Текст книги "Массовое высшее образование. Триумф БРИК?"
![](/books_files/covers/thumbs_240/massovoe-vysshee-obrazovanie-triumf-brik-92887.jpg)
Автор книги: Рафик Доссани
Жанр: Зарубежная образовательная литература, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
До начала XIX в. Бразилия тоже была колонией, а ее колонизатор, Португалия, еще меньше Великобритании была заинтересована в том, чтобы развивать местное образование, хотя некоторые бразильцы и отправлялись учиться в португальские университеты. Высшие учебные заведения существовали в Бразилии еще в конце XVIII в., но первый университет появился здесь в середине XIX в. – поздно по латиноамериканским стандартам.
Распространение высшего образования началось только в 1889 г., когда была провозглашена республика и принята новая конституция. Процесс был децентрализованным, система образования включала католические учебные заведения и находившиеся в ведомстве местных властей государственные и частные институты. Во время той Первой (Старой) республики было открыто много новых учебных заведений, готовивших студентов к гуманитарным профессиям, и ни одного университета [Durham 2005]. После переворота в 1930 г. и установления режима Ж. Ваграса маленький сектор высшего образования (33 тыс. студентов) перешел под контроль католической церкви, доля студентов католических образовательных учреждений составила 44 %. Как пишет Дэниел Леви: «В Бразилии первая волна частного <образования> возникла по той же причине, что и в других странах Латинской Америки: в силу толерантности государства в отношении реакции Католической церкви на общественный секуляризм… В случае Бразилии можно также отметить, что в условиях ограниченного доступа в государственные учебные заведения <церковь> отчасти помогала поглотить этот избыточный спрос» [Levy 1986: 178].
Принятый Ваграсом в 1931 г. новый закон об образовании и соответствующие поправки в законодательство стали компромиссом между предложениями консервативной церкви и прогрессивных светских интеллектуалов. Они закрепили университет как предпочтительную форму высшего учебного заведения, но при этом не упразднили независимых профессиональных школ и частного высшего образования. Помимо этого государство получило полный контроль над системой, в том числе и над ее частным сектором [Durham 2005]. Новый закон «укрепил веру, что главная задача высшего образования – это подготовка и сертификация для четко обозначенных профессий», а также «тот принцип, что, наделяя учеными степенями, вузы действуют от имени государства, создавая инструменты для подтверждения профессиональной квалификации» [Balbachevsky, Schwartzman 2011: 36].
Такое положение дел сохранялось во время Второй республики (1945–1964) вплоть до военного переворота в 1964 г. В 1968 г. военное правительство, руководствуясь идеалистическими мотивами, провело реформу, направленную на создание «единой системы высшего образования, состоящей исключительно из государственных университетов, предлагающих бесплатное обучение и ориентированных на исследования». Именно такие устремления овладели умами авторов стратегии развития высшего образования в Бразилии [Ibid.: 37]. Реформа 1968 г. реорганизовала государственную систему высшего образования по американской модели, на смену старой системе факультетов и кафедр пришли департаменты, преподаватели начали работать в университете полный рабочий день, была введена система кредитов, начисляемых студентам за прослушанные учебные курсы. Эти реформы вызвали немалое сопротивление (отчасти в силу сопротивления самому военному правительству), и тем не менее к началу 1970-х годов основные их элементы удалось воплотить. Улучшилось также качество магистерских программ, и в следующее десятилетие невероятно выросла финансовая поддержка университетов со стороны федерального правительства: почти на 500 % с 1972 по 1986 г.
Изменения в законодательстве об образовании 1931 г. и 1968 г. заложили основу отношений между университетами и государством, которые сохранялись до конца 1990-х годов. Федеральные университеты жестко контролировались чиновниками из Министерства образования и Национального совета по образованию, а сами они назначались министром, кому был вверен надзор за национальной образовательной политикой и деятельностью всех высших учебных заведений: «Ключевые регулирующие органы продолжают работать, к тому же получили подкрепление благодаря ряду федеральных инициатив. Совокупная деятельность всех этих органов породила целый лабиринт законов, указов и законодательных актов» [Balbachevsky, Schwartzman 2011: 37].
Одной из самых интересных особенностей жесткого государственного контроля за системой высшего образования является значение, какое с этих позиций придавалось государственным вузам и, как следствие, постепенное распространение последних на фоне взрывного спроса на высшее образование начиная с 1960-х годов. Так, с 1970 по 2000 г. было создано только 39 новых государственных университетов (из них 16 – в 1990-е годы), среди других типов государственных вузов никакого прироста не было. За этот же период возникло 70 частных университетов, а численность частных учебных заведений других типов удвоилась с 430 до 870 учреждений. Кроме того, государственные университеты не торопились открывать вечерние программы, более удобные для работающих студентов, не готовых терять дневной заработок [Durham 2005]. По данным Леви, в частных университетах в 1960 г. обучалось 44 % студентов, в 1970 г. – 50 %, а к 1962 г. – уже 60 % [Levi 1986: 180].
В силу разных причин Китай, Индия и Бразилия до самого конца XX в. откладывали расширение своих систем высшего образования и допускали к нему только избранную элиту – даже несмотря на то что в Китае и Индии эта малочисленная элита и включала отдельных представителей молодежи из социально уязвимых групп. Устойчивый элитизм университетов в Индии и Бразилии объясняется, в первую очередь, колониальным наследием: низким уровнем образования местного населения и привилегированным положением элиты на протяжении еще долгого времени после получения страной независимости. Университетское образование оставалось за теми, кто смог с наибольшей выгодой для себя использовать особенности колониального правления, или, как в случае Бразилии, за иммигрантами, которые до приезда сюда были относительно неплохо устроены и в Европе. Это «право» на бесплатное высшее образование закреплялось и вступительными испытаниями: дети из привилегированных семей, окончившие элитные государственные или частные общеобразовательные школы, справлялись с ними лучше всех.
Дифференциация, рационализация и профессионализация
Несмотря на такое наследие, все три страны после 1990 г. значительно расширили набор в вузы и начали трансформировать свои системы высшего образования. В разных странах в различной степени, но все же относительное число университетов, ориентированных на молодежь из семей элиты, сокращается, а относительное число университетов, ориентированных на студентов из семей среднего и рабочего класса, стремительно растет. Высшее образование, «заточенное» на производство элиты, постепенно превращается в такую же массовую систему, как в США, Японии, во многих странах Европы и в России.
Бёртон Кларк назвал такую стратегию «дифференциацией», которая распахнет ворота в университеты для многих и многих выпускников школ. Дифференциация позволяет нащупать новый путь: не расширить набор в элитные университеты и тем самым снизить ценность высшего образования для тех, кто в них обучается, а открыть вузы второго и третьего «эшелонов», которые как раз и примут массу новоиспеченных абитуриентов. В своих умозаключениях Кларк ориентировался на Калифорнию – штат с очень сложной и неоднородной структурой высшего образования: есть частные университеты (в том числе элитные) и три «эшелона» государственных университетов, включая и Калифорнийский университет (в 2009 г. в десяти университетах штата обучалось 220 тыс. студентов); очень демократичная с точки зрения доступа система университетов штата (state colleges) (ныне она охватывает 23 кампуса и 430 тыс. студентов); и «открытую» систему местных колледжей (community colleges), предлагающих 2-годичные программы обучения и набирающих порядка 1,5 млн студентов. Кларк совершенно верно охарактеризовал образовательную систему Калифорнии как в высшей степени демократичную и отвечающую потребностям широкого спектра молодежи, желающей продолжить образование после окончания средней школы.
Как мы покажем в главе 8, даже повышение доступности высшего образования потенциально может привести к увеличению неравенства, если, по мере того как образовательная система всасывает все больше студентов из низших социальных слоев, студенты из более благополучных семей все равно непропорционально распределяются по новым или более качественным образовательным программам в университетах «первой лиги» (более селективным) [Shavit et al. 2007; Ayalon, Shavit 2004; Hannum, Buchmann 2003]. А. Рафтери и M. Хут пишут, что неравенство между разными социальными стратами сохранится до тех пор, пока более привилегированные группы будут первыми попадать на определенные образовательные площадки, всегда обгоняя в том более уязвимые группы [Raftery, Hout 1993]. С. Лукас развивает эту мысль и утверждает, что более привилегированные группы всегда находят или создают новые образовательные возможности, позволяющие им поддерживать свой более высокий статус, и тем самым не дают более уязвимым группам оказаться с ними на равных [Lucas 2001].
Если предположить, что – вследствие образовательной дифференциации – распространение высшего образования действительно вовсе не обязательно ведет к «равному доступу», то механизм распределения студентов по каждому из уровней этой дифференцированной структуры не может явным образом опираться на такие характеристики, как принадлежность к определенному социальному классу, уровень благосостояния, политическая позиция и другие формы, дающие возможность оценить степень элитности родительского статуса. Поощряя распространение дифференцированной системы массового высшего образования, государство рассчитывает закрепить свою политическую легитимность, и в последние 70 лет его легитимность действительно все теснее оказывается завязанной на восприятие доступа к высшему образованию – представляется ли он справедливым или нет.
В книге «Большой тест» Николас Леманн рассказывает, как Генри Чонси, помощник декана по работе со студентами в Гарварде в 1930-е годы, придумал тест академических способностей (Scholastic Aptitude Test), желая расширить контингент абитуриентов и принимать в университет не только представителей уже хорошо подготовленной элиты [Lemann 1999]. Тест был разработан как «объективный» критерий (применимый даже к привилегированным выпускникам Гарварда) для отбора самых талантливых студентов, независимо от их социального статуса при рождении. Сам Чонси, пользовавшийся поддержкой тогдашнего президента Гарварда, Джеймса Конанта, был продуктом своего времени, испытавшим классовые конфликты эпохи Великой депрессии. И он, и Конант верили, что лучшее общество – демократическое и что самые талантливые ребята должны стать «новой элитой», разбавив плотные ряды прежних поколений лучших и одаренных, независимо от своего социально-экономического статуса. Элитные университеты останутся элитными, но смысл этого понятия изменится. Они станут точками подготовки высококвалифицированных профессионалов, которые попадут сюда благодаря собственным способностям, а не социальному статусу. Элита будет формироваться на основе научного мышления, а не интериоризированных идеологий и социополитических традиций. С момента рождения в Гарварде в качестве инструмента для расширения отбора абитуриентов этот тест вжился в американскую академическую культуру как инструмент, помогающий распределить выпускников школ по разным уровням системы высшего образования. И вместе с расширением университетского образования в других странах тестирование с целью выявления, в какой именно вуз лучше направить абитуриента, в конечном счете распространилось по всему миру[13]13
Конечно, китайцы уже много веков используют тесты для оценки способности поступить на императорскую службу, а Наполеон в 1808 г. ввел бакалаврский экзамен (baccalaureat) как обязательное требование по окончании средней школы.
[Закрыть].
Как ясно показывает Леманн, тестирование в качестве меры против замкнутого воспроизводства социальных классов помогало лишь отчасти. Даже после введения тестов элитные университеты США обучали в основном детей из высших социальных слоев. Сегодня студенческий контингент стал более разнородным, но в Гарвард и Принстон по-прежнему поступает непропорционально большая доля выпускников частных школ, т. е. Гарвард и Принстон набирают новых студентов из тех же привилегированных групп, что и прежде. Более того, и реформаторы наверняка хорошо это понимали, дети из более богатых семей с большей вероятностью хорошо пройдут тест, поскольку получат хорошую подготовку в школе либо заплатят репетитору, которых их подготовит. И точно так же все происходит и в других странах.
Более интересное последствие начавшегося в 1930-е годы движения в пользу «лучших и одаренных» связано с переосмыслением «формирования элиты» и тем влиянием, которое оно оказало на определение качества университета (university excellence). Тестирование было частью более общей попытки подвести научный фундамент под академическую деятельность и соответственно скорректировать самовосприятие университетов – так, чтобы в конечном счете преобразовать все университетское образование в систему подготовки профессионалов разного уровня и научно обосновать разделение труда. Дифференциация высшего образования не только вписывается в такую рационализацию на высшем уровне рынка труда; она позволила также несколько демократизировать элитные университеты и инкорпорировать их в общую иерархию, занятую подготовкой профессиональной рабочей силы. Как минимум отчасти они превратились из группы разрозненных институтов, озабоченных подготовкой интеллектуальных, политических и бизнес-лидеров, в элемент более крупной системы, сортирующей студентов на «научной» основе в целях оптимизации их производительности для повышения экономической, социальной и политической эффективности страны.
Советский Союз обнаружил, что такая модель наилучшим образом подойдет для его растущей системы высшего образования, даже до того, как Чонси и Конант затеяли реформы в Гарварде. Еще в 1920-е годы университеты в СССР позиционировались как институты профессиональной подготовки, готовящие квалифицированные кадры для строящейся военно-промышленной державы. В политическую власть можно было войти только через коммунистическую партию, а не через элитное высшее образование. Однако путь к экономической эффективности в условиях командной экономики пролегал через планирование человеческого капитала. Молодежь распределялась по разным уровням и типам институтов дифференцированной системы высшего образования на основе своих академических достижений, а затем направлялась на рабочие места в растущей индустриальной экономике. Акцент на инвестирование в высшие эшелоны человеческого капитала как источник экономического роста стал важной особенностью советской системы образования в 1920-е и 1930-е годы [Carnoy, Samoff 1989]. Это совпадало с марксистской идеологией, согласно которой рабочая сила – это точка создания экономической стоимости, и отличалось от образовательной политики других европейских стран, которые в конце XIX в. расширили систему начального образования и при этом в 1930-х годах все еще считали среднее и высшее образование более «академическим» – привилегией высших социальных слоев, а не ключом к экономическому и социальному развитию.
С этой точки зрения позиция нового коммунистического правительства в отношении среднего и высшего образования более близка к позиции Соединенных Штатов – хоть и капиталистических, но менее завязанных на тематику социальных классов. Американское правительство гораздо раньше, чем другие страны, открыто заявило, что считает среднее и высшее образование двигателем экономического развития. Томас Джефферсон, основав в 1820 г. Университет Вирджинии в Шарлотсвилле, ввел понятие регионального государственного университета как двигателя местного развития. Позднее, в 1862 г., закон Моррилла ввел в штатах так называемые «земельные» колледжи[14]14
Конгрессмен Джастин Моррилл в 1857 г. предложил законопроект о резервировании части государственных земель для поддержания сельскохозяйственных колледжей. В распоряжение штатов предоставлялись 13 млн акров федеральных земель, доходы от которых надлежало использовать на создание и поддержку колледжей. Главной целью этих колледжей наряду с изучением классических дисциплин и военной тактики должно было стать «освоение таких отраслей знаний, которые непосредственно относятся к отраслям сельского хозяйства и техники… для того чтобы способствовать широкому и практическому образованию промышленных классов…». В течение пяти лет каждый штат, получивший земли по закону Моррилла, обязывался открыть по крайней мере одно соответствующее учебное заведение и представить отчет об этом. В противном случае необходимо было возвратить доходы от этих земель. <http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/bolh/13.php> (Болховитинов Н. Н. История США. М.: Наука, 1983. Гл. 13). – Примеч. пер.
[Закрыть]. Университеты Айовы и Канзаса стали первыми, а Мичиганский университет выделил собственный земельный надел еще до принятия федерального закона.
Советский Союз учредил специальные адресные программы, чтобы обеспечить еще большее равенство – в соответствии с коммунистическими идеалами: дополнительные баллы на экзамене начислялись членам коммунистической партии, выходцам из семей рабочих или крестьян. Однако, как и в США, дети из образованных семей здесь имели такое гигантское академическое преимущество, что, если не принимать во внимание бонусы за высокую партийную активность, адресные программы на основе классовых принципов не оказывали особенного влияния на регулирование доступа к наиболее предпочтительным рабочим местам. Коммунистическое правительство ввело также пространственную диверсификацию: открывало вузы и за пределами традиционных интеллектуальных центров (подобно американской модели «земельных» колледжей), чтобы молодежь в отдаленных уголках протяженного Союза могла обучаться в университетах, а регионы получали импульс к экономическому развитию. Возможно, эта мера оказала даже большее влияние на социальное выравнивание, чем собственно адресные программы.
Еще одной «новой» особенностью советской системы высшего образования стало подавление критического мышления ленинско-сталинской идеологией, плюс крайняя степень профессиональной специализации образования, направленной на поддержание индустриализации и развитие военно-промышленного комплекса. Под них было заточено все техническое образование, устроенное в виде пирамиды, вершина которой венчалась подготовкой инженеров, математиков и физиков в университетах. Даже сегодня, много лет спустя после распада Советского Союза, Россия выпускает больше бакалавров и специалистов (пока – больше специалистов, окончивших 5-летние программы) в области инженерных наук, чем европейские страны или США (подробнее см. главу 7). Это составляет примерно треть от выпуска бакалавров (четыре года обучения) в Индии, при том что численность населения в Индии в 10 раз превышает численность населения Российской Федерации.
Западные университеты никогда не достигали такой степени специализации, как советские: на Западе всегда сохранялись интеллектуальные традиции, традиции критического мышления, в том числе и в вузах второго и третьего «эшелонов» (например, в Университете штата Калифорния или в системе местных колледжей (community college)). В СССР и Китайской народной республике дело обстояло иначе.
Особенности этих двух стран важны потому, что именно они определяют русло, по которому идет развитие высшего образования в странах БРИК сегодня. Эволюция высшего образования в США и СССР, в свою очередь, повлияла на то, как шло распространение высшего образования во всех других странах во второй половине XX в. Настоящий бум высшего образования в этих политических супердержавах стал тесно ассоциироваться с дифференциацией образования, а та – с введением вступительных экзаменов и тестов, а также профессиональной специализации, и все это от нижних ярусов системы до элитных университетов. Именно так шло развитие высшего образования в обеих странах – и в капиталистической, и в коммунистической. Поэтому даже формирование элиты оказалось все более подчинено научной рационализации и акценту на подготовку профессиональной рабочей силы[15]15
Три из четырех стран БРИК также значительно нарастили долю краткосрочных – менее четырех лет – программ «профессиональной подготовки». В Китае за последние несколько лет численность выпускников таких программ (три года профессиональной подготовки) выросла невероятно. Индия тоже выпускает очень много дипломированных «технарей» после 3-годичной подготовки. В России всегда было развито начальное и среднее профессиональное образование, но, в отличие от других стран, сейчас оно на спаде: все меньше выпускников школ готовы идти в техникумы. Бразилия, напротив, планирует расширение таких программ: <http://cshe.berkeley.edu/publications/publications.php7a47>.
[Закрыть].
Именно это и происходило в Бразилии, Китае и Индии в 1990-е годы, когда их системы высшего образования перестраивались от подготовки узкой группы элиты к «обучению профессиональным навыкам» гораздо более широких слоев молодежи. Университеты становились все более деполитизированными – в том смысле, что их миссия изменилась: ею стала не столько подготовка политической и научной элиты, сколько обучение навыкам, востребованным на рынке труда на относительно высоких позициях.
С течением времени под воздействием распространения тестов и профессионализации образовательных программ (даже в элитных университетах) эта миссия постепенно превращается в измерение эффективности университета, основанной на его достижениях. Как мы покажем в последующих главах, лидером в измерении того, насколько хорошо студенты овладели изученным материалом, стала Бразилия: на сотнях факультетов здесь введено специальное тестирование для выпускников 5-летних образовательных программ. Этот тест, названный Provao, был введен в конце 1990-х годов правительством президента Кардозу в ответ на опасения, что многие частные университеты не обеспечивают достаточного качества подготовки. В некоторых землях Германии тоже используют критерии для оценки результатов обучения, правда, не в форме тестов, и на этой основе выделяют финансирование университетам; в России тоже готовятся подобные предложения. Совсем недавно Управляющий совет ОЭСР одобрил разработку тестов для студентов выпускного курса по различным областям знания, которые будут использоваться в университетах в разных странах аналогично тому, как сейчас проводится тестирование школьников в рамках проекта PISA. Такой тест станет одной из оценок результативности высшего образования и подспудно будет вести к сопоставлению университетов в разных странах: насколько хорошо они справляются со своей миссией способствовать развитию науки и экономики.
Особенности того, как шло распространение высшего образования в странах БРИК в середине 1990-х годов, отражают многие черты их коммунистического (в случае России и Китая) и колониального (в Индии и Бразилии) прошлого, а также финансовую потребность в стремительном увеличении набора в вузы в относительно бедных странах. И теперь мы широкими мазками обрисуем общий контур для наших рассуждений в последующих главах: кратко охарактеризуем, как шло распространение высшего образования в каждой из этих стран.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?