Текст книги "Огарок во тьме. Моя жизнь в науке"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ogarok-vo-tme-moya-zhizn-v-nauke-263396.jpg)
Автор книги: Ричард Докинз
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Голландская грамота
В 1977 году меня пригласили прочитать лекцию на Международной этологической конференции, проходившей в городе Билефельд в Западной Германии. На том этапе моей карьеры было большой честью получить приглашение (а не самому подать заявку) прочитать лекцию на одной из крупнейших конференций в моей тогдашней сфере исследований, связанной с поведением животных. Выступление, которое я назвал “Отбор репликаторов и расширенный фенотип”, стало плодом большого труда. Впоследствии его опубликовали в журнале Zeitschrift für Tierpsychologie: именно в нем я впервые заговорил о понятии “расширенный фенотип” и употребил сам этот термин, впоследствии ставший названием моей второй книги.
Международная этологическая конференция проводится каждые два года в новой стране; я побывал на восьми: в Гааге, Цюрихе, Ренне, Эдинбурге, Парме, Оксфорде, Вашингтоне и Билефельде. Я упомянул цюрихскую конференцию 1965 года в книге “Неутолимая любознательность”: тогда я впервые выступил с докладом о своих диссертационных исследованиях, и австрийский этолог Вольфганг Шлейдт спас меня от позорного фиаско с техникой. Эти конференции начались задолго до моего прихода в науку, в виде камерных уютных встреч, на которых главенствовали Конрад Лоренц, привлекательный и броский, и его более спокойный, рассудительный и тоже красивый коллега Нико Тинберген. Выступления удлинялись еще и потому, что эти два великих старца – впрочем, тогда еще не таких старых, но уже великих – по очереди переводили доклады для аудитории с немецкого на английский или наоборот. К тому времени, как я начал ездить на конференции, они значительно расширились. Доклады на немецком встречались все реже, и времени на переводы уже не хватало.
Но языковые проблемы не исчезли. На одной из конференций, в Ренне, пожилой участник из Нидерландов заявил в программу свою лекцию на немецком. Должен с сожалением констатировать, что вследствие этого, когда он взял слово, большая часть англо-американского контингента слушателей стыдливо потянулась к выходу. Я остался на месте из неловкости и чувства такта. Бесподобный голландец, терпеливо улыбаясь, дождался за кафедрой, пока последний недостойный моноглот выскользнет за дверь. Затем его улыбка еще шире засияла от удовольствия, и он объявил (а среди всех европейцев голландцы, пожалуй, самые лингвистически одаренные), что передумал и будет читать лекцию на английском. После этого публики у него осталось еще меньше.
Ключевая участница той конференции из Франции накануне своего доклада провела опрос: сколько человек поймет, если она подчинится указаниям своих французских начальников и выступит на французском? Поднялось неприлично мало рук, так что она решила докладывать на английском. Об изменении ее намерений было объявлено заранее, так что на свое блестящее выступление она привлекла широкую аудиторию.
На той же конференции в Ренне один коллега из Кембриджа пробормотал свой доклад слишком быстро. Когда пришло время отвечать на вопросы, слушатель из зала яростно выбранил его на таком же скоростном голландском. Хоть я и не знаю языков, смысл его выступления я, как и многие, понял. Мы, носители английского языка, не должны злоупотреблять своей привилегией: благодаря стечению исторических случайностей наша lingua anglica стала новой lingua franca. Подозреваю, что хитроумный голландец на самом деле прекрасно понял моего кембриджского друга и выражал недовольство не от своего лица, но для блага других – возможно, и не голландцев, – которым было бы трудно понимать стремительный поток кембриджского английского. Я прибегал к похожему приему касательно не языка, но трудных научных вопросов, которые, как у меня были основания опасаться, могли быть непонятны некоторым студентам в аудитории. Другими словами, подобно (подозреваю) своему дорогому учителю Майку Каллену[29]29
Речь, которую я произнес на его похоронах, почти полностью приведена в книге “Неутолимая любознательность”. – Прим. автора.
[Закрыть], я иногда прикидывался, что не понимаю какого-то научного утверждения, чтобы заставить говорящего выражаться яснее. Как бы то ни было, забота этого голландца о благе общества заставила меня склонить голову – вплоть до того, что по возвращении в Оксфорд я вернулся к прерванному (с окончанием школы) изучению немецкого языка под руководством прекрасной Уты Делиус – и тут услышал от одного возмутительно ограниченного коллеги: “О, не стоит этим заниматься. Ты только подольешь масла в огонь!” (Коллеги и друзья, которые опознают – с добрым чувством и без особых сложностей, – о ком я говорю, услышат эти слова с его характерной интонацией).
Надеюсь, что, выступая на конференции в Билефельде, я говорил достаточно медленно и ясно, чтобы все меня поняли. В любом случае, единственное неприязненное замечание от еще одного голландца-полиглота выразилось в яростных нападках на цвет моего галстука. Надо признать, галстук был ядовито-лиловым и резал его трепетный глаз своей вопиющей несочетаемостью с остальным моим облачением.
Кстати говоря, теперь я не совершаю подобных сарториальных промахов. Я ношу только галстуки, которые вручную расписала авторскими изображениями животных моя разносторонне одаренная жена Лалла. Среди сюжетов были пингвины, зебры, антилопы, хамелеоны, красные ибисы, броненосцы, палочники, дымчатые леопарды и… бородавочники. Последние, должен признаться, были подвергнуты суровой критике в высших кругах и с треском провалились в глазах коронованных особ. Я надел этот галстук по случаю приглашения на один из еженедельных обедов у королевы в Букингемском дворце, где оказался вместе с дюжиной озадачивающе разношерстных гостей: вокруг стола сидели директор Национальной галереи, капитан австралийской сборной по регби (чье “телосложение и выправка” полностью соответствовали ожиданиям), гордо держащаяся балерина (то же самое), самый известный мусульманин Британии[30]30
Весьма любезный джентльмен, которым я восхищался с тех пор, как узнал, что, когда разъяренные толпы его единоверцев жаждали крови Салмана Рушди, он предложил прославленному литератору убежище в собственном доме. – Прим. автора.
[Закрыть], а под столом – не меньше шести корги. Ее Величество была само очарование, но мой галстук с бородавочниками не вызвал восторга. “Почему у вас на галстуке такие некрасивые животные?” Придется похвалить самого себя, ведь я неплохо нашелся с импровизированным ответом: “Мэм[31]31
Принятое обращение к королеве; первый раз при встрече к британскому монарху обязательно обращаться “Ваше Величество”, а затем разрешается использовать “мэм”, если это королева, или “сэр”, если это король.
[Закрыть], когда животные некрасивы, насколько больше требуется художественного мастерства, чтобы создать такой красивый галстук?” Вообще говоря, на мой взгляд, это замечательно, что королева не ограничивается учтивыми беседами на ничего не значащие темы, но уважает своих гостей и прямо говорит им, что на самом деле думает. Что до бородавочников, мой художественный вкус с ней согласен: они не красавцы. Но в том, как они бегают, выставив хвосты вертикально вверх, есть некая беззаботность – не очарование, несомненно, не красота, но бойкое оживление, которое так меня радует. И это прекрасный галстук. Хочется думать, что и королева по размышлении согласилась бы со мной.
Возвращаясь к былым дням лиловых галстуков и моего голландского критика – сама идея расширенного фенотипа избежала его гнева, за что я был благодарен, поскольку он обладал на редкость острым умом и языком под стать. Хоть он и был заслуженным светилом в нашей общей сфере деятельности и создал значимую теорию происхождения человека, он не всем был по нраву. Один из второстепенных персонажей Ивлина Во, дядюшка Перегрин, был “известный зануда, проклятие и бич светских салонов”. К сожалению, вынужден сказать, что критик моего наряда имел схожую репутацию (в мире этологии при одном упоминании его имени коридоры мгновенно безлюдели) вкупе с бережно лелеемой манией преследования. Ходили слухи (не лишенные правдоподобия), что Амстердамский университет платил ему полноценную зарплату профессора с одним строгим условием – чтобы его нога никогда не ступала в Амстердам. Он поселился в Оксфорде.
Боюсь, он был мишенью и для других недобрых насмешек в Нидерландах. Однажды он отправил в некий голландский журнал статью на английском языке, в которой содержалась опечатка: “Man is a ridicolous species”. Он имел в виду “nidicolous” (“гнездовой”), то есть вид, чьи детеныши полностью зависят от родителей – как, например, птенцы дрозда, – в противоположность “nidifugous” (“выводковый”) – как, например, цыплята или ягнята, которые покидают гнездо на своих собственных ногах и намного более привлекательны для нас. Авторитетные редакторы журнала, безусловно, знали, что автор имел в виду, но в притворно-извинительном исправлении, вышедшем позже, сослались на то, что не смогли связаться с автором, поскольку он был в африканских джунглях, и им пришлось спешно принимать решение, полагаясь на законы вероятности: “ridiculous” (смехотворный) в английском языке встречается намного чаще, чем “nidicolous” (гнездовой), и оба можно получить мутацией в одну букву из слова с опечаткой. Поэтому опубликованная версия гласит “Man is a ridiculous species” (“Человек – смехотворный вид”). Что ж, возможно, его мания преследования и имела под собой некоторые основания. В наши дни эту работу исполнял бы компьютер с проверкой правописания – и, скорее всего, пришел бы к тому же выводу.
Холодная вода, горячая кровь
Дальше я остановлюсь на конференции 1978 года в Вашингтоне: там произошел инцидент, вошедший в устные предания о так называемом “социобиологическом конфликте”, и, в отличие от большинства рассказчиков этой истории, я был ее очевидцем. Эту конференцию организовали этолог Джордж Барлоу, мой старый друг из Беркли, и антрополог Джеймс Силверберг, чтобы обсудить социобиологическую революцию и ее дальнейшее развитие. Звездным докладчиком был Эдвард О. Уилсон, автор, собственно, книги “Социобиология”; меня тоже пригласили, потому что как раз в это время набирал популярность “Эгоистичный ген”. Между грандиозным опусом Уилсона и моей книжкой помельче было много пересечений, хотя ни одна из работ не повлияла на другую. Одно из важных различий между ними состояло в том, что важнейшая теория Джона Мэйнарда Смита об эволюционно стабильных стратегиях (ЭСС) играет значительную роль в “Эгоистичном гене”, но загадочным образом отсутствует в “Социобиологии”. Это я считаю самым серьезным недостатком великолепной книги Уилсона, хотя в тот момент критики не обратили на него внимания – и, как отмечалось в предыдущей главе, мое выступление на вашингтонской конференции было посвящено именно этой теме. Может быть, критиков отвлек шквал глупых политических нападок на последнюю главу книги Уилсона, в которой говорилось о людях; от этих нападок косвенно пострадал (но не сильно) и “Эгоистичный ген”. Вся прискорбная история полно и беспристрастно изложена в книге “Защитники истины” социобиолога Уплики Сегерстроле.
На вашингтонской конференции я сидел в зале на общем обсуждении, когда на сцену ворвалась пестрая орава студентов и сочувствущих леваков и один из них выплеснул на Эдварда Уилсона стакан воды. Уилсон тогда получил травму при подготовке к Бостонскому марафону и передвигался на костылях. Некоторые журналисты писали о “графине ледяной воды”, который ему “вылили” на голову. Возможно, было и это, но я в суматохе разглядел только, как кто-то плеснул водой из стакана примерно в направлении Уилсона: ее принял на себя Дэвид Бараш, который взмахнул своей бородой в стиле Бернарда Шоу (или У. Г. Грейса[32]32
Уильям Гилберт Грейс (1848–1915) – знаменитый игрок в крикет; носил длинную бороду
[Закрыть]) в сторону обидчика в классическом демонстративном жесте воинственности приматов. Бараш, кстати, написал легкий и ясный учебник социобиологии для студентов, а в более поздних книгах он проявил себя как мудрый, человечный и прозорливый голос нашей области исследований. Нападавшие выкрикивали лозунги, очевидно, навеянные гарвардской кликой марксистов под предводительством Ричарда Левонтина и Стивена Гулда, так что присутствие самого Гулда на сцене оказалось весьма кстати: ему представился случай процитировать ленинское порицание “детской болезни левизны”. В том же духе выступил и сильно огорченный председатель – он встал и произнес гневную речь, заключив ее словами: “Я марксист, и я хотел бы лично попросить прощения у профессора Уилсона”. Сам Эд Уилсон воспринял это с присущим ему благодушием. Полагаю, он, как мы все, знал, что в этой кутерьме, не стремясь выиграть, все же одержал тихую победу.
Северный соловей
В 1989 году Майкл Руз, основатель и главный редактор журнала Biology and Philosophy, организовал конференцию, посвященную “пограничной зоне между эволюционной наукой и философией”. Эта конференция выделялась не столько темой, сколько местом проведения: Мельбу, деревушка на одном из островов у берегов севера Норвегии. Запомнились даже не красота местности или белые ночи, но – как бы это назвать – социология места проведения конференции. Когда-то Мельбу была процветающим центром рыболовной промышленности, но наступили трудные времена. В ответ на перемены судьбы объединение жителей во главе с местным зубным врачом основало культурный центр, в котором собиралось устроить конференц-зал, проводить в нем мероприятия и таким образом привлечь в деревню деньги. Самым необычным в этом предприятии было то, что все в нем работали на добровольной основе, вкладывая свое время, деньги и ресурсы бесплатно – движимые, по всей видимости, чистой альтруистической заботой об интересах общества. Может быть, я немного преувеличиваю, но мы, иностранцы, за столом и на полуночных прогулках чаще беседовали о том, как нас изумляет идеализм местных жителей, чем о темах самой конференции.
Мельбу запомнилась двумя милыми эпизодами. Торжественный ужин у нас проходил в огромном цилиндрическом хранилище рыбной муки (который больше не служил по исходному предназначению из-за упадка в промышленности, но все еще хранил отголоски запаха). К назначенному часу мы собрались снаружи и выстроились в длинную очередь – не только участники конференции, но, видимо, и большинство жителей деревни: почти все они трудились там волонтерами. Мы стояли и стояли. И стояли. В конце концов один норвежский коллега-биолог отошел из очереди, чтобы выяснить причину задержки. Вернувшись, он со смехом представил нам отменное объяснение: “Повар напился!” Это было настолько в духе Мельбу и так в точности похоже на сюжет “Ночи гурманов” из сериала “Башни Фолти”, что наше нараставшее нетерпение растворилось в добродушном хохоте. Мы все еще были в приподнятом настроении, когда наконец вошли в гигантский цилиндр и были встречены великолепным зрелищем – по всему периметру были расставлены тысячи свечей. С самим ужином было все в порядке.
“Но еще живы твои соловьиные песни”[33]33
Каллимах. На смерть Гераклита // Палатинская антология. VII, 80. Пер. Л. Блуменау.
[Закрыть]. В первый вечер конференции я был на фуршете в зале культурного центра и вдруг лишился дара речи: в соседнем помещении пел один из самых прекрасных голосов, какие я когда-либо слышал. Околдованный, я вышел из столовой и пошел на звук, словно на зов дочери Рейна. Это было прелестное сопрано в сопровождении струнного квинтета явно профессионального качества, звучал ностальгический вальс – возможно, венский. Я был в восхищении и занялся расспросами. Струнный ансамбль действительно оказался профессиональным – они каждый год приезжали в Мельбу из Германии, чтобы выступить бесплатно, из любви к месту и его идеалистическому духу. Сладкозвучным сопрано оказалась Бетти Петтерсен – норвежка, не немка, врач из Мельбу и член той самой организации во главе с зубным врачом, которая основала культурный центр. За время конференции мы сдружились, но, к сожалению, с годами потеряли друг друга из виду.
Но история получила продолжение. В сентябре 2014 года меня пригласили на литературный фестиваль в Бленхеймском дворце в Вудстоке, близ Оксфорда. Бленхеймский дворец – великолепное строение по проекту Ванбру, резиденция герцогов Мальборо (то есть семьи Черчилль – там родился и сэр Уинстон). Это превосходное место для литературного фестиваля, и я обычно участвую в нем, когда продвигаю очередную свою книгу. В этот раз, с “Неутолимой любознательностью”, предполагался иной формат: интервью, перемежающееся музыкой по моему выбору в виде иллюстраций к эпизодам моей жизни – как в радиопрограмме Би-би-си “Диски на необитаемый остров” (где я однажды выступил в роли потерпевшего кораблекрушение). Кардинальным отличием версии Бленхеймского дворца было то, что музыку должен был исполнять вживую оркестр Святого Иоанна под управлением Джона Лаббока в сопровождении пианиста, сопрано и контральто.
Я очень хотел включить в список из пятнадцати пьес и ту гипнотическую песню в ритме венского вальса, которая напомнила бы мне о Бетти и духе Мельбу. Я не знал ни ее названия, ни имени композитора. Но сама мелодия крепко засела в моей голове и вошла в репертуар утреннего душа. Так что я наиграл ее в компьютерный микрофон на своем электронном духовом инструменте и отправил полудюжине музыкантов в надежде, что кто-нибудь из них ее узнает. И лишь один узнал. Это была Энн Маккей, наша с Лаллой близкая подруга, которая по счастливому совпадению должна была петь партию сопрано на моем бленхеймском концерте. Она хорошо знала эту песню, часто исполняла ее, и у нее нашлись ноты: Wien, du Stadt meiner Trdume (“Вена, город моих грез”) Рудольфа Сечинского. Все сложилось идеально: Энни чудесно исполнила ее в длинной сверкающей оранжерее Бленхеймского дворца и всколыхнула нежные воспоминания о моем соловье из Мельбу.
Психоделическая светомузыка
Электронный духовой инструмент, или EWI (сокращение от electronic wind instrument, произносится “иви”), – это, кстати, отдельная история. В 2013 году Лаллу пригласили на популярную радиопередачу Би-би-си “Недоделки” (Loose Ends) поговорить о выставке ее произведений, которая готовилась в Национальном театре в Лондоне. Музыкальные интерлюдии в программе играла группа Brasstronaut, в которую входил Сэм Дэвидсон – виртуоз электронных духовых. Лалла заинтересовалась и разговорилась с ним. Когда она пересказала разговор мне, я загорелся еще сильнее, чем она, – ведь я раньше играл на кларнете. Я написал Сэму по электронной почте, завязался диалог, и в голове моей засела идея, что когда-нибудь, если представится возможность, я бы с удовольствием попробовал поиграть на электронном инструменте.
Тем временем ко мне обратилось лондонское рекламное агентство “Саатчи и Саатчи”. Они получили заказ на сценарий церемонии открытия Каннского фестиваля документальных фильмов. Темой они выбрали мемы и решили привлечь меня. Предполагалось, что я выйду на сцену с правой стороны и прочту дословно заранее отрепетированную трехминутную лекцию по мемам. Затем я скроюсь, уступив сцену причудливому психоделическому фильму, в котором слова и предложения из моей лекции, будто по волшебству, станут сплетаться с крутящимися кадрами моего лица, будет громыхать музыка, и со всех сторон пойдут световые эффекты, а мой голос, пропущенный через искажение и увешанный странными эхо и подголосками, станет частью этой музыки – в общем, они хотели задействовать весь блеск и треск современной компьютерной графики и звукоинженерии. Может, это и был тот самый постмодерн – кто знает?
Все это должно было выглядеть как грандиозный фокус, словно компьютерная светомузыка умудрилась подхватить слова и предложения из моей лекции и тут же чародейски вплести их кусочки и искаженное эхо в ткань психоделического действа. Публике бы казалось, что таинственные, призрачные воспоминания о моей лекции были каким-то образом уловлены и тут же перестроены и извергнуты обратно. На самом деле, конечно, команда из “Саатчи” записала слово в слово такую же лекцию в моем исполнении за много недель до фестиваля, в студии в Оксфорде, и у них было предостаточно времени, чтобы вставить фрагменты записи в свое фантасмагорическое видео.
Как бы то ни было, замысел состоял в том, что, когда светомузыкальное шоу воспарит к окончанию, я вернусь на сцену, на этот раз с кларнетом, и сыграю припев мелодии, которая только что грохотала в панорамных динамиках. “М-м, это правда, не так ли, – вы играете на кларнете?” Скажем так, я не прикасался к кларнету пятьдесят лет, инструмента у меня давно не было, и я совершенно не был уверен, что мой амбушюр окажется на должном уровне. Но Лалла напомнила мне об электронном инструменте. Я объяснил им, что это такое. Теперь пришла очередь “Саатчи и Саатчи” удивляться. Готов ли я научиться играть на электронном духовом, чтобы исполнить музыкальную партию в кульминации их психоделической феерии? Да как я мог быть не готов? “Попробуем, я не подведу!” Обе стороны приняли вызов: они купили мне инструмент, а я приступил к обучению игре на нем.
Электронный духовой инструмент – длинная прямая штука, по форме похожая на кларнет или гобой. На одном ее конце мундштук, а другом – провод, идущий к компьютеру, посередине – клавиши, как на деревянных духовых. В мундштук встроен электронный сенсор. Подуйте в него – и звук раздастся из компьютера: кларнет, скрипка, сузафон, гобой, виолончель, саксофон, труба, фагот – настоящие инструменты изображаются так точно, как позволяет программное обеспечение, то есть очень и очень точно. Если к компьютеру подсоединены мощные колонки театра в Каннах, звучит весьма впечатляюще.
Клавишные синтезаторы тоже стремятся повторить звучание реальных инструментов, но главное преимущество “Иви” в том, как тонко можно управлять воздухом, вдуваемым в мундштук. Это позволяет передавать эмоции так, как не позволят никакие клавиши со звуком оркестровых инструментов (но позволит фортепиано, поскольку клавиши чувствительны к силе нажатия – отсюда и название инструмента). Аппликатура электронного духового инструмента похожа на аппликатуру для кларнета или гобоя. Поэтому новичку проще, на удивление проще извлечь на нем звук, скажем, виолончели с глубоким резонирующим вибрато или певучей скрипки – без всех тех мучений, которые нам доставляют смычковые инструменты в первые годы занятий, в пору сплошного скрипа и скрежета. Зажмите языком мундштук электронного духового – и программа выдаст резкий звук удара смычком по струне. Сделайте то же самое, когда программа установлена на режим трубы, и получите “губную” атаку звука; а в режиме тубы – приятное гулкое стаккато. Зажмите его в режиме кларнета – и услышите в точности то, что услышали бы от настоящего кларнета. В любом режиме, стоит только усилить выдох, а затем ослабить – и создается проникновенно разворачивающееся крещендо и вздыхающее диминуэндо. В финале шоу Саатчи я играл в режиме трубы, решительно и резко. От страха перед публикой я ошибся, но смог выправиться, и потом команда “Саатчи” была весьма добра ко мне, поздравив с экспромтом. Они сказали мне, что видео на YouTube стало вирусным.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?