Текст книги "45-я параллель"

По правде, я и сама не знала, нравится мне так ходить или нет. Надевать балахоны и платок стало привычкой за долгие годы войны. Таковы знаки моего отличия, я – другая, я – видела смерть. Почему мне нельзя одеваться, как принято в Чечне, даже если этого никто не поймет?

– Жизнь проходит мимо тебя! – продолжала Эльвира. – Ты умираешь! Ты знаешь, что бывает с созревшим яблоком? Оно падает на землю и засыхает. Ты без парня. Это не только для чеченской культуры, где в пятнадцать выдают замуж, это уже даже для русской культуры неприемлемо.

– Все равно не буду пить шампанское, – ответила я.

– Ослица! – сказала про меня тетушка Юлия.

Эльвира подошла поближе и всплеснула руками.

– Неужели ты еще девственница?! Вот так позор! В двадцать-то лет!

– Конечно, она девственница, – подтвердила ее догадку тетушка Юлия.

– Как же трудно тебе будет! – Эльвира неодобрительно покачала головой.

Как будто я без них не знала, что, оказавшись между традициями и верованиями разных культур, жить непросто!

Каждый человек находится в определенном сообществе и живет среди устоявшихся в семье ценностей. Мало кто владеет своей судьбой, строго подчиняясь законам и правилам. Даже те, кто имеет мнимую свободу, знают, что отношения между мужчинами и женщинами подлежат контролю со стороны старшего поколения.

– Что ты молчишь? – Эльвира ждала ответа.

Не дождавшись разъяснений с моей стороны, она внесла предложение:

– При первом знакомстве ты настойчиво говорила про свои дневники. Что издать их – дело всей твоей жизни. Вот что я подумала. Может быть, тебе переспать с каким-то издателем? Почему бы нет? Я бы переспала!

Внимательно разглядывая пятидесятилетнюю грузную женщину, я поняла, что в приоритете у нее всегда идеи о сексе.

– Каждый сам выбирает путь, – примирительно завершила я разговор, отправившись на кухню к тетушке Юлии.

День рождения прошел мирно. Бутылку шампанского выпила сама Эльвира, сетуя на мою невинность. Я ела фруктовый пирог и пила зеленый чай. Затем дальние родственники торжественно вручили мне духи и денежную купюру.

– На паспорт! – сказала тетушка Юлия.

Я поблагодарила.

Если прибавить эту сумму к тому, что я выручила за сережки, сдав их в ломбард, и купюрам, по-дружески подаренным мне Захаром и Николя, не хватало совсем немного: примерно сто долларов.

Эльвира и Юлия, знавшие о моем существовании только по редким письмам, верившие целое десятилетие, что я погибла под бомбами, приняли меня у себя, накормили, да еще сделали подарок. Их картина мира не должна тревожить мое сердце. Все, что я могла испытывать взамен, это – благодарность.

Откланявшись, я поспешила к матери: у Нины Павловны был банный день.

Купание происходило так: сгибаясь в три погибели, мы подкладывали клеенку под женщину, весившую сто двадцать килограммов и категорически не желавшую купаться в ванной.

Нина Павловна нагишом возлежала на родной перине, на прочной плотной клеенке, а рядом стояли ведра с горячей водой и таз – с холодной. Мама намыливала Нину Павловну мочалкой, а я тут же обтирала чистой губкой, тщательно собирая воду с ее дородного тела.

– Трудиться! Не зевать! – покрикивала Нина Павловна, отпуская в наш адрес оскорбительные эпитеты.

В наши обязанности входило купать больную три раза в неделю.

Падая от усталости, я и мать каждый день делали уборку, вычищали двухэтажный дом и времянки, долгие годы находившиеся в запустении. Мыли окна, скребли стены, а затем готовили обед по заранее составленному меню. И не дай бог, что-то не нравилось Нине Павловне! Она могла заставить нас заново варить борщ или жарить курицу, чтобы корочка была хрустящей, а не сочной и нежной. Изначально скверный характер Нины Павловны усугубляли последствия избиения: домовладелица могла ходить, хоть и с трудом, но предпочитала этого не делать, требуя в любое время суток подносить ей судно и тщательно подмывать ее после туалета.

Я за первые две недели сбросила десять килограммов.

В пять утра, как и предупреждала, Нина Павловна кричала зычным голосом:

– Эй вы, прислуга! Сюда!

Объяснения, что мне необходимо несколько минут, чтобы привести себя в порядок, не имели успеха. Приходилось кубарем скатываться с лестницы и с улыбкой исполнять пожелания домовладелицы.

– Делай мне массаж! – требовала она, и я онемевшими от боли пальцами разминала воротниковую зону, пока не наступало время последнего ужина. Ужинала Нина Павловна три раза, последний раз – в полночь.

Мы с матерью сбились с ног, чтобы ей услужить. Ведь только сохраняя добрые отношения, терпя все причуды, мы имели крышу над головой.

На чердаке мы прятали кошек, которые не могли спуститься в сад и подышать свежим воздухом. Услышав о домашних питомцах, Нина Павловна сразу приказала убить животных.

– Чтобы духу их тут не было! – заявила она.

Нам пришлось держать Карину, Одуванчика и Полосатика в клетке. Кормили кошек мы только один раз в день, когда ели сами. Котят прятали, чтобы домовладелица не услышала их жалобный писк.

Нина Павловна, видя нашу покорность, наглела с каждым днем, пытаясь унизить нас как можно сильней и пользуясь своей безнаказанностью.

Мамино терпение было на исходе, она держалась из последних сил.

– Сын меня бросил, – жаловалась Нина Павловна, когда я переодевала ее, сменяя ночную рубашку на утреннюю одежду. – Уехал, сука, в Москву! Невестка с внуками тоже сбежала! Родная сестра судится за дом! Я киллера найму! У меня есть деньги и связи!

Выслушивать стенания больной нелегко, но еще сложней жить на улице и ночевать в подъездах. Меня утешало то, что впереди лето. На Кавказе лето сухое и теплое, отчего ночлег в парке или в лесу не кажется такой уж лихой затеей. Работали мы на Нину Павловну совершенно бесплатно: тысяча рублей оказались частью лживых обещаний. Времени для поиска других заработков не было. Двухэтажный, солидный по площади дом требовал ежедневной уборки, Нина Павловна, беспокойная, злая, придирчивая, не давала ни минуты покоя. Я бежала к ней по первому требованию.

– Включи телевизор, – просила она.

– Да, Нина Павловна.

– Дай воды. Нет, не воды, а кофе! Иди в магазин, хочу пряников. Чек покажешь и вернешь сдачу. Все пересчитаю.

– Конечно, Нина Павловна.

– Нет, передумала. Не хочу пряников! Иди подметай двор, а я в окно посмотрю, как ты убираешь.

– Сейчас нужно развесить чистое белье…

– Без возражений! Пошла! Живо!

– Развешу белье и пойду подметать двор.

– Двор подметешь, белье развесишь, придешь делать массаж!

Массаж Нина Павловна очень любила. Белесая, похожая на огромную жабу, она одобрительно квакала, когда я массировала ей плечи и спину.

От утомления ломило руки, но я не смела пожаловаться: разговоры о войне, ранениях и ревматических атаках, заставляющих моргать от боли и стискивать зубы, домовладелица не выносила.

Мама, которой самой требовался уход, едва ходила по лестнице, и мне было страшно, что мы погибаем, «благодаря» тому, что никто не помог, не выполнил свой долг перед нами, выжившими на войне.

Государство бросило нас без жилья и средств к существованию, больных и обездоленных, вынужденных работать до упада за кусок хлеба раз в сутки.

Меня даже не радовали деньги, подаренные на паспорт. Что он даст мне, этот паспорт, положенный по закону бесплатно? Новый круговорот поруки.

– Скоро будете пахать на огороде, – скалилась Нина Павловна. – Посадите картошку. Командовать парадом буду я!

– Хватит уже командовать, – уговаривала ее мама. – Мы работаем у вас с пяти утра до полуночи, неужели вам мало? Кто еще вам так помогал? Относитесь к нам с уважением!

– Грелку неси! Ноги замерзли! Живо! – моментально заводилась багровеющая Нина Павловна. – Цветы поливали? Почистили сальный противень из сарая? Он был в жире. Живо! Живо! Чай! Книгу мне почитайте!

Живейший интерес вызывал у Нины Павловны роман Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки». Она заставляла меня раз за разом читать сцену, где медсестра Рэтчед запрещает больным смотреть телевизор, отключая его от сети.

– Нужна дисциплина, – «насытившись» текстом, бормотала Нина Павловна. – Иначе не будет порядка! Уж я-то об этом знаю.

Спорить было бесполезно, хотя я и пыталась мягко ее образумить:

– Лучше жить со всеми в мире, не причинять никому боль, потому что она обязательно вернется к отправителю…

– Умолкни! – обрывала меня Нина Павловна. – Иди наверх, погладь простыни, хочу полежать на горячих простынях.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, я застала маму в слезах. Она сидела, обняв наших кошек.

– Я больше здесь не выдержу, – призналась она.

– Давай уйдем! Прямо сегодня! Сейчас! – сказала я.

– Ушли бы! Да идти некуда… На улице дождь. Апрельские грозы… Твои документы просрочены, и нас ждут штрафы. Наверное, лучше было умереть в войну.

– Нет! Не лучше! Я обязательно добьюсь, чтобы у тебя был свой угол. Я обещаю. Ты должна пойти отдохнуть. Если Нина Павловна спросит, скажу, что ты убираешь в сарае.

Я взяла все заботы на себя и до полуночи прислуживала домовладелице, а мама так и не показалась на первом этаже, упав на матрасы и заснув на чердаке.

В двенадцать часов ночи я выключила в доме электричество и, проходя по длинному коридору к узкой деревянной лестнице, ведущей наверх, посмотрела в зеркало и ужаснулась. При свете тусклого ночника на меня смотрела бледная, измученная незнакомка с больными глазами. Она словно молила о пощаде.

– Я никогда не оставлю тебя, – пообещала я ей. – Не бойся. Твой дух не сломлен!

После этих слов отражение улыбнулось, а я пошла наверх. От усталости я почти не чувствовала боли в ногах. На ближайшие пять часов мне был дарован сон – младший брат смерти.

Нырнув под одеяло, я заснула и увидела церковь и русских людей, молящихся внутри. Золотые купола были расписаны ангельскими образами. Но среди христиан, бьющих поклоны, спокойно ходил межгалактический демон, называющий себя Капитаном. Он усмехался усердию верующих. Истово молились женщины, по лицам которых видно, что выпивают они спиртные напитки не только по праздникам, но и в будни, а рядом мужчины осеняли себя знаком креста, под стать своим женам.

Удивились ангелы и святые моему появлению, запричитали с образов:

– Что ты здесь делаешь?

– Дорога моя струится по воздуху через храм, так и попала сюда, – ответила я иконописным ликам.

Капитан ахнул. Пошел следом. Куда я, туда и он.

Вернулась я во сне в дом Нины Павловны, поднялась на чердак, а под крышей летают мелкие злые существа – полукошки-полумыши, словно выпорхнувшие с картины Гойя. Каркают! У мансардного слухового окна примостился навязчивый межгалактический демон Капитан. Внимательно на меня посмотрел. Черные крылья за его спиной были как продолжение плаща.

Я распахнула рамы и пообещала:

– Сейчас выгоню злую мелочь отсюда!

Капитан головой покачал. Не поверил. Я взяла в руки Коран, открыла его и подняла к потолку. Какой начался переполох! Летучие кошки-мышки, пища́ и стеная, заметались, забили черными крылышками, ринулись к распахнутому окну и вылетели вон. Затем только испуганно через стекло заглядывали. Окно я закрыла. Как мне показалось, межгалактическому демону это понравилось.

– Ты несказанно меня удивляешь, – задумчиво произнес он и подсел ко мне поближе.

Теперь мы сидели рядом на кухонном столе, привезенном из Грозного.

Капитан сообщил:

– Могу дать тебе преимущество перед другими людьми. Только пожелай.

Он смотрел на меня, не мигая.

Я ответила:

– Нет! Мне это не нужно.

– В таком случае тебе тяжко придется, – повторил Капитан слова Эльвиры.

– Мой путь – это мой выбор. Все поражения и победы на нем принадлежат только мне.

Капитан встал, повернулся ко мне тяжелыми черными крыльями и спросил:

– Ты помнишь Мансура? Он мог стать твоей судьбой!

И я увидела Мансура, сына тети Вари, которому было пятнадцать в Первую чеченскую войну. Он носил шляпу с широкими полями и был необычайно красив.

Капитан усмехнулся и исчез, а я проснулась.

– Хочу кофе! – истошно орала Нина Павловна.

На часах было ровно пять утра.

Мама вышла вместе со мной и объявила, что это наши последние дни служения. После данного заявления Нина Павловна поздоровалась и, к несказанному моему изумлению, заговорила не отборным матом, а языком классической русской литературы.

Приготовив обед, я перестелила больной кровать, взбила перину, сделала массаж, вынесла мусор, произвела влажную уборку и оставила маму встречать социального работника, приносящего лекарства. А сама под предлогом, что нужно чистить ворота гаража, которые я уже отдраила на днях, отправилась в редакцию газеты «Ставропольский этап».

От публикации материала, оставленного главному редактору, зависело: возьмут меня в штат или нет? Смогу я дальше работать журналистом?

Проработав пару лет в газетах и журналах Грозного, я хотела продолжить дело своего деда Анатолия – журналиста и кинодокументалиста.

Дом Нины Павловны стоял у самого леса, автобусных и троллейбусных маршрутов здесь не было. Только несколько раз в день проезжало маршрутное такси.

Дождавшись его, я вышла у центрального парка и отправилась в редакцию. Замусоренный пруд представлял собой печальное зрелище. Дело было даже не в мутной воде, а в гражданах, собравшихся около прибрежной пивной и изрядно портивших своим видом весенний пейзаж: они распивали водку и пиво, наслаждаясь слабым апрельским солнцем. Их отпрыски, на которых сидящие за деревянными столиками родители не обращали никакого внимания, бросали с горбатого мостика камни, целясь в благородных птиц. Испуганные лебеди хлопали крыльями, пытаясь увернуться от нависшей над ними опасности. Маленький пруд лишал птиц возможности спрятаться от летящих камней, и они чувствовали себя мишенями, совсем как я и мама на русско-чеченской войне.

– Что вы делаете? – сказала я детям. – Так нельзя!

– Иди на хуй! – бодро ответили мне детишки.

– А если в вас попадут камни? Разве это – хорошо?

– Иди на хуй! Иди на хуй! – звонкими голосами скандировали старшие мальчики, лет восьми на вид. В ярких свитерах, синеглазые и стройные, они были похожи на херувимов, неизвестно как попавших сюда с небес. Те, что помладше, подхватили их клич.

– Не знаю я туда дорогу! – ответила я.

– Как это? – спросил один из мальчиков.

Он задумчиво делал раскопки в глубине своего носа.

– Не повезло мне, – сообщила я, всем своим видом показывая: да, так бывает, не сложилось.

– Так иди в пизду! – не растерялись малыши, симпатичные двойняшки. Юркие непоседы спрятались за восьмилетнего проказника с полными пригоршнями мелких камешков.

– Не могу! Не помещусь я обратно в материнское лоно. Выросла уже!

После моих слов ребятишки вытаращила глаза, не зная, что на это можно возразить. Первым нашелся восьмилетний мальчуган:

– Вот привязалась! Ты кем будешь, зараза?

– Обижать братьев меньших: котят, щенят, птиц – неправильно! Вам больно от камня, и им больно – одинаково.

Мальчишки топтались на месте, но не уходили.

– Чокнутая! – прошептал кто-то из малышей.

– Ты чего к детям пристала?! – заплетающимся языком заорал мне рослый мужчина с террасы пивной. Из одежды на нем были только шорты. Видимо, он согрелся алкоголем. Круглое пузо его свисало до колен. Напоминающий разбуженного во время спячки бурого медведя с косыми глазами, мужик смотрел в нашу сторону.

– Мальчишки бросают камни в лебедей! – крикнула я. – Это неправильно!

– И чё?! – фыркнул мужик, а затем сообщил: – Смотри сюда! ВДВ! – Он указал на татуировки: – Я в Афгане был и Чечне! Я русский патриот!

– А птицы здесь при чем? – громко спросила я, подумав, что сама, видимо, окончательно слетела с катушек, раз веду беседы с местными алкашами и их потомством.

Тучный незнакомец хлебнул беленькой из стопки, стоящей на деревянном столике рядом с бутылкой, встал, подтянул пузо, частично спрятав его в шорты цвета спелого мандарина, и неожиданно истошно заорал:

– Витька! Степка! Филиппок! Ну-ка шуруйте сюда, гаденыши! Девка говорит не бросать камни – не бросайте!

Ребятишек с моста как ветром сдуло.

Обрадовавшись такому повороту, я не придумала ничего лучше, как приложить руку к сердцу, и, слегка поклонившись, крикнуть:

– Благодарю вас!

Бравый вояка решил сменить дислокацию и направился в мою сторону, а я быстро засеменила вверх по дорожке, не желая продолжать общение. Оглянувшись через пару минут, я заметила, как мужчина махнул рукой вслед пугливой девице и вальяжно поплелся обратно, хлопая себя по животу.

По пути в редакцию я думала о том, что чеченские традиции сильно отличаются от местных, ставропольских, и привыкнуть к жизни среди русских будет непросто.

Луковица в телефонном разговоре предупредил, что решил опубликовать одну из моих статей, принесенных в редакцию ранней зимой.

– Полгода придется работать бесплатно, – пояснил главный редактор. – Ни на какую зарплату не рассчитывай!

Я была на все согласна, лишь бы заниматься любимым делом.

Статья, отобранная Луковицей, рассказывала, как на мирный грозненский рынок в 1999 году неожиданно свалилась российская ракета «земля-воздух». Публикация данного материала являлась показательным моментом: есть ли возможность публиковать о чеченской войне правду? Это очень волновало меня.

– Полина, зайдите в кабинет к нашему фотокорреспонденту, – попросила консьержка, сидящая у дверей.

Фотокорреспондент Шишкин оказался сухоньким поджарым мужчиной шестидесяти лет с плутовскими, постоянно бегающими глазами. Как только он увидел меня, то ощетинился, но вслух ничего не сказал. Помимо него, в кабинете находились другие сотрудники газеты.

– Твой материал отредактировали и подготовили к печати, – надменно произнесла Бизе. – Какая честь для тебя! Но помни: нам важно согласие с редактурой!

Поскольку ударение заместитель главного редактора сделала на словах «важно» и «редактура», меня это насторожило. Я с интересом всмотрелась в экран монитора.

Материал был уже сверстан и подготовлен к печати. Текст не просто отредактировали, его полностью переписали, подставив мою фамилию. В глазах потемнело, когда я беззвучно прочла: «Боевики-чеченцы из самодельных ракетных установок обстреляли на грозненском рынке женщин и детей».

Меня затрясло от негодования.

– Что это такое?!

Находившийся тут же в кабинете старший корреспондент Лазарчук спросил:

– Что не так?

Я объяснила:

– Мне эту ложь приписывать не надо! Здесь стоит моя фамилия. Я прекрасно знаю, чьих это рук дело. Там погибло много мирных людей! Это была русская ракета!

Высокий голубоглазый Лазарчук покорно стер фразу «боевики-чеченцы» и «самодельные установки». А Шишкина затрясло от ярости.

– Как ты смеешь утверждать, что это были не боевики-чеченцы?! – взвизгнул он. – Даже если это была российская ракета! Не важно! Надо убивать всех чеченцев – детей, женщин и стариков! Все равно кого! Каждый их труп – победа России!

Шишкин тяжело дышал, его ноздри раздувались, как у быка на испанской корриде:

– Когда упала на чеченский рынок ракета «земля-воздух», я был в Моздоке. Этот город недалеко от Грозного. Я все знаю!

На это я ответила:

– Вы находились в Моздоке, а я была на рынке, куда упала эта проклятая ракета! У меня были осколки в ногах! Я перенесла четыре операции! Кто лучше знает о том, что там было: вы или я?

– Это был рынок бандитов! Там продавали оружие, патроны! – продолжал истошно орать фотокорреспондент. – Жаль, мало людей убило ракетой! А раз ты была на том рынке, ты знаешь всех чеченских боевиков и должна выдать их ФСБ. Если не захочешь – десять лет тюрьмы! Десять лет! Мы заведем на тебя уголовное дело! Ты свое получишь!

Еще мгновение, и гневные слова выплеснулись бы на Шишкина. Но старший корреспондент крепко схватил меня за талию и потащил прочь.

Зажимая ладонью мне рот, а другой рукой волоча к выходу, Лазарчук громко кричал:

– Не смей высказывать свое мнение! Россия все делает правильно! Наши военные самые лучшие! Мы гордимся властью! Путин – молодец!

У лестницы, ведущей вниз, Лазарчук меня отпустил.

– Молчи! Молчи! – зашептал он. – Шишкин никакой не фотограф, он работает на спецслужбы и здесь под прикрытием. Меняй место проживания. Он вас не оставит в покое. Спасай мать и себя! Что же ты наделала, глупая-преглупая девчонка!

Но я была так возмущена, что оттолкнула старшего корреспондента и закричала на всю редакцию:

– Если хотите увидеть боевиков-чеченцев, зайдите в любое отделение милиции города Грозного! Они забыли, что воевали за Ичкерию и присягнули новой власти! Рынок, куда попала российская ракета, был мирным! Там продавали картошку, сыр и помидоры! Подлые убийцы убили женщин и детей!

Я помчалась вниз, не разбирая ступенек, и едва не сломала шею, столкнувшись с главным редактором.

– Вы представляете, – кричала я, – в вашей редакции все врут! Здесь гнездятся спецслужбы и запугивают людей! В тюрьму, говорят, надо меня отправить! На десять лет! Потому что я «много видела» на чеченской войне!

Луковица почесал в затылке:

– Шишкин у нас больной на всю голову. И на остальные места тоже!

Выбежав из «Ставропольского этапа», я обнаружила подростков, которым от силы исполнилось тринадцать. Они сидели на каменной ограде у здания, где располагалась редакция, и пили из пластиковых стаканчиков водку. Закусывали школьники зеленым луком и редисом.

– Отправьте меня на Марс! – заорала я. – Я не выдержу больше ни дня в этом городе!

Подростки посмотрели на меня озадаченно и быстро спрятали бутылку.

Вереница сумбурных происшествий начинала утомлять. Навязчивое чувство, что я и люди, живущие здесь, – с разных планет, не покидало.

На остановке рядом с парком я вытащила блокнот и принялась писать:

Иногда мне кажется, что я и дня больше не вынесу. Ничего мне не нужно. Думаю, зря люди не обмениваются мыслями. Если встретите счастье, скажите ему, как найти меня.

Не люблю этот город. Не люблю его парки, дома и людей.

Очень душно. Нет, это не из-за солнца. Его энергию я пью с радостью. Мне тяжело, оттого что моя душа не принимает этого мира.

В другой реальности живут смерть и страх, там опасно, но люди там лучше. Здесь суета, ханжество и злоба.

Человек может наполнить себя любовью или злом. Он лишь сосуд. Пустоту надо заполнить. Но почему люди так часто выбирают зло?

Раздался звонок мамы:

– Я на Нижнем рынке. Будем искать новое жилье.

Успокоиться помогли дыхательные упражнения из йоги. Я медленно вдохнула и выдохнула, а затем все ускоряла вдохи и выдохи, отчего мыслей в голове стало меньше, а кровообращение усилилось. Этот метод был вычитан мной в детстве из книги советского специалиста по Индии Верещагина.

Сердцебиение удалось нормализовать, и я отправилась на Пятачок – где толкались и орали маклеры, предлагая арендовать квартиры, комнаты, подвалы и чердаки. Там, в толпе, мы простояли два часа. Никто не хотел брать к себе на проживание беженцев, никто не верил, что они когда-нибудь найдут работу и смогут расплатиться. Две пожилые женщины решили вызвать милиционеров, чтобы те забрали нас в участок.

– Вы в платках, – на разные голоса повторяли они, – чеченские бандитки!

Мама на их слова реагировать не стала, а я заявила:

– Да, я чеченка, вызывайте милицию.

Спасла нас Любовь Андреевна.

– Русские они! Просто из Чечни приехали, а там мода такая – платки. Кто без платка, тому секир башка. Поняли? Оттого и носят. Девчонку я у себя хочу прописать, если они деньги найдут. Кому еще что-то непонятно?

Судя по тому, что кудахтанье вокруг нас моментально стихло, Любовь Андреевна на криминальном пятачке пользовалась нешуточным авторитетом.

– Откуда у них деньги? – недоуменно спросила одна из русских женщин, предлагавших до этого сдать нас правосудию.

– Тихо чтобы было! – показала ей кулак Любовь Андреевна. – Ты знаешь, кто мой сын?

Когда она ушла, меня и маму разобрало любопытство. Мы спросили, кто сын Любови Андреевны, но присутствующие на Пятачке отворачивались, будто мы стали невидимками.

Не обнаружив альтернативных вариантов по съему жилья, я и мама нехотя возвращались под гнет Нины Павловны. У продовольственного магазина нас догнала старушка, сдающая комнату для флирта по часовой оплате. Оглядываясь по сторонам, будто кто-то мог нас подслушать, она сообщила:

– Сын Любови Андреевны – начальник паспортного стола!

Увидев нас, ушедших без разрешения, Нина Павловна ругалась на чем свет стоит, бросала в нас подушки, а затем стала угрожать, что она могла внезапно умереть.

– Вы оставили меня без внимания! – орала домовладелица.

– Я вышла всего на два часа, – заметила мама.

Услышав это объяснение, Нина Павловна устроила дикий скандал, обвиняя нас, что мы украли прохудившуюся скатерть, скатанную рулончиком. Обзывалась она довольно лихо, не по-православному, и успокоилась, только получив в руки свое добро, до этого мирно лежащее перед ней на столе.

Во время обеда Нина Павловна исходила придирками:

– Поставь тарелку туда! Нет, не туда… Правее! Нет, левее! Иди! Нет, стой! Тряпочку положи-ка! Нет, не туда…

Учитывая наше служение без выходных, подобные фокусы вывели бы из себя даже святого. Но мы старались расстаться по-хорошему.

На ужин я подала Нине Павловне макароны по-флотски с томатным соусом.

– Мы здесь не останемся, – напомнила ей моя мама. – Вы до нас жили одна!

Покормив бывшую надзирательницу колонии, я и мама отправились спать. И не в полночь, а в десять вечера.

Утром во время уборки позвонила тетушка Юлия.

– Вы на меня обижаетесь, – сказала она. – Но я не могу пустить вас к себе или прописать в своей квартире. Я решила продать жилье и уехать к дочке в Москву. На душе тяжко, когда я думаю о том, что Полина без паспорта, без дома, без медицинского полиса! Еще чеченские паразиты не отдают академическую справку. Не могу нормально спать. Я получила пенсию и хочу помочь. Договаривайтесь в паспортном столе, пусть берут деньги и дают положенный документ.

Мы готовы были расцеловать тетушку Юлию.

К дальней родственнице я поехала одна. Мне нравился Юго-Западный район, зеленые скверы и фонтаны. Настораживали только надписи на домах и в парадных. В подъезде у тетушки Юлии хулиганы разрисовали свастикой все этажи и оставили надписи: «В России порядок русских. Остальным – смерть!»

На заборе в соседнем переулке кто-то нарисовал кресты, половые органы и написал расистские высказывания. Казалось, что люди забыли, какой ценой мир выстоял против фашизма.

Любовь Андреевна, узнав о том, что пятьсот долларов найдены, не откладывая назначила встречу.

После того как купюры из моего кармана перекочевали в ее саквояж, она с таинственным видом удалилась, а мы остались стоять на улице перед паспортным столом.

– Ждите здесь, – сказали нам. – Вам вынесут сюда!

– А как же отпечатки пальцев? – поинтересовалась я. – Где выписка из Грозного? Откуда возьмется справка № 5 из ФСБ?

Любовь Андреевна расхохоталась, сверкая золотыми зубами:

– Выпишут за три минуты! Какая справка, если я вам верю! Отпечатки вместо тебя любой сотрудник поставит свои.

Она скрылась за дверью государственного учреждения.

– Почему они не могли дать паспорт по закону?! – хмурилась мама. – Тебе он полагается совершенно бесплатно.

– Потому что, мама, мы живем в России!

Любовь Андреевна действительно все сделала. Она выписала меня из Грозного без моего присутствия за пять минут и прописала в неведомых мне хоромах, принадлежащих ее семье. Как только Любовь Андреевна распределила деньги среди работников паспортного стола, никаких дополнительных справок не потребовалось, наоборот, меня тут же вписали в проверенные лица, к которым ФСБ официально не имеет претензий.

Сотрудники милиции, не видя меня в глаза, провели мое дело по всем базам как достойного гражданина России, не участвовавшего в уголовных преступлениях и не замеченного среди моджахедов (им повезло – я действительно мирный человек), расписались за меня, шлепнули печать и оставили в базе данных свои отпечатки пальцев, выдав их за «мои»!

Паспорт нам вынесли через двадцать минут.

– Как хорошо, мама, что я не террорист, – в ужасе прошептала я. – Ведь они могут прописать любого террориста, если он даст им пятьсот долларов!

– Пошли отсюда, – сказала мама. – По крайней мере, на один год есть прописка в Ставрополе! Сможешь найти работу, и мы будем сыты!

Обстановка в доме тюремщицы накалялась.

Идя с тремя грязными кастрюлями в руках и банкой мочи, найденными в подвале, я подверглась словесной атаке со стороны Нины Павловны. Восседая на пуховой перине, укрытой шелковой белоснежной простынкой, она кричала:

– Нерасторопная девка, быстрей шевелись! Быстрей!

Поспешив закрыть дверь в кухню, я загнала занозу под ноготь. По закону подлости заноза проникла так глубоко, что иголкой ее было не достать. Я заплакала от отчаяния. За что мы попали в рабство к безжалостной женщине, которая раньше издевалась над людьми в тюрьме? Она сохранила свои привычки и в старости.

Я вымыла пять окон в передней, чтобы солнце лилось сквозь стекла и согревало больную. Выстирала и выгладила все шторы в доме. За месяц мы купали ее шестнадцать раз. Но благодарности – не было. Вместо нее нас обзывали служанками, чернью и лентяйками.

Социальный работник так же, как и мы, выслушивал ругательства и проклятия. Но никак не реагировал. Должность такая. До нас в доме Нины Павловны жили неблагополучные женщины. Иногда они пропадали с мужчинами на несколько дней, и больная ходила в туалет под себя. Если она будила помощниц посреди ночи, они посылали ее матом, сверкая нагим телом в проеме чердака, и снова шли спать.

Когда мы сообщили, что переедем от нее, Нина Павловна устроила концерт. Плакала и просила:

– Простите! Не уходите! Не бросайте инвалида!

В мои обязанности входило ровно в два часа дня подавать обед.

В среду в меню был суп, сваренный по французскому рецепту, – с шампиньонами и сыром. Заметив, что стрелки настенных часов показывают 13.55, Нина Павловна возмутилась подаче блюда:

– Убирай тарелку, рабыня! Когда скажу, тогда и принесешь!

Я вздохнула глубже, как учат индийские практики, и забрала тарелку, стоящую на подносе.

Мама спокойно сказала:

– Нина Павловна, нужно в магазин. Мы вас покормим и поедем за продуктами. Вокруг лес. Транспорт ходит плохо, нам долго ждать маршрутное такси.

Хозяйка после маминых слов, величественно кивнула и приказала вернуть тарелку, что я и сделала. Макнув указательный палец в суп, Нина Павловна недовольно вскричала:

– Горячий!

Через две секунды она проделала с супом ту же процедуру и вынесла вердикт:

– Холодный!

После чего впала в задумчивость.

Мы в это время стояли перед ней навытяжку.

– Начну трапезничать, он остынет…

Мама не выдержала:

– Мы не ваши заключенные! А вы не наш надзиратель!

После этого матерные ругательства почтенной матроны загрохотали, как канонада, и были слышны за два переулка.