Текст книги "45-я параллель"

– Как-то отец увидел, что пятеро бьют одного, – продолжила мама. – Все чеченцы. Парень обороняется, но у бандитов – ножи.

– Что же случилось?! – спросил Николя.

– Отец бросился на выручку. Схватил покрепче свою эбонитовую палочку да как эбанул ею по дурным головам!

От нашего хохота закаркали и сорвались с места вороны. Давно в этом краю не было такого веселья! Захар и Николя остановились, согнувшись от смеха пополам, а я, слушая историю в сотый раз, испытала гордость за дедушку Анатолия.

– Отбились! – закончила мама. – Парень попал в больницу, но быстро выздоровел. Всю оставшуюся жизнь мой отец с ним дружил.

– Можно обнять вас на прощание? – спросил маму Захар.

Мама обняла его и Николя.

– До свидания, мальчики.

Я помахала им рукой, и мы продолжили путь.

Адвокатское бюро располагалось у Нижнего рынка. Примеченная нами контора манила поведать о несправедливости мира: документы из грозненского вуза мне упорно не отдавали.

Пройдя по коридорам, мы попали в просторный зал, где у стола одиноко сидел задумчивый мужчина.

– Куда же все подевались? – спросила мама.

– Разбежались. – В рифму произнес мужчина, а затем представился: – Леонид Игнатович. Буду рад вас проконсультировать.

Мы наперебой рассказали ему безвыходную ситуацию, когда поездка в родные края становилась похожей на самоубийство, и попросили позвонить в чеченский институт.

Через пять минут Леонид Игнатович убедился в наших словах. Проректор на просьбу отдать чужие документы ответил отборным русским матом и бросил трубку.

– Вы – наш свидетель, – сказала грустно мама.

– Сочувствую и постараюсь подсказать что-то по делу, – пообещал Леонид Игнатович. – Только сдается мне, что это уже никак не поможет.

– Я не могу потерять три года учебы из-за какого-то ненормального, – возмутилась я. – Моя семья осталась без крова, без имущества. Учеба для меня последний бастион.

– Что помогло выжить на войне? – не скрывая любопытства, спросил адвокат.

– Йога, – ответила я. – Дыхательные упражнения из книги Верещагина.

– Покажите!

Мама села на стул и листала безо всякого интереса глянцевый журнал.

А Леонид Игнатович записывал все, что я диктовала ему по памяти из индийских практик.

– Мистикой интересуюсь, – пояснил он.

Я более внимательно взглянула на адвоката. Стройный мужчина сорока лет не был красавцем, скорее, в его внешности было что-то приветливое. Пепельные волосы и голубые глаза выдавали жителя средней полосы. В сером добротном костюме адвокат выглядел солидно.

– Мистикой?! – переспросила я.

– Давайте сделаем так, – засуетился мужчина. – Вот бумага! На ней ничего нет, это просто квадратик белого цвета. У меня точно такой же! – Адвокат показал второй белый листок бумаги. – Сейчас я отойду от вас на пятьдесят шагов и нарисую, что в голову придет, а вы закроете глаза и повторите.

Не дожидаясь ответа, он быстро зашагал прочь и, оказавшись вдалеке, прокричал:

– Начинаем?

– Хорошо, – согласилась я. – Но не думаю, что получится! Это же нелепица!

– Вы пытайтесь увидеть, что я рисую! Не думайте, что не получится. Все получится!

Адвокат склонился над бумагой.

Какая же детская наивность верить в такое! Мусульманка в платке пришла в официальное учреждение Ставрополя пожаловаться на бесконечную вереницу беззакония, а ей дали листок белой бумаги и попросили нырнуть в глубину сознания. Сколько лет прошло, сколько зим! Ведь когда-то мистика интересовала меня. С благоговейным трепетом я читала о йогах и мудрецах, о том, что человеку под силу преодолеть земное притяжение и научиться левитации, о том, что можно читать мысли и угадывать секретные коды…

– Готово? – крикнул Леонид Игнатович.

Очнувшись от настырных мыслей, я поняла, что передо мной по-прежнему белый листок, и я совершенно не знаю, что нужно на нем изобразить.

В этот момент случилось нечто особенное. Я с шумом вдохнула воздух, закрыла глаза, и мысли остановились, словно пойманные в ладони солнечные зайчики. Пустота скрывала в себе все краски мира, искрилась, и стоило мне всмотреться в нее, как я увидела прямоугольник, а затем – солнце, освещающее египетскую пирамиду. Меня подхватило и унесло в дальние галактики.

– Вы нарисовали? – повторил свой вопрос адвокат.

Открыв глаза, я поняла, что сижу за письменным столом и передо мной белый листок. Схватив ручку, я начертила прямоугольник, круг, пирамиду и звездочку.

– Да, – ответила я.

– Покажите! – Леонид Игнатович подбежал ко мне и, выхватив бумажку, застыл на месте.

– Что там? – спросила мама.

– Чистейший эксперимент! – потрясенно ответил адвокат. – Нет никаких сомнений, что… Взгляните!

Мама посмотрела на листки, которые он ей протягивал. Они были идентичны. Признаться, меня это тоже удивило, но совсем не впечатлило. Подумаешь, мысль проплыла по воздуху. На адвоката же было забавно смотреть, он выглядел так, будто увидел перед собой святое семейство.

– Нам пора! – сказала мама, взяв меня за руку. – До свидания! Спасибо за консультацию!

– Погодите! – засуетился адвокат. – Телефон! Адрес! Я теперь с ума сойду, разгадывая, как все получилось. Я пробовал с десятками людей, и только иногда совпадало что-то одно. Например, треугольник или круг.

– Это солнце, – сказала я.

– Что-что?

– Солнце над пирамидами Гизы.

– Эх, солнце… – Адвокат преградил нам дорогу и в отчаянии закричал: – Номер телефона!

– Хорошо, – сказала мама. – Я напишу вам телефон, и мы уйдем.

В записной книжке Леонида Игнатовича таким образом оказался номер моего мобильного, а у нас прибавился еще один знакомый в городе Ставрополе.

Сны, разбросанные по внутренней стороне памяти, не приносили утешения. Они были вкраплениями прошлых дней, где в мои волосы вплетали кольца из чистого золота, символизирующего пожары.

Между тяготами быта я писала стихи:

 
Даты, шифры, чьи-то имена…
На страницах желтых, как песок.
В дневнике моем живет война,
Несмотря что срок ее истек.
 

Посещая лекции с чужой группой, я познакомилась с молодыми мужчинами и девушками и окончательно убедилась, что выпадаю из их реальности. Русские студенты увлекались танцами, стихами, йогой, как и всякая здоровая молодежь, не стремящаяся обратиться в семейную жизнь, пеленки и детский плач.

В отличие от них, чеченцы не имеют выбора. Их личную жизнь в юности решают старейшины рода. В Чечне парень должен жениться к восемнадцати годам, а девушка в четырнадцать-пятнадцать обязана выйти замуж. Иногда бывают исключения, но в основном все живут по правилам. Изучая новый мир отношений, я невольно взвешивала плюсы и минусы двух культур, с ужасом понимая, что хочу оказаться в совершенно другой, третьей, незнакомой культуре, так как эти две мне совершенно не подходят.

На факультете было четыре парня и двенадцать девчонок. Если бы чеченский проректор вовремя прислал мне справку, я бы успела на их курс.

Своим умом учились далеко не все, многие предпочитали покупать оценки. Студенты дружно скидывались деньгами на экзамены и зачеты. Они ничуть не смущались того, что на самом деле ничего не знают, а педагоги бесстрастно клали взятки в свои кошельки.

Русские парни отслужили в Чечне и ненавидели чеченцев, поскольку считали их кровными врагами. Девушки поддерживали парней. Вместе они пили на вечеринках и обсуждали свои отношения. В Ставрополе нет суровой морали, о которой нам в Чечне твердят с самого детства. Курить сигареты, употреблять легкие наркотики, веселиться – все это не считалось в Ставрополе чем-то недозволенным, это – было нормально, и так делали почти все.

Девушка Ника со своим любимым парнем Ромой пришли на лекцию, покрывшись желтыми пятнами. Их рвало. Оказалось, что накануне молодые люди смешали водку с пивом.

По окончании каждой сессии, рассказала Ника, студенты гуляют в барах, ходят смотреть стриптиз, а иногда коллективно посещают сауну.

– Сауна похожа на баню. Там можно пить и заниматься любовью, – внес ясность Рома, пока я пыталась сообразить, зачем туда нужно идти всем вместе.

На факультете в основном учились дети профессиональных военных. Ставрополь все любили, считая его жемчужиной Северного Кавказа.

На каникулах студентов ждал отдых в Европе. Ника и Рома очень хвалили Амстердам. Мне, как дикарке, они показали фотографии, где была запечатлена другая жизнь.

Я пересказала в группе последние новости: в Москве задержали чеченку Зару. Ее объявили террористкой и посадили на девять лет.

– Действительно ли она террористка или попала под горячую руку? – спросила я.

Студенты ответили, что им все равно, поскольку чеченцы не более чем воинственные абреки, от которых сплошной вред Российскому государству, и перевели разговор на курорты Италии.

Слушая лекцию, я размышляла над участью Зары, которой едва исполнилось двадцать лет. Она якобы агитировала русских девушек совершить теракт. Как улику на суде предоставили ее записи. На одной из страниц была нарисована девушка в платке и подпись: «Нам не страшно умирать».

Зара обвинений не признала.

Адвокаты чеченки заявили, что взрывчатку ей подложили. Она никого не собиралась убивать. Подлинность записей подтвердила мать девушки:

– Надо было все сжечь. Дневники вести опасно!

После библиотеки я ходила на рынки и в магазины в поисках работы.

– Нужна местная прописка! Свое жилье! – объясняли мне. – Вы из Чечни, вас должно проверить ФСБ! Вдруг вы террористка?

– Похожа?

– Нет. Но таковы правила.

Во второй половине дня я позвонила чеченскому профессору, занимающему должность проректора. Услышав мой голос, седовласый ученый взвизгнул:

– Это не я! Вы ошиблись номером!

Жаль, что за ложь не предусмотрены штрафы.

Как добиться справедливости? В резиденции губернатора была суровая охрана. При нас на улицу выбросили женщину с ребенком, который нуждался в лекарствах.

Побродив вокруг неприступной резиденции, мы выслушали несколько историй о горькой доле и одну – об отчаянном храбреце, ухитрившемся вскарабкаться по водосточной трубе на третий этаж.

– Как кошка, – восхищались обездоленные граждане, – он влез по трубе, потому что в двери не пускала охрана. Он попал в кабинет губернатора и упал ему в ноги. Представляете? Несколько лет жил на улице, а сейчас получил комнату в общежитии!

Мы с мамой нашли заледеневшую трубу водостока, но поняли, что нам комнаты в общежитии не видать: при всем желании мы бы не сумели влезть в окно к губернатору.

Денег на автобус, как обычно, не было, и, возвращаясь по проспекту Карла Маркса на Нижний рынок, нам пришлось обходить разномастную толпу пенсионеров, столпившихся у здания городской администрации. Старики и старухи держали в руках плакаты, кричали и плакали, требуя вернуть льготы. На транспарантах красовались лозунги: «Воры у власти – нет порядка!», «Фашизм победил!», «Позор президенту!».

Милиция приказывала немедленно прекратить митинг. Непокорных граждан, заламывая им руки, представители власти волоком тащили к машинам специального назначения. Среди задержанных оказалась Клавдия Петровна.

– Отпустите! – заорала мама, вцепившись в куртку соседки. – Она за лекарствами вышла! Ироды!

– И-и-и-и-и! – истошно кричала Клавдия Петровна. – Бьют старуху! Бьют!

Схватив пенсионерку за ноги, мы не давали милиционерам запихнуть ее в спецмашину.

– Над немощными людьми издеваются! – возмущалась мама.

Нашу соседку отпустили, и она плюхнулась на асфальт, подвернув лодыжку.

– Домой! – скомандовала мама.

Пока мы волоком перемещали старушку до Нижнего рынка, она успела пожаловаться:

– Помимо обычных котят, я выращиваю сиамских и продаю. Иначе на хлеб не хватает. Несколько раз соседи пытались меня убить. Даже нашли благовидный предлог для этого. Полезла я за грушами в своем саду, а соседский мальчишка, сговорившись со своим отцом, закричал:

– Папа, она меня прогнала! Не дает воровать груши!

Его отец, ранее неоднократно судимый, подкрался и сбросил меня с полутораметровой стремянки. Я сильно ушибла правый бок. Другие соседи, в том числе милиционер, воевавший в Чечне, убежали, чтобы не оказаться свидетелями. Потом был суд и смехотворные деньги в виде компенсации.

Мы также узнали, что отец того самого мальчика вместе со своими друзьями душил ее и обливал керосином.

– Одной трудно на свете, – скорбно подытожила Клавдия Петровна. – Так и живу. Если изверги на улице, не выхожу, боюсь.

– У вас нет ни одного приличного соседа? – удивилась я. – Все пьют, воруют и никто не работает?

– Все! – махнула рукой пенсионерка. – Взять хотя бы учителя младших классов. У него справка имеется, что он сумасшедший. Сидел за двойное убийство. Каждый день избивает жену и подговаривает кого-нибудь обокрасть.

Теперь мне становилось понятно, почему сломали наш сарай, сбили замок с двери в доме-конюшне и мне пришлось привинчивать новый.

Закончила повествование пенсионерка Клавдия эпически. Усевшись на дырявое перевернутое ведро, она громко сказала:

– Сосед продает дом за полмиллиона. Купите!

Это же надо было такое произнести во дворе, населенном убийцами и ворами, учитывая, что у нас нет денег на еду.

Мама ответила:

– Дайте нам полмиллиона.

Пенсионерка не растерялась:

– Поищите, поищите – найдете!

– Наверное, иногда душат за дело. – Я повернулась и пошла к своей калитке. Мама за мной.

Маму мало заботили мои занятия, подготовка к экзаменам и книги по психологии. Меня же они волновали более всего, так как я задалась вопросом, почему одни люди сходят с ума на войне, другие подвержены истерикам, как моя мать, а у некоторых развивается посттравматический синдром.

Читать было негде: на бетонном полу мяукали кошки, требуя еды, да еще и выяснилось, что Карине кто-то из соседей дал пинок такой мощности, что она окосела.

Едва я открывала материалы по психологии, как мама начинала беспокойно метаться по дому, безбожно ругаясь и жалуясь на жизнь. Отдых был только в университетской библиотеке во второй половине дня, когда удавалось задержаться после лекций.

Все в этом городе было для меня ново. Воздух. Люди. Их рассказы о жизни.

Педагог по социологии рассказала, что в Ставрополе есть сатанисты, которые приносят в жертву кошек, собак и людей. Студентка с факультета внедрилась в их группу. Ее прикрывал брат, работающий на ФСБ. Именно благодаря этой девушке выяснилось: служители темного культа собираются на Даниловском кладбище, недалеко от остановки «Дом торговли», где живет тетушка Юлия. Руководит поклонниками тьмы студент Медицинской академии, будущий хирург. Именно он режет животных, принося их в жертву черному богу. Спецслужбы официально не интересуются сатанистами и не вмешиваются в их дела. В две тысячи четвертом году сатанисты убили студентов нашего вуза, подкараулив их в лесопарке.

Педагог предупредила, что в марте слуги сатаны устраивают торжества, отчего в городе учащаются самоубийства. Сразу по нескольку человек погибают в районе Даниловского кладбища.

Я не удержалась и спросила, почему не арестуют главаря. Ведь тогда бы банда развалилась! Специально, что ли?

Педагог пожала плечами и ответила, что спецслужбам видней.

Студентка, проводившая расследование, выяснила, что в основном сатанисты – это люди в возрасте от шестнадцати до тридцати лет из благополучных семей, где родители по профессии – учителя, врачи, адвокаты.

Экзамен я не сдала. Вернее, сдала на тройку, а это не результат.

Четверку, учитель сказал мне, ставить не будет: я еще не являюсь студенткой университета. Если из чеченского вуза не пришлют справку, мой удел – мыть полы и мести улицы.

Продолжая искать работу, я и мама неизменно сталкивались с аферистами. Увидев чеченскую прописку, нас иногда просто выталкивали за дверь с проклятиями.

Переворошив газеты, я позвонила в контору, где требовался курьер.

– Как ваше имя? Сможете ли вы осуществлять доставку? – спросил меня бодрый голос.

Обрадовавшись, что смогу зарабатывать на хлеб, я на все согласилась. Зарплата оказалась меньше, чем половина месячной аренды за дом, но другой работы все равно не было. Внушало надежду обещание неких бонусов за хорошую работу.

– Приходите завтра по адресу… Вы нам подходите, – сообщили мне.

Наконец-то!

Я полетела как на крыльях!

Оказалось, контора находится за городом, и добираться следует тремя видами транспорта. А после еще идти более получаса. Но я дошла. И сильно удивилась, когда не увидела никакой конторы. Передо мной возвышался книжный склад. От ярких обложек нестерпимо воняло дешевой типографской краской.

– Здравствуйте! Где фирма по курьерской доставке? – спросила я.

– Чего?! – Тетка с вульгарной копной малиновых волос сунула мне анкету: – Заполняй давай!

В анкете следовало указать имя, фамилию, адрес и номер телефона.

– На сегодня задание такое: пойдешь с нашим курьером и будешь смотреть, как он работает. Понравится, приходи завтра. Все ясно?

Не дожидаясь моего ответа, она ушла.

Из полуподвального помещения ко мне вышла бледная тощая женщина с мешком за плечами. Не разжимая губ, кивнула. Я поплелась за ней.

На вид женщине было около пятидесяти. В длинной синей юбке и черной вельветовой курточке выглядела она скромно и несчастно.

– Вам, наверное, очень тяжело, – заботливо сказала я. – Давайте понесем мешок вместе.

Поначалу незнакомка отказывалась, но минут через двадцать выдохлась и со стоном опустила заплечный мешок на заледеневшую землю.

– До автобуса еще далеко, – побелевшими губами произнесла она. – Если ты мне поможешь, я буду благодарна. Сама здесь только месяц. Как в шахте… Никакой другой работы не нашла…

– Меня Полина зовут, я из Чечни, – представилась я.

– Ольга. – Худенькая женщина протянула руку.

– Вы откуда?

– Из Эстонии, – ответила она чуть не плача. – Купила здесь дом. Сейчас бы все бросить, уехать обратно, но нет средств. У нас в Эстонии все по-другому… Поддалась я на уговоры мужа. А он взял да и умер. Осталась я, сын и старушка мать. Мы выходим по вечерам в сад и воем от горя. Куда мы попали?

Мешок, который я пыталась поднять, весил килограммов сорок. Боль от осколочных ранений пронзила ноги. Вдвоем мы потащили мешок с большим трудом, задыхаясь под его тяжестью. Я недоумевала, как Ольга вообще смогла его поднять. Спросить я не решалась, так как боялась упасть и не встать, и смотрела только перед собой.

Оказавшись в автобусе, Ольга ободряюще улыбнулась:

– Быть курьером не так уж и плохо. От голода я уже рассматривала предложение пойти в эротический театр.

– Куда?!

– Есть такой. В объявлении написано, что вступать в половой контакт с мужчинами необязательно, нужно только ползать по сцене и принимать игривые позы.

Я закашлялась. В автобусе не работала выхлопная труба, отчего едкий дым скопился в салоне. Но Ольга, по всей видимости, решила, что я кашляю из-за ее признания.

– Я не проститутка, – обиженно пояснила женщина. – Когда нашла должность курьера, бросила мысли о театре, да и не молода я уже. Это таким, как ты, работа!

– Нет, простите. Я выросла в пуританской семье, – твердо сказала я.

Мы два раза пересаживались с автобуса на троллейбус, пока не вышли в центре, у массивного здания начала девятнадцатого века. Недалеко располагалась женская гимназия, где в свое время училась моя прабабушка.

– Сюда следует доставлять книги? – спросила я, когда мы оказались перед воротами.

Ольга посмотрела на меня испуганно и недоуменно.

– Пойдем, я покажу тебе, что делать, – уклончиво ответила она. Вздохнула, кряхтя взвалила тяжелый мешок на плечи и быстро зашагала вперед.

Мы брели по узкому извилистому коридору, вдоль которого располагались двери, а я все терялась в догадках, зачем людям столько книг в мешке из-под картошки?

В какой-то момент Ольга остановилась, размашисто перекрестилась, что выглядело весьма странно для курьера, а затем распахнула дверь.

В мягком кожаном кресле за столом сидела женщина в строгом костюме и изучала сквозь линзы очков какие-то ценные бумаги.

– Доброго дня, – поздоровалась Ольга, склоняясь в три погибели.

– Здравствуйте! – отчеканила женщина и резко сняла очки. – Что вам надо?!

– Посмотрите, пожалуйста, – голосом, каким крестьяне выпрашивали у барина отсрочку по оплате десятины гундосила Ольга, – принесла товары новые, книжки интересные, купите хоть одну, ради Господа.

Она развязала мешок и начала выкладывать книги по кулинарии, сказки для детей, детективы и кроссворды.

– Ну-ка убрали все! Живо! – вскричала женщина. – Сейчас охрану позову, получите дубинками по почкам. Быстро ноги в руки и улепетывайте!

Ольга, бормоча извинения, сложила товар обратно в мешок и, еще больше сгорбившись, вышла в коридор.

– Так ты не курьер! – сказала я. – Курьерская фирма – это афера! Ты – продавец никому не нужного товара, который надо впихивать, блуждая по офисам и кафе. В любой момент тебе могут навешать оплеух! Мне уже предлагали такого рода работу с косметикой. Это же ужасно! Начальство отбирает паспорта, издевается над людьми. У тебя паспорт отобрали?

– Да, – ответила Ольга и тут же добавила: – Я сама отдала. По доброй воле.

– Какая у тебя зарплата? Только честно!

– Десять процентов от проданного товара.

– Много продаешь?

Ольга потупилась.

– Заставляют брать целый мешок, а продаю три-четыре книги в день, если хожу десять-двенадцать часов. Люди бедны, никто ничего не берет, экономят, чтобы купить продукты.

– Сколько в день получаешь?

– Рублей сто.

Ответ курьера поверг меня в шоковое состояние. Получалось, что питается ее семья только хлебом и водой и очень редко дешевыми консервами!

– Ладно, – сказала я, – жуликоватому начальству своему передашь от меня что-нибудь русским матом, на выбор. Я даже от отчаяния на такую работу не соглашусь. Меня с чеченской пропиской не то что в журналисты, не берут посудомойкой! Но таскать мешок с книгами, впихивая их людям, сгибаясь под неимоверной тяжестью… это слишком. Сегодня помогу тебе, а затем простимся.

Ольга повеселела:

– Мне бы молодость, – сказала она. – Ты можешь сбежать за тридевять земель, а я, как старая коряга, не могу выбраться из трясины…

Мы начали стучать в двери и предлагать книги. Если нам открывал мужчина и отказывался делать покупку, я предлагала ему поднять мешок и проверить, какой груз носит на себе хрупкая изможденная женщина с несчастным лицом. Несколько человек, смутившись, купили у нас по детективу в мягкой обложке.

– Спасибо, Полиночка! – радовалась Ольга, периодически бросаясь ко мне с объятиями.

Мы обошли все офисы в центре, и она поделилась, что завтра будет работать в другом районе, так как нужно менять дислокацию во избежание тумаков.

Мешок к вечеру стал легче, и, побродив еще немного, мы купили по жареному пирожку с картошкой. Это было нашим обедом и ужином.

Я пожелала Ольге найти другую работу, но она покачала головой:

– Нереально! Я обошла все столовые, фабрики и магазины. Никто не берет! Люди держатся за рабочие места, цепляются, как утопающие за соломинку. Буль-буль-буль!

– Печальное сравнение! Удачи!

Мы простились.

Мама расстроилась, услышав мой рассказ о первом дне курьерской работы. Она уже рассчитывала, что я начну приносить доход, а она, как в моем детстве, будет все отбирать и распоряжаться деньгами.

Пенсию, которая ей полагалась, государство платить отказывалось: нет жилья – нет пенсии. Как забавно! Все в России подстроено так, чтобы вышвырнуть людей, переживших войну, на обочину, в нищету, и забыть о ненужных свидетелях навсегда.

Пособие по безработице нам не платили по той же причине: если человек не имеет достаточно средств, чтобы купить свой дом и прописаться в нем, никаких пособий ему не положено! Ежемесячные выплаты везунчикам были настолько скромны, что их хватало только на скромный обед, но никак не на месяц, а дня на два. Нам не полагались даже они.

Я понимала, что некогда думать о пережитом, нужно выживать. В ином случае мы, потеряв на войне здоровье, обречены ночевать в самодельных картонных домиках у рынков, на площадях или в злачных местах. Вот и вся возможность, которую даровало нам государство после десяти лет геноцида, бомбежек и голода.

Молодость оттого и молодость, что отчаяние сменяется мечтами о чудесах.

– Завтра в Ставрополе выставка картин Рериха, – сказала я маме, отвлекая ее от печальных мыслей о сне на голодный желудок.

– Наверное, это не оригиналы, а копии, – сонным голосом отозвалась она, взгромождаясь на сырую постель.

– Сходим на выставку? Рерих был философом! Нам не помешает приобщиться.

Мама согласилась.

Ночью мы гоняли котов шваброй и поливали их холодной водой. Ставропольские коты, обитающие в районе Нижнего рынка, голосили на крышах в предчувствии марта, требуя неземных наслаждений. Рыжий, белый, сиамский, черный, серый и три коричневых осаждали бывшую конюшню. Кошки Полосатик, Одуванчик и Карина пищали, пробирались к усатым мушкетерам через кухонное окно, а возвращаясь, лихо пританцовывали в комнате лезгинку.

Где-то выла собака, посаженная на цепь, скорее всего несколько дней ее не кормили. Забыли. Под утро защебетали птицы, застучали по карнизу клювиками с просьбой дать немного хлебных крошек. Я вышла, жмурясь от яркого февральского солнца, не горячего, но лучистого, кутаясь в теплый платок, и вынесла для пернатых и хвостатых завтрак.

Новый день начинался, принося с собой заботы и неразгаданные загадки, как можно выжить здесь, на сорок пятой параллели, в городе, похожем на Бермудский треугольник, затягивающий вглубь и ничего не отдающий взамен.

Собираясь на выставку Рериха, мы принарядились. Я надела рыжую искусственную дубленку и голубой шарф, а мама была в сером пальто и шали. Кошек мы оставили одних. Бедняжки жались к теплой стене, чтобы не мерзнуть на холодном полу, и вспоминали ночные утехи.

По дороге на выставку мама недобрыми словами ругала чеченского проректора, обещая добиться правды через прокуратуру. Поскольку я не видела возможности отыскать справедливость, то промолчала, настраиваясь на искусство, которое выше геополитики и военных конфликтов.

Выставочный зал в музее Ставрополя заполнили репродукциями знаменитых полотен. Люди сбивались в стайки, подобно птицам, и чирикали, рассуждая о бренности мира. На меня произвели впечатления картины «Ведущая», «Философ» и «Вестник от Гималаев».

У картины «Матерь мира» завязалось новое знакомство. К нам подошли пожилая дама с сыном. Ее звали Александра, она была в фетровой шляпе с контрастным бантом, сына – Вадим, он был облачен во фрак. Вадим рассказал, что учится на программиста.

– Педагоги сотрудничают с ФСБ. Собирают сведения. И студентов вербуют! – с необыкновенной гордостью сообщил Вадим. – Есть лазерный луч, считывающий информацию с окон. Вузовские аудитории и кабинеты просматриваются и прослушиваются. Россия владеет лучшим оружием!

Тема оружия и войны мне так надоела, что я предпочла извиниться и отправилась рассматривать картины в противоположном углу.

У словоохотливых ставропольчан, пришедших на выставку, было свое мнение о чеченской войне. В отличие от дворика на Нижнем рынке, где жили уголовники, проститутки и несчастная пенсионерка Клавдия Петровна, здесь собрались люди с достатком. Бриллиантовые украшения дополняли их наряды. Многие прибыли на личных автомобилях, в шубах из песцов и соболей. Александра работала в консерватории и иногда организовывала мероприятия в музее.

– На этой планете всем правит теория последовательностей: с человеком не случится ничего, кроме того, что задумано, – мягким вкрадчивым голосом произнесла она и зевнула в шелковую перчатку, озвучив свое видение конфликта в Чечне.

– У Эрнеста Хемингуэя есть рассказ «Снега Килиманджаро». Там описаны мучения солдата, которого разорвало на части, но он никак не может умереть. Есть то, что ни один человек выдержать не может, – возразила я.

Александра удивленно подняла на меня глаза, обрамленные накладными ресницами, и примирительно улыбнулась:

– Надо выпить шампанского!

Пока Вадим бегал за шампанским для своей матери, я попала под вспышки фотографа из местной газеты.

– Вы читали Лобсанга Рампу? – поинтересовалась у меня Александра.

Я назвала свои любимые произведения.

– Ах, какое счастье! – Она захлопала в ладоши, и румянец заиграл на ее лице. – В этом городе вы первая, кто его читал. У меня полное собрание сочинений!

– Я не из этого города.

Александра написала мне свой адрес и телефон на визитной карточке музея и пригласила в гости.

– Будем книгами обмениваться, – пообещала она.

Я уходила с выставки обнадеженная, что в Ставрополе есть начитанные люди и, может быть, нам даже удастся подружиться.

Приближалась дата визита к Пилату, или к Савелию Аркадьевичу, как звали русского прокурора. Но на мамино здоровье полагаться было нельзя. Она могла внезапно закатить истерику, разрыдаться и проклинать весь мир. Затем вновь шутила и смеялась как ни в чем не бывало. Я поила ее мятой, валерьянкой и пустырником. Периодически мама кричала, что уйдет в лес, забрав с собой кошек, чтобы начать жизнь Робинзона Крузо.

Мне жаловаться не разрешалось, что бы ни случилось. Засыпая, мама охала, будто вокруг продолжалась война. Ей несколько ночей подряд снилась моя подруга детства Аленка, запертая в клетке с лешим и водяными. Мама каждый раз пыталась спасти Аленку, вытянуть из болота, но бесполезно. Клетку тянуло на дно. Проснувшись, мама стряхивала с себя кошек и шла в туалет, который покрывался наледью за ночь. Требовалось немалое мужество, чтобы зайти в такую уборную.

Пересказывая свой сон, мама умудрилась расплескать чай, и меня охватило сомнение, что ей стоит идти к Пилату. Но она настаивала и даже стукнула кулаком по столику, отчего тот закачался. Пришлось согласиться.

В прокуратуре нас встретила вахтерша с опухшей физиономией. Ее мышиные глазки смотрели с такой ненавистью, что мы с мамой невольно сделали шаг назад, а затем, вспомнив, откуда прибыли, набрали в грудь воздуха и объявили:

– Нам назначено!

Вахтерша выглядела лет на шестьдесят и, судя по всему, провела всю жизнь на наблюдательном посту. До нас она выгнала пришедших с очередной просьбой, запустив в них грязный мокрый веник. Это означало, что человек тренируется каждый день и овладел особым мастерством. Но мы тоже не лыком шиты, поэтому я сразу показала просроченный журналистский пропуск, настойчиво повторив, к кому мы пришли.

Вахтерша восседала за полкой для белья – такая была у моего деда, а стул женщине заменяла стопка книг по истории КПСС.

– Неудобно, наверное, сидеть, – посочувствовала ей мама.

Вахтерша прищурила по-китайски левый глаз и прорычала:

– Табуретке настал кирдык!

Это было неудивительно. Весила вахтерша не менее центнера.

Потертые обои, местами превратившиеся в бахрому, немного скрашивал портрет президента, смотревший на входящих с иронией ядовитого ужа.

– Вы доложили, что мы здесь? – спросила мама.

Сесть нам никто не предложил, да и некуда было садиться, разве что на щербатый деревянный пол.