Текст книги "Пережить ночь"
![](/books_files/covers/thumbs_240/perezhit-noch-222175.jpg)
Автор книги: Райли Сейгер
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Интерьер. «Гранд Ам» – ночь
Чарли училась вождению в машине, в которой позже погибли ее родители.
Училась под руководством отца, терпение которого истощалось с каждым поворотом на школьной парковке. Он настоял на том, чтобы Чарли занималась в автомобиле с механической коробкой передач, говорил, что тогда она сможет водить все что угодно.
Но механическая коробка передач сбивала ее с толку. Три педали вместо двух, как в машине ее матери, и последовательность шагов, которой необходимо было следовать. Эдакий незнакомый ей танец, про который она думала, что его нельзя освоить.
Левая нога на педали сцепления.
Правая нога на педали тормоза.
Нейтралка. Зажигание. Разгон.
Потребовался целый день практики, прежде чем Чарли смогла проехать один круг по стоянке без единой остановки из-за заглохшего двигателя и без скрежета шестеренок, от которого ее отца бросало в холодный пот. Прошли еще две недели, прежде чем она почувствовала себя по-настоящему комфортно за рулем темно-бордового «Шевроле Ситейшн». И как только это произошло, остальное усвоилось быстро. Развороты, параллельная парковка и слаломы меж дорожных конусов, которые ее отец одолжил у работавшего на стройке приятеля.
Она сдала экзамен на водительские права с первой попытки, в отличие от тогдашней своей лучшей подруги Джейми, которой потребовались три захода. После этого Чарли и ее отец отправились за праздничным мороженым: она за рулем, а он продолжал поучать, давая советы с пассажирского сиденья.
– Никогда не превышай скорость более чем на пять миль, – говорил он ей, – и копы тебя не побеспокоят. И даже если вдруг, то не за это.
– А если больше пяти? – спрашивала Чарли, дразня его мыслью о том, что она собирается стать демоном скорости.
– Прошу прощения? – произносил отец с хорошо знакомым ей с подросткового возраста выражением лица. – Ты хочешь пользоваться своими новыми правами?
– Да.
– Тогда води машину с соблюдением скоростных лимитов.
Когда Чарли переключилась на вторую передачу, ее отец, казалось, тоже переключился. Он откинулся на спинку сиденья и перевел взгляд с лобового стекла на боковое пассажирское.
– Твоя мать пришла бы в ярость, если бы узнала, что я буду тебе такое говорить, – продолжил он, – но дело в том, что иногда, в реальной жизни, избежать превышения скорости просто невозможно. Иногда единственный выбор – мчаться сломя голову.
И хотя в этот самый момент, когда они покидали кампус, Джош не мчался сломя голову, удерживая скорость на законных сорока пяти милях в час, Чарли была довольна. После двух месяцев застоя она, наконец, зашевелилась. Нет, это не изменит того, что произошло. Это, конечно, не изменит ее роли в случившемся. Но Чарли надеялась, что даже столь небольшое движение станет первым шагом на долгом пути к принятию и прощению. И когда они проезжали мимо ярко освещенной вывески университета «Олифант», она позволила себе насладиться чувством облегчения, которое практически окутывало ее, словно теплое объятие.
Хотя, возможно, это просто являлось заслугой обогревателя, прокачивавшего воздух через решетчатые дефлекторы на приборной панели. После долгого пребывания на холоде тепло и тот факт, что внутри машины было так же чисто, как и снаружи, успокаивали Чарли. Не было грязи на полу и упаковок из «Макдоналдса» под передним сиденьем, как в машине Робби. Салон даже пах чистотой, заставлял Чарли предположить, что Джош приехал сюда прямо с автомойки с полным спектром услуг. От мягкого кресла под ней поднимался аромат шампуня. К нему примешивался сильный, не совсем приятный запах сосны, обеспеченный освежителем воздуха в форме дерева, свисавшим с зеркала заднего вида. Дерево качалось, когда они сворачивали на главную дорогу, идущую параллельно университету, и посылало в сторону Чарли целую волну хвойной вони. Она сморщила нос.
Джош, разумеется, все замечал. Хотя его автомобиль ни в коем случае не походил на компактный, они находились в нем в непосредственной близости друг от друга. Все, что их разделяло там, – это только центральная консоль, внутри которой постоянно раздавался грохот мелочи и постукивание пластика по пластику. Джош правил левой рукой, переключая передачи правой. Его предплечье находилось в нескольких дюймах от предплечья Чарли.
– Извини за освежитель, – сказал Джош. – Он… э-э… мощный. Я могу снять его, если хочешь.
– Все в порядке, – успокоила его Чарли, которая сама не совсем верила, что это действительно так. Вообще-то она любила запах хвои. В детстве она прижималась лицом к каждой свежесрубленной рождественской елке и вдыхала ее аромат полной грудью. Но тут было что-то другое. Химические вещества, притворяющиеся природой. И Чарли очень хотелось опустить стекло. – Я уверена, что привыкну к нему.
Ответ удовлетворил Джоша, он кивнул, глядя вперед.
– Я подсчитал и думаю, что поездка займет у нас около шести часов, не считая пит-стопов.
Чарли уже знала это благодаря подобным поездкам домой. Путь до межштатной автомагистрали № 80 занимал полчаса, и все это по местной трассе, вдоль которой располагались магазины хобби, стоматологические кабинеты и туристические агентства. Как только они выедут на шоссе, пройдет еще около тридцати минут, прежде чем они пересекут Делавэр Вотер Гап[8]8
Ущелье на границе американских штатов Нью-Джерси и Пенсильвания, где река Делавэр пересекает Аппалачи.
[Закрыть] в Пенсильвании. После этого пойдет Поконос, за которым последуют часы ничего. Только поля, леса и однообразие, пока они не доберутся до Огайо и не направятся к Янгстауну. Когда Джош сказал ей, что они не смогут уехать до девяти вечера, она смирилась с тем, что вернется домой не раньше трех утра, а то и позже. У нее не имелось особого выбора.
– Можешь спать всю дорогу, если хочешь, – сказал Джош.
Возможность спать в пути Чарли не рассматривала. Джош мог казаться каким угодно дружелюбным и милым, но она планировала оставаться в сознании в течение всей поездки.
Всегда будь начеку. Еще один совет на сей счет из флаера «Вернем себе ночь».
– Все хорошо, – ответила она. – Я не против составить тебе компанию.
– Тогда я обязательно остановлюсь купить кофе, прежде чем мы выберемся на шоссе.
– Звучит неплохо, – согласилась Чарли.
– Вот и отлично, – кивнул Джош.
И все; похоже, больше поговорить им было не о чем. Их беседа заняла всего две минуты. Сидя в неловкой тишине, Чарли мучительно соображала, должна ли она что-нибудь сказать – что угодно! – для поддержания разговора. Она беспокоилась об этом с тех пор, как Джош согласился подвезти ее: как следует вести себя в машине с почти незнакомым человеком.
Она понимала, что в жизни все далеко не так, как в фильмах, где два посторонних человека, запертые в машине, находят бесконечные темы для разговоров, обычно приводящие либо к роману, либо к убийству. В реальном мире, если ты слишком много говоришь, ты раздражаешь. Если долго молчишь – ты невежлив.
То же касалось и Джоша. Собирая вещи, Чарли сперва волновалась, что он будет слишком болтливым, потом – что он вообще ничего не скажет. Молчание с незнакомцем отличалось от того, что она испытывала с Мэдди или Робби. С тем, кого ты знаешь и кому доверяешь, молчание не напрягает. С чужими людьми это могло означать буквально что угодно.
«Незнакомец – это просто друг, которого ты еще не встретил», – говорила Мэдди.
Ирония судьбы, учитывая, что из них двоих она отличалась большей субъективностью. Чарли была просто неловкой и застенчивой. Требовалось настойчивое подталкивание, чтобы выманить ее из скорлупы. Мэдди – ее полная противоположность. Общительная и артистичная, она быстро уставала от тех, кто не разделял ее склонности к театральности, не ценил ее. Вот почему они идеально сочетались: Мэдди выступала, а Чарли смотрела с обожанием.
– Ты не ее друг, – гневно произнес Робби после того, как однажды Мэдди отмахнулась от их совместных планов пойти на пивную вечеринку со своими друзьями из театра. – Ты ее аудитория!
Чего Робби не понимал (ну никак не мог понять!), так это того, что Чарли все сознавала и ей было все равно. Она охотно наблюдала за выходками Мэдди. Это придавало ее собственной спокойной жизни драйва, которого так не хватало. Чарли любила подругу за это.
Но теперь все кончено. Мэдди мертва. Чарли замкнулась. И поскольку она никогда больше не увидит Джоша после того, как они доберутся до Янгстауна, она не видела смысла превращать его из незнакомца в друга.
Как раз в ту минуту, когда она смирилась с тем, что проведет следующие шесть часов в неловком молчании, истошно пахнущем сосновым бором, Джош внезапно заговорил:
– Так что же такое в Янгстауне, куда ты так стремишься попасть?
– Моя бабушка.
– Здорово, – произнес Джош, понимающе кивая. – Семейный визит?
– Я с ней живу.
С годами она поняла, что такой ответ всегда требовал меньше объяснений, чем правда. Рассказ о том, что ее бабушка на самом деле живет в доме, который Чарли унаследовала от своих погибших родителей, обычно приводил к расспросам.
– Должен сказать, я не ожидал найти кого-то, кто разделит со мной поездку, – продолжал Джош. – Не так много желающих покинуть кампус. Не в это время года. И кажется, что у каждого есть автомобиль. Ты когда-нибудь замечала это? Автостоянки заполнены! Я удивлен, что у тебя нет машины.
– Я не вожу машину, – сказала Чарли, понимая, что это звучит так, будто она не умеет.
По правде говоря, после несчастного случая с родителями она просто не хотела садиться за руль. Последний раз она водила машину за день до их смерти. Когда три месяца назад срок ее водительских прав истек, она даже не удосужилась их заменить.
Чарли не возражала против того, чтобы быть пассажиром. Она знала, что поездки неизбежны, точно так же, как и то, что может случиться всякое, независимо от того, сидит она за рулем или нет. Взять хотя бы ее мать. Та просто ехала рядом, когда отец Чарли внезапно свернул с шоссе в лес, убив их обоих на месте.
Никто не знает, что побудило его съехать с дороги, хотя версий предостаточно. Он пытался пропустить оленя. У него случился сердечный приступ. Что-то трагически пошло не так с рулевой колонкой.
Несчастный случай.
Все это Чарли твердили в течение нескольких недель после аварии, когда стало ясно, что она больше никогда не собирается садиться за руль. Происходят несчастные случаи, люди умирают, и это трагедия, но она не должна бояться автомобиля.
Никто не понимал – Чарли пугала не смерть в автокатастрофе. Оказаться виноватой – вот чего она больше всего боялась. Она не хотела причинить такую же боль, как ее отец. Если произойдет несчастный случай и погибнут люди, пусть даже вместе с ней, в этом не должно быть ее вины. Парадокс в том, что именно это и случилось сейчас: кто-то умер, Чарли ответственна за это, но вождение автомобиля тут ни при чем.
– Думаю, нам повезло, что мы нашли друг друга, – улыбнулся Джош. – Ты когда-нибудь до этого момента пользовалась райдбордом?
Чарли покачала головой.
– В первый раз.
Раньше ей никогда не приходилось этого делать. Бабушка Норма обычно отвозила ее в кампус в начале семестра и забирала, когда все заканчивалось. До того, как прошлой осенью у нее стало ухудшаться зрение. Она тоже перестала водить машину, и Робби взял все на себя. Единственная причина, по которой Чарли не сидела сейчас в его «Вольво», заключалась в том, что он не смог найти себе замену на те два дня, которые понадобились бы ему, чтобы доехать до Янгстауна и обратно.
– Я тоже, – признал Джош. – Я шел туда, думая, что это пустая трата времени, а ты как раз приклеивала свой флаер. Чарли. Кстати, у тебя интересное имя. Это сокращение от чего-то?
– Да. От Чарльз.
Мэдди нравился такой ответ. Всякий раз, когда Чарли использовала его – обычно на какой-нибудь шумной, пугающей вечеринке, куда ее насильно затащили, Мэдди издевательски хихикала, а она была довольна собой за подобную придумку. Для Чарли это было дерзко. Так могла сказать, например, Барбара Стэнвик[9]9
Американская актриса, модель и танцовщица, которая была особенно популярна в 1930-1940-х годах.
[Закрыть] в какой-нибудь дурацкой комедии.
– Твое настоящее имя Чарльз? – удивился Джош.
– Это была шутка, – ответила Чарли, расстроенная необходимостью это объяснять. Барбара Стэнвик никогда ничего не объясняла. – На самом деле меня зовут просто Чарли, и это не сокращение. Назвали так в честь персонажа из фильма.
– Юноши?
– Девушки. Которую, кстати, назвали в честь ее дяди.
– Что за фильм?
– «Тень сомнения».
– Никогда не слышал.
– Альфред Хичкок, – объяснила Чарли. – Снят в сорок третьем году. В главных ролях Джозеф Коттен и Тереза Райт.
– Хороший фильм? – поинтересовался Джош.
– Очень хороший. К счастью для меня. Кому захочется, чтобы его назвали в честь персонажа из дерьмового фильма, верно?
Джош приподнял бровь и стал смотреть на нее, то ли впечатленный, то ли удивленный ее темпераментом. Эта вздернутая бровь красноречиво свидетельствовала о том, что Чарли слишком много болтает. Впрочем, такое случалось только в том случае, если речь шла о кино. Она могла молчать часами, но если кто-то упоминал знакомое название, слова начинали литься рекой. Мэдди как-то сказала ей, что фильмы – это ее версия коктейлей.
«Они действительно расслабляют тебя», – заметила тогда подруга. Чарли совершенно не возражала против этого, и именно поэтому вопрос о любимом фильме был единственным ледоколом в ее арсенале. Это мгновенно давало понять, сколько времени и энергии она должна потратить на человека. Если кто-то упоминал Хичкока, Форда, Альтмана или даже Ардженто, с ним, вероятно, стоило пообщаться. С другой стороны, если кто-то расхваливал «Звуки музыки»[10]10
Фильм-мюзикл, снятый в 1965 году Робертом Уайзом.
[Закрыть], Чарли знает, что лучше всего ретироваться.
Но Джош, похоже, не возражал против ее болтливости. Слегка кивнув в знак согласия, он сказал:
– Мне бы точно не хотелось. Это все равно что быть названным в честь серийного убийцы или что-то в этом роде.
– Я тебе коротко расскажу сюжет, – предложила Чарли. – Героиня – девушка по имени Чарли.
– Которую назвали в честь ее дяди, а тебя – в ее честь.
– Правильно. Она боготворит дядю Чарли, вот почему она так счастлива, когда он приезжает на несколько недель навестить ее. Но дядя Чарли ведет себя подозрительно, и – слово за слово – Чарли начинает подозревать, что ее дядя в действительности серийный убийца.
– И он на самом деле убийца?
– Да. Иначе это был бы не очень хороший фильм.
– И кого он убивает? – спросил Джош.
– Богатых вдов определенного возраста.
– Похоже, он – плохой чувак.
– Так и есть.
– Ему сойдет это с рук?
– Нет. Чарли его остановит.
– Так я и думал, – заверил Джош. – Судя по тому, как ты о ней рассказываешь, я догадался, что она отважная.
Чарли почувствовала легкий толчок от этого слова, в основном потому, что не была уверена, что когда-либо слышала, чтобы кто-то говорил в ее адрес подобное. Скорее она думала, что никто и никогда раньше не использовал подобный термин для ее описания. В течение всей жизни ее называли по-разному. Странной? Да. Стеснительной? Да. Сдержанной? Это правда. Но отважной – ни разу. И зная, что сейчас она ужасно трусит, Чарли чувствовала себя необъяснимо виноватой за то, что не оправдала репутацию, созданную ее тезкой.
– Это твое увлечение? – поинтересовался Джош. – Я про кино.
– Больше, чем просто увлечение, – не согласилась Чарли. – Фильмы – это моя жизнь. И моя специальность – теория кино.
– Учишься, как делать фильмы?
– Как изучать. Узнавать, как они живут. Понимать, что работает, а что нет. Ценить их.
Все это она говорила и раньше, в разное время. В первый год обучения – Мэдди, когда они оказались вместе в одной комнате общежития. Потом Робби – в тот вечер, когда они встретились в библиотеке. Да и вообще всем, кто готов на самом деле ее слушать. Чарли, по сути, была проповедником, несущим Евангелие от Кино.
– А почему фильмы? – спросил Джош.
– Потому что они способны представлять наш мир и улучшать его, – ответила Чарли. – Фильмы в этом смысле волшебны. Все преувеличено. Цвета ярче. Тени приглушеннее. Действия более жестокие, а любовные связи более страстные. Люди внезапно разражаются песнями. Ну или по крайней мере делали так раньше. Эмоции – любовь, ненависть, страх, смех – все гораздо сильнее. А люди! Все эти прекрасные лица крупным планом! Так красиво, что трудно отвести взгляд.
Она сделала паузу, понимая, что увлеклась. Но оставалась еще одна вещь, которую она хотела сказать. Ей нужно было сделать это обязательно.
– Кино – это как жизнь, – наконец произнесла она. – Только лучше.
Она намеренно опускала еще одну истину, которая заключалась в том, что в кино можно потерять себя.
Чарли узнала об этом в день гибели родителей, когда бабушка Норма приехала, чтобы остаться навсегда.
Авария произошла в субботу утром, в середине июля. Родители уехали пораньше, чтобы отправиться в сад с лужайками, расположенный через два города. Они еще достаточно долго будили ее, чтобы сказать, что вернутся к десяти.
Чарли в ту пору не придала особого значения, когда минуло десять, а они все еще не появились. Не волновалась она, даже когда дедушкины часы в гостиной пробили одиннадцать. А через пятнадцать минут в дверях появился полицейский. Помощник шерифа Андерсон. Отец ее подруги Кэти. Однажды, в десятилетнем возрасте, она ночевала у Кэти, и на следующее утро мистер Андерсон испек им блины. Это было первое, что вспомнила Чарли, когда увидела его на пороге: как мистер Андерсон стоял у плиты с лопаточкой в руке и переворачивал блины диаметром с обеденную тарелку.
Потом она увидела в его руках шляпу. Заметила и серый оттенок его лица. И неуверенное топтание на придверном коврике. Тогда Чарли поняла, что произошло нечто ужасное.
Помощник шерифа Андерсон откашлялся и сказал:
– Боюсь, у меня плохие новости, Чарли.
Остальное она едва слышала, фиксировала только самые важные фрагменты. Несчастный случай. Шоссе. Погибли мгновенно.
К этому времени появилась миссис Андерсон, без сомнения приведенная в качестве поддержки. Она обняла Чарли и сказала:
– Есть кто-нибудь, кому мы можем позвонить, дорогая? Родственники?
Девочка всхлипнула, сказала, что есть бабушка Норма, а потом разрыдалась и не прекращала плакать еще несколько часов, пока та не приехала.
Норма была актрисой. Или пыталась ею стать. Как только ей исполнилось восемнадцать, она проделала стандартный путь до Голливуда на автобусе, как миллион других девушек из маленьких городков, которым сказали, что они хорошенькие или талантливые. У бабушки было и то, и другое. Чарли видела фотографии красивой брюнетки с фигурой Риты Хейворт и не раз заставала Норму поющей на кухне, когда та думала, что ее никто не слышит.
Чего не хватало юной Норме Харрисон, так это удачи. После года работы гардеробщицей и бесконечных прослушиваний, не продвинувшись ни на миллиметр к сцене мечты, она запрыгнула обратно в автобус и вернулась в Огайо немного более закаленной и очень униженной.
Но это не повлияло на ее любовь к кино. Или к картинам, как она до сих пор их называла, как будто была ходячим говорящим заголовком Variety[11]11
Ведущий американский еженедельник, освещающий события в мире шоу-бизнеса.
[Закрыть].
– Давай посмотрим картину, – предложила она Чарли в ту первую тяжелую ночь, когда они обе были слишком подавлены горем, чтобы что-то делать, и, совершенно шокированные, просто сидели молча.
Чарли совсем этого не хотелось. В то время она еще не была большой поклонницей кино, несмотря на то что всегда знала, откуда взялось ее имя. То было дело рук бабушки Нормы. Она питала слабость к Хичкоку и привила эту любовь матери Чарли.
– Тебе станет легче, – продолжила бабушка. – Поверь мне.
Чарли уступила и присоединилась к ней; лежа на диване, они смотрели старые фильмы всю ночь, до рассвета. Персонажи разговаривали грубо, курили и пили виски стакан за стаканом. Даже женщины. Убийства, обманы и взгляды украдкой, полные вожделения настолько, что щеки Чарли заливались краской.
Еще лучше были беглые комментарии бабушки, благодаря которым Чарли мельком увидела ее голливудские дни.
– Хороший парень, – сказала она об одном актере. – Но слишком много пьет.
– Однажды ходила с ним на свидание, – поведала она о другом. – Как по мне – уж слишком распускает руки.
Когда утреннее солнце следующего дня начало просачиваться сквозь жалюзи в гостиной, Чарли поняла, что бабуля была права. Ей действительно стало легче. Все эти бурлящие эмоции – боль, ярость, печаль, такая густая и вязкая, что она думала, будто утонет в ней, как в зыбучих песках, – на некоторое время оставили ее.
Также они смотрели фильмы до рассвета всю следующую ночь.
И следующую ночь.
И еще одну после той.
Когда Чарли осознала, что они используют кинематографическую фантазию, чтобы убежать от своей ужасной реальности, было уже слишком поздно. Она попалась на крючок.
В тот день, когда хоронили ее родителей, все казалось невероятнее, чем в жизни. Закрытые гробы бок о бок стояли в церкви в огромном пятне солнечного света, окрашенного витражами. Цветы в вазах позади взрывались яркой радугой, отлично контрастируя с одетыми в черное скорбящими, которые обмахивались из-за июльской жары веерами. Когда они собрались у могилы, небо буквально поражало своей пронзительной голубизной. Дул легкий ветерок, с которым доносились звуки евангельского хора. Внешне все было очень красиво, степенно и благочинно. Чарли испытывала огромнейшую печаль и в то же время какое-то внутреннее спокойствие. Она знала, что как бы тяжело ей ни было, она справится с этим.
После похорон она спросила бабушку Норму, знает ли она название гимна, который пел хор, когда гробы ее родителей опускали в землю.
– Что за гимн? – удивилась та. – И что за хор?
В тот момент Чарли поняла, что реальные похороны ее родителей сильно отличались от тех, что сложились в ее восприятии. Тогда же она поняла, что ее мозг все приукрасил, превратив в мысленный фильм. Изображения на пленке крутились на катушках, рассказывая чью-то печальную историю, чужую историю, и поэтому она смогла это вынести.
– Ты когда-нибудь думала о том, чтобы снимать фильмы? – поинтересовался Джош, возвратив ее к настоящему моменту. – Коли ты их так любишь.
– Почти нет.
Чарли рассмотрела это вариант лишь мельком, когда пыталась решить, куда ей следует поступить. Она подозревала, что гораздо больше удовольствия есть в созидании, а не разборе на составляющие. И вместе с тем боялась, что знание тонкостей производства фильмов разрушит магию, возникающую при их просмотре, а поскольку в ее жизни и так было мало этой самой магии, она не захотела рисковать.
И это стало особенно верно теперь, когда Мэдди ушла.
Ушла.
Такое ужасное слово. Настолько однозначное в своей окончательности, что Чарли всегда становилось грустно просто от мысли о нем.
Мэдди ушла. Чтобы никогда не вернуться.
И виновата в этом сама Чарли.
Ее внезапно охватила глубокая тоска, как это случалось много раз за последние два месяца. Вместе с этим возникло чувство вины, столь тяжелое, что Чарли ощутила себя буквально прикованной к пассажирскому сиденью. Обе эмоции переполнили ее, да так, что она едва слышала, как Джош сказал: «Почему нет? Похоже на милую работенку».
– Мало ли милых работенок, – возразила Чарли. – Это не значит, что они мне нужны.
Она посмотрела направо, изучила свое отражение в боковом зеркале за окном. Огни приборной панели освещали ее снизу, бросали прохладный свет на воротник пальто, подчеркивали удачное сочетание его цвета с оттенком ее губной помады. Не то чтобы она могла увидеть, что они одинаково красные, – ночь и лунный свет делали все вокруг монохромным. Не черно-белым. Ничего контрастного. Тысяча оттенков серого.
– Чарли?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?