах. Больше его в нашем районе никто не видел, а мать, вернувшись, меня отругала:

– Почему ты не постучала в нашу дверь?

– Ты одна дома, – сказала я. – Ты женщина, и я решила, что не могу подвергать тебя риску.

Сторож заслонил собой дверь и прохрипел:

– Не открою! Ты останешься здесь!

– Меня ждут, – спокойно ответила я и стала стучать в стеклянную прорезь.

Мужчина попытался оттащить меня от двери, но я уперлась ногой в промокшем насквозь сапоге и начала бить по железу с новой силой. Мимо по трассе проезжали машины, но кто мог заметить девушку, запертую внутри здания?

Я понимала, что счет идет на минуты, пока сторож не раскусит мою игру, а затем начнется борьба не на жизнь, а на смерть.

Однако высшие силы решили иначе. В идущих по тротуару мужчинах я узнала Захара и Николя.

– Эй! Эй! – закричала я, не переставая стучать в дверь. – Ребята, идите сюда!

Узкая вставка стекла трещала между железными литыми пластинами, но разбить ее оказалось невозможно.

– Они тебя не знают и равнодушно пройдут мимо, – буднично сказал сторож. – Никто не придет на помощь.

– Отойдите от меня! Прочь! – взвизгнула я.

В этот момент с другой стороны двери тоже застучали, и в стеклянную прорезь стали видны чьи-то глаза. Сторож струхнул и отпрянул со словами:

– Кто это?!

В стекло смотрели уже две пары глаз, и у одного из смотрящих они были красными, вероятно, от злости.

– Отоприте сейчас же! Иначе сдам в милицию! – пригрозила я.

Угроза глупая для этих мест: людям из Чечни в милиции делать нечего и обращаться туда нельзя, можно еще больше неприятностей огрести. За паспортом мы уже сходили…

Но сторож закивал, промямлил что-то вроде извинения и, вытащив связку ключей, принялся отпирать замки. Свежий воздух показался мне самым чудесным, что произошло в этот день.

– Мы тебя давно ждем. Почему не выходишь? – Красные глаза оказались у Захара. Николя улыбался.

– Дверь заклинило, еле открыл, – пробубнил сторож, а я так была рада оказаться на свободе, что даже не оглянулась, когда железные врата с лязгом захлопнулись за спиной.

– Что случилось? – спросил Захар. – Мы случайно заметили, что кто-то дергает засов, и подошли…

– Этот подлец меня запер, когда я принесла брошюры.

Бумажные буклеты полетели в урну для мусора.

– Сторож ничего тебе не сделал? – Николя заглянул мне в лицо. Он был одет в кожаный плащ и шелковую черную рубашку.

– Не успел. Слава богу, вы шли мимо. Как думаете, в милицию бесполезно обращаться?

– Абсолютно! – ответили парни и посоветовали: – Купи себе перцовый баллончик. Время неспокойное, таких сволочей, как этот, полно.

Поскольку я все время была в напряжении, на улице у меня подкосились ноги и закружилась голова. Я села на скамейку.

– Что-то мне нехорошо.

– Ты это брось, – сказал Николя. – Всякое в жизни бывает. Не изнасиловал, и ладно. Забудь!

– Постараюсь.

– Вы с матерью нашли работу?

– Нет. Обошли десятки мест, где якобы кто-то требуется.

– Ненавистный город! – Захар потер глаза тыльной стороной ладони, и я заметила у него серебряный перстень на мизинце. – Мы работу найти не можем уже полгода, хотя местные. Только заработки от случая к случаю. Сейчас мансарду утепляли в частном секторе…

– Он работал, а я морально поддерживал, – засмеялся Николя.

– Как это «мансарду утепляли»? – спросила я.

– Ничего сложного в процессе утепления нет. Главное – помнить, что стекловата – вещь коварная. Без защитных очков стеклянные иголки сыплются в глаза как песок. Можно и ослепнуть ненароком, – объяснил Захар.

– Никогда не занималась чердаками, хотя умею менять рамы, снимать и вставлять двери, делать ремонт. Война научила…

– Вы где живете?

– Пока в бывшей конюшне, как пойдет дальше, не знаю. А тут еще новая напасть – с паспортом.

Я рассказала вкратце о том, как мы побывали у начальника паспортного стола и какое предложение нам сделала Любовь Андреевна.

– Бедные, – покачал головой Николя. – У нас тоже работы нет. И жилья своего нет. Мы с родителями не живем. Снимаем комнату.

– Ты не понимаешь, – перебил брата Захар. – Если у нее не будет паспорта, их будут штрафовать, не найдется денег, могут прямо в милиции сотворить что угодно. Надругаться, подбросить наркотики. У людей из Чечни нет прав. Не будет документов – и все, капут.

– Что делать? Куда идти? Кто поможет? Нет никаких организаций, нет приюта, никому в этом городе не нужны беженцы, – всплеснула руками я.

– Все верно, – согласился Николя.

Я заметила, что у него точно такой же перстень, как у брата.

– Подожди здесь. Нам нужно поговорить. – Захар поманил Николя за собой.

Совещались они недолго, а вернувшись, объявили:

– Вот утепляли крышу и заработали триста долларов. Возьми двести. Это подарок.

– Не могу, – отказалась я. – К тому же все равно нужно пятьсот.

– Что ты можешь продать?

– Сережки. Это единственное, что есть. Все остальные ценные вещи уже обменяли на продукты.