Автор книги: Ричард Коэн
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Глава 5
Средневековые хронисты: как изобрели историю народов
Все, что доподлинно известно о древнем состоянии Британии, умещается на нескольких страницах. Мы можем знать об этом не более того, что нам рассказывают старые авторы; но какими толстыми книгами об этом мы располагаем! И все они… выдумка.
Лучшие портреты едва ли не те, в которых есть легкая примесь карикатуры, и мы не уверены, что лучшие истории не те, в которых с толком употреблена доля прикрас вымышленнаго повествования.
“Так большие события всегда остаются загадочными, – писал Тацит, – ибо одни, что бы им ни довелось слышать, принимают это за достоверное, тогда как другие считают истину вымыслом, а потомство еще больше преувеличивает и то и другое” (“Анналы”, III, 19, 3). Современные университетские историки, впрочем, не одобряют выражение “темные века”. Но именно так меня изначально учили называть продолжительный период западноевропейской истории – почти тысячелетие будто бы застоя и упадка, который начался 4 сентября 476 года, когда варвар Одоакр низложил императора Ромула Августула и Западная Римская империя перестала существовать, до Каролингского возрождения в начале IX века. А некоторые специалисты продлевают “темный” период аж до первых проблесков итальянского Возрождения в середине XIV столетия.
Выражение “темные века” (saeculum obscurum) придумал в 1330‐х годах итальянский поэт и дипломат Франческо Петрарка (1304–1374) для критики литературы, пришедшей на смену античной классике. Затем термин распространили и на раннее Средневековье – скажем, до 1000 года. Позднее историки стали обозначать так период после римлян и до высокого Средневековья (примерно с XI по XIII век), омраченный сокращением населения, застоем в архитектуре, скудными историческими записями и отсутствием заметных культурных достижений. Чума, начавшаяся в 1347 году, выкосила около 200 миллионов, почти 60 % населения планеты. К XVII веку выражение “темные века” широко употреблялось на разных языках по всей Западной Европе. Фазы порождают фразы. Мне термин “темные века” представляется удобным.
В этот долгий период пострадала и сама историография. Джованни Боккаччо (1313–1375), великий друг Петрарки и один из немногих, кто в позднем Средневековье пытался спасать древние рукописи, нередко находил их в никогда не запирающихся монастырских хранилищах, с множеством вырванных страниц, покрытые грязью, искалеченные, выцветшие, полные ошибок переписчиков, порой готовые рассыпаться в прах. В 1363 году Боккаччо приехал в великое аббатство Монтекассино, на скалистом холме между Римом и Неаполем, дом св. Бенедикта (480–543), основателя западного монашества. Увидев, сколько книг погибло, он разрыдался[227]227
David Markson. This Is Not a Novel. Berkeley, Calif.: Counterpoint, 2001, p. 70. Но в современном климате практически каждая вторая книга в любой библиотеке мира безвозвратно приходит в негодность из‐за хрупкой бумаги и содержащейся в ней кислоты.
[Закрыть].
До самого XI века письменные источники в Западной Европе не пользовались ни почтением, ни безусловным доверием. Если возникала нужда в информации о прошлом, люди обращались не к свиткам и книгам, а к рассказам стариков. Если, изучая историков этого долгого периода, можно выделить для них какой‐то общий вектор, то такой: им было важно либо использовать прошлое в религиозных целях, либо по примеру римских летописцев сочинить историю истоков, повествующую о благородных и смелых деяниях предков, которыми народ мог бы гордиться. И конечно, некоторые из самых популярных авторов попросту хотели рассказать увлекательную историю, не столько ради денег, сколько ради репутации. Но, как отметил выдающийся оксфордский историк Крис Уикем, все сочинения позднего римского времени и начала Средневековья “сегодня анализируются как самостоятельные риторические упражнения… и оказываются столь же бесполезны для понимания чего бы то ни было, кроме хода мысли и уровня образованности автора”[228]228
Chris Wickham. Framing the Early Middle Ages: Europe and the Mediterranean, 400–800. Oxford: Oxford University Press, 2005, p. 8.
[Закрыть]. Мне такой взгляд представляется излишне пессимистичным, но все же он служит уместным предостережением.
С 476 года, хотя в ту эпоху жили видные историки – например, Григорий Турский (538–594; по очаровательному выражению Джона Барроу, “Троллоп с резней”[229]229
Burrow, History of Histories, p. 198.
[Закрыть]) и Беда Достопочтенный (673–735), – их повествования, преимущественно церковные, исполненные описаний чудес, с ощутимым агиографическим уклоном, призваны главным образом укреплять веру. Светские биографии как категория исчезли на столетия и сменились житиями святых. В 550–750 годах копирование важных текстов в целом прекратилось, а чтение и письмо практиковались почти исключительно в религиозных общинах.
Большинство западноевропейских историков были мужчинами, как правило священнослужителями, и писали они в основном для братьев во Христе. Все до одного они были относительно обеспеченными и либо по рождению принадлежали к сословию землевладельцев, либо адресовались к этой аудитории. Ни одна из средневековых английских работ, авторство которых установлено, не принадлежит женщине. В других странах Европы женщины иногда писали о прошлом, например поэтесса Мария Французская (ок. 1160–1215), но в основном они занимались житийной литературой или мистикой.
Главная причина мужского доминирования в том, что в Западной Европе со времени обращения Константина влияние церкви росло. Монашеский образ жизни приобрел популярность в первой четверти IV века, и к раннему Средневековью (с V по X век[230]230
У понятия “Средние века” история такая же непростая, как и у “темных веков”. Средними веками обычно считают период от обращения императора Константина в христианство (312) до падения Константинополя (1453), но некоторые историки доводят Средневековье до середины XVIII в. Возражая Петрарке, католики изображают высокое Средневековье временем общественной и религиозной гармонии, а вовсе не “тьмы”. Кардинал Цезарь Бароний, излагая в “Церковных анналах” историю первых двенадцати столетий христианства (до 1198 г.), называет “темным веком” исключительно период после падения Франкского государства (888) до начала борьбы за Григорианскую реформу (1046). Историки сочли его термин полезным. Так, Эдуард Гиббон с пренебрежением отзывался о “вздоре темных веков”. При этом выражение “Средние века” вошло в обиход только после того, как Уильям Кемден употребил его в своем труде “Британия” (1586). Первое зафиксированное употребление английского слова medieval относится к 1827 г. И, как заметил А. Дж. П. Тейлор, “средневековые люди не догадывались, что живут посередине чего бы то ни было” (Taylor, A. J. P. From Napoleon to the Second International. London: Faber, 1950, p. 27).
[Закрыть]) людьми образованными оставались почти единственно монахи, а также священники и в целом белое духовенство. Поэтому большая часть того, что мы читаем, была скопирована монахами-переписчиками (зябнувшими в неотапливаемых скрипториях не менее шести часов в день) или сочинена взаимосвязанными творческими группами интеллектуалов-мужчин. Позднее церковь ради сохранения знаний стала основывать университеты: Оксфордский, Кембриджский, Парижский (к 1250 году странствующие ордена доминиканцев и францисканцев взяли под контроль интеллектуальную жизнь французов), Болонский (учрежден в 1088 году, первым определил себя как университет и прославился своим юридическим факультетом), Толедский, Орлеанский и почти все крупные учебные заведения Европы. Мужчины из привилегированных классов первенствовали в историографии, как и в организации жизни вообще.
Ко второй половине VI века упадок учености стал очень заметным, но исторические сочинения по‐прежнему появлялись. Самым известным историком до VIII века остался аристократ из Центральной Галлии, епископ, желавший, чтобы его считали серьезным ученым, но ничуть в том не преуспевший: он писал слишком хорошо, анекдоты излагал чересчур яркие, а любовь к хорошему сюжету сделала его кем‐то вроде галльского Геродота.
Григорий Турский (538–594) родился в Клермоне (совр. Клермон-Ферран), в Центральной Галлии. Его отец принадлежал к галло-римской аристократии, а род насчитывал немало сенаторов и епископов. К 35 годам Григорий сам стал турским епископом – все предшественники, кроме пяти, были его кровными родственниками. В Туре Григорий встретил множество влиятельных людей: город стоит на Луаре, важнейшем водном маршруте, и на перепутье дорог, соединявших франкский Север с Аквитанией, за которой лежала Испания. Тур – центр популярного культа св. Мартина [Турского], известного тем, что разрезал надвое плащ, чтобы отдать половину нищему в лохмотьях, – служил также местом паломничества и прибежищем политических эмигрантов.
Ревностный и добросовестный руководитель, Григорий умел лавировать среди политических перипетий своего времени. Однажды, когда прихожанин обвинил его в клевете на франкскую королеву Фредегонду, Григорию пришлось под присягой заявлять о своей невиновности. На суде он держался “с таким достоинством и прямотой, что поразил своих недругов”[231]231
Charles G. Herbermann et al., eds. Catholic Encyclopedia. New York: Robert Appleton, 1910, vol. 7.
См. также статью о Григории Турском.
[Закрыть], и его единодушно оправдали.
После назначения епископом Григорий начал писать. Свое творчество он резюмирует так: “Десять книг по истории, семь о чудесах, одна о жизни Отцов, комментарий к одной книге о псалтири и одна книга о церковном богослужении”. Его первое сочинение “О чудесах св. Мартина” писалось с 575 по 587 год, но последний, четвертый том так и не был закончен. В 587 году Григорий начал книгу “О славе мучеников”, повествующую о чудесах, сотворенных мучениками в Римской Галлии. Последовали другие труды, и “Житие отцов” – самый интересный из них: там приводятся занятные эпизоды из жизни элит того времени. (Григорий писал на латыни. Французский сформировался как язык письменности не во Франции, а в Англии через столетие после нормандского завоевания.)
Славу же Григория составила десятитомная “История франков” – рассказ о его времени. Книга I сжато излагает мировую историю от Адама и преимущественно общую историю церкви, затем быстро сворачивает к его родному Клермону и завоеванию Галлии франками и заканчивается смертью св. Мартина в 397 году. Книга II рассказывает об основателе франкского государства Хлодвиге I, о его крещении и добирается до 591 года, все так же смешивая светские события с церковными. Начиная с книги V Григорий и сам играет заметную роль в повествовании, сосредоточиваясь на происходящем в своей епархии и окрестных землях. Пишет он непринужденно, часто с юмором, но впечатление складывается несколько сумбурное: автор легко отвлекается от основной линии на разные преступления, чудеса, войны и беззаконие любого рода, особенно на кровавые распри после смерти Хлодвига. Григорий восторгается королем франков, но также упоминает, что тот мог, повинуясь сиюминутной прихоти, разрубить местного жителя надвое. Местами он кажется наивным, но рассказ его почти всегда захватывает:
Когда же король Хлодвиг находился в Париже, он тайно отправил посла к сыну Сигиберта со словами: “Вот твой отец состарился, у него больная нога, и он хромает. Если бы он умер, то тебе по праву досталось бы вместе с нашей дружбой и его королевство”. Тот, обуреваемый жадностью, задумал убить отца. Однажды Сигиберт покинул город Кельн и переправился через Рейн, чтобы погулять в Буконском лесу. В полдень он заснул в своем шатре. Сын же, чтобы завладеть его королевством, подослал к нему убийц и приказал там его убить, но по воле божией сам “попал в яму”, которую он вырыл с враждебной целью отцу. А именно: он послал к королю Хлодвигу послов с извещением о смерти отца, сообщая: “Мой отец умер, и его богатство и королевство у меня в руках. Присылай ко мне своих людей, и я тебе охотно перешлю из сокровищ Сигиберта то, что им понравится”. И Хлодвиг сказал: “Благодарю тебя за твое доброе пожелание, но я прошу тебя только показать моим людям, которые прибудут к тебе, сокровища, а затем сам владей всем”. Когда люди Хлодвига прибыли, он им открыл кладовую отца. Во время осмотра различных драгоценностей он им сказал: “В этом сундучке обычно мой отец хранил золотые деньги”. В ответ на это они ему предложили: “Опусти до дна руку, – сказали они, – и все перебери”. Когда он это сделал и сильно наклонился, то один из них поднял секиру и рассек ему череп. Так недостойного сына постигла такая же участь, какую он уготовил своему отцу[232]232
Gregory of Tours. History of the Franks, book 1, ch. 40. (Цит. по: Григорий Турский. История франков. Книга II, глава 40. М.: Наука, 1987. Перевод В. Савуковой.)
[Закрыть].
Григорий передает политические и другие идеи, однако основная его цель – указать на тщету мирской жизни и ее контраст с образцовым поведением святых. По-видимому, Григорий всерьез воспринимал себя как писателя и даже просил последователей, если будет желание (до сего дня никто не взялся), переложить его рассказ в стихи. Впрочем, добрый епископ был прирожденным рассказчиком, и мы помним в первую очередь его истории о домашних рабах, ремесленниках, упрямых монахинях, шарлатанах (они вызывают у Григория особенное беспокойство), пьяницах (среди которых несколько епископов), а также священниках-блудодеях и жестоких аристократах наподобие Рокколена. Григорий не только вызывает призрак Геродота. Перед нами Боккаччо VI века.
Если Григорий сохранил для нас прошлое франков, то об Англии, Уэльсе и Ирландии VIII века мы почти ничего не знали бы без Беды (673–735) и его “Церковной истории народа англов” (Historia ecclesiastica gentis Anglorum), законченной в 731 году в нортумберлендском монастыре. Сэр Фрэнк Стентон (1880–1967), один из почтеннейших историков своего времени, относил сочинение Беды к “небольшой группе книг, которые преодолевают все, кроме самых базовых, условности пространства и времени”, потому что Беда “поразительно умел сочетать между собой обрывочные сведения, доходившие до него через предания, рассказы знакомых и документы”. В отличие от Григория Турского “Беда – ученый, трудившийся в тиши богатой библиотеки… работы Григория отчетливо пахнут землей [sic]. От работы Беды исходит аромат горящей свечи”[233]233
Frank Stenton. Anglo-Saxon England. Oxford: Oxford University Press, 1971, p. 187.
[Закрыть]. Метафора Стентона вызывает в памяти замечание римского историка Сенеки, высказанное им незадолго до вынужденного самоубийства в 65 году: “Нет ничего темнее… факелов… которые позволяют не что‐нибудь видеть во мраке, а видеть самый мрак”[234]234
Сенека Луций Анней. Нравственные письма к Луциллию. Письмо LVII, перевод П. Краснова.
[Закрыть]). Однако, как показывает Беда, и мрак разглядывать полезно.
Беда родился в Монктоне, графство Дарем, но о его происхождении известно мало. Прозвище образовано от англосаксонского глагола, означавшего “повелевать, командовать”. В семилетнем возрасте его поручили заботам монахов из монастыря Св. Петра в Уирмуте, на северо-восточном побережье Англии. Через два года, когда аббат основал еще один монастырь в соседнем Джарроу, Беда перебрался туда. А еще через четыре года пришла чума. В работе анонимного автора “Житие Чолфрида” (ок. 710 года) мы читаем, что всего двое из выживших монахов могли служить литургию целиком и одному из них всего четырнадцать. Речь почти наверняка идет о Беде. К тридцати годам монах Беда уже был священником.
Около 701 года, в возрасте двадцати восьми лет, Беда написал свои первые труды, предназначенные для обучения, – “Об искусстве метрики” (De Arte Metrica) и “О фигурах и тропах Священного Писания” (De Schematibus et Tropis). Всего он оставил более шестидесяти сочинений, и почти все они дошли до наших дней. Их приписывают Беде потому, что он принадлежал к культуре, более или менее разделяющей наше нынешнее представление об авторстве и принимавшей меры, чтобы атрибуция текстов после их написания навсегда оставалась неизменной. Беду занимали самые разнообразные вопросы. В числе прочего именно он первым ввел датирование годами до или после Рождества Христова. Это стало огромным шагом вперед. Время событий как таковое определять умели (например, что сражение у острова Кос произошло в 261 году до н. э., историки прекрасно знали на протяжении многих веков), но методы использовались неудобные. Способ Беды указывать, произошло нечто до Рождества Христова (B. C., before Christ) или после него (A. D., Anno Domini, то есть “в год нашего Господа такой‐то”), вошел в употребление благодаря популярности его “Церковной истории” и двух трудов по хронологии. Новая система позволила синхронизировать западное летоисчисление, пусть она и стала нормативной лишь много лет спустя.
Теперь Беда известен в основном как историк, но при жизни не меньше ценились и его сочинения о грамматике и хронологии, и комментарии к Библии. Работы Беды легко делятся на категории: поэзия, грамматические и “научные” труды, комментарии к Писанию (агиография, мартирология и гимнология), исторические и биографические изыскания. Канонизирован Беда именно за свои теологические работы, и он до сих пор единственный англичанин, признанный учителем церкви. С IX века Беду именуют “Достопочтенным”, но вовсе не потому, что в нем видели будущего святого. По легенде, монах, которому поручили сочинить надпись для надгробия Беды, придумал: Hac sunt in fossa Bedae… ossa (“Здесь погребены останки… Беды”), а на прилагательном застрял. Ночью же к нему снизошло божественное озарение, и наутро он смог заполнить пробел: Venerabilis (“Достопочтенного”)[235]235
Lesser Feasts and Fasts. New York: Church Publishing, 2018.
[Закрыть]. Симпатичная получилась история, и к XI веку эпитет Беды прочно вошел в обиход.
Его великая “Церковная история” разделена на пять частей. Книга первая начинается с изложения некоторых географических сведений и намеренно изображает Британию в розовых тонах, ассоциирующихся с образом райского сада в Книге Бытия (недаром впоследствии ее народы будут “спасены” приходом христианства). Затем идет очерк истории Англии со времен завоевания ее Цезарем в 55 году до н. э. За кратким описанием христианства в Римской Британии следует рассказ о приходе саксов, англов и ютов в V веке, а также о миссионерстве Августина, в 597‐м обратившего англосаксонское население в христианство. Книга вторая начинается со смерти папы Григория I Великого в 604 году. В ней описано распространение христианства в Южной Англии и первые попытки обратить Север. Книга третья говорит о распространении христианства в Нортумбрии, ее кульминация – пространное описание собора в Уитби, утвердившего единство церкви в Англии. Книга четвертая повествует о попытках принести христианство во все уголки Англии и “упрямой” Ирландии. В книге пятой речь идет о современных Беде событиях.
Главной задачей Беды было показать рост объединенной церкви в Англии; к концу трактата англичане и их церковь одерживают верх. Его описания призваны восхвалять реформирование, поэтому он рисует чрезвычайно оптимистичную картину (тогда как в частной переписке, напротив, демонстрирует пессимизм). Основное внимание Беда уделяет ересям и их искоренению, а события светской истории игнорирует, кроме случаев, когда из них можно извлечь мораль. Впрочем, старался он и развлечь читателя, сообщая разные занятные подробности. Так, Беда утверждает, что сваи, вбитые бриттами в дно Темзы, чтобы помешать нашествию римлян, видны и теперь, семьсот лет спустя, и описывает их. О личности самого Беды известно мало. Однажды он упоминает, что любит музыку. Считается также, что он был искусным чтецом-декламатором[236]236
Столетиями историки специально писали так, чтобы их публично читали вслух. Может показаться странным, что когда‐то чтение про себя считалось особым талантом, однако об этом упоминается еще в 405 г. до н. э., в “Лягушках” Аристофана (52–53). Плутарх сообщает, что Александр Македонский (IV в. до н. э.) молча читал письмо от матери, а воины взирали на него в изумлении. Согласно тому же Плутарху, в 63 г. до н. э. Сервилия, единоутробная сестра Катона Младшего и любовница Цезаря, написала последнему “бесстыдное письмецо”, которое ему передали во время заседания Сената. Катон, заподозрив, что речь идет о заговоре, потребовал, чтобы Цезарь прочитал табличку вслух. Цезарь, прочитав письмо про себя, передал его Катону. Тот прочитал его, к своему большому смущению, вслух – на что Цезарь и рассчитывал. Св. Августин в “Исповеди”, написанной между 397 и 400 гг., наблюдает за манерой своего наставника Амвросия, епископа Медиоланского, читать молча, не шевеля даже губами, и размышляет о преимуществах такого способа, о привлекательности индивидуального чтения, ставшего общепринятым только в Средневековье.
[Закрыть].
Как ни парадоксально, при всем почтении Беды к достоверности сведений его книги полны чудес, чудес и еще раз чудес – а еще священных упокоений, видений рая и ада, могущественных реликвий, благоухающих нетленных тел, и есть даже божественное исцеление коня[237]237
Wells, Brief History of History, p. 57.
[Закрыть]. Подобным сюжетам посвящено примерно сорок глав из ста сорока. Так что, возможно, достопочтенный монах и Григорий Турский не так уж сильно друг от друга отличаются. Наверняка Беда верил, что описываемое им – правда, ведь его трактат явно создан ученым мужем, который тщательно анализировал достоверность своих источников и старался записывать только то, “что сам узнал от надежных свидетелей”[238]238
Bede, Historia ecclesiastica gentis Anglorum, p. 6. Подобные замечания он делает еще в двух местах предисловия. (Цит. по: Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов. Перевод В. Эрлихмана. СПб.: Алетейя, 2001.)
[Закрыть].
Беда упоминает о помощи, оказанной ему настоятелем аббатства Св. Августина в Кентербери. Отсюда ясно, что сношения между далекими районами Британии не представляли собой непреодолимой трудности. Монастырь в Монкуирмут-Джарроу, прославленный центр учености, имел превосходную библиотеку из примерно двухсот книг, был местом оживленным, изысканным и к 710 году служил приютом более чем шестистам монахам. И все же в Нортумбрии не было никого, с кем Беда мог бы продуктивно подискутировать. После его смерти “Церковную историю” столетиями активно копировали, и уцелело до ста шестидесяти списков (многие оказались за пределами Британии). Не исключено, что авторитет Беды отбивал у других охоту взяться за перо и даже привел к утрате рукописей более ранних историков. По крайней мере, сравниться с ним по вкладу в историографию, чтимому как в Англии, так и в континентальной Европе, никто не мог почти четыреста лет – до середины XII века.
“Прошлое и есть то, что создает нацию, – утверждал великий историк Эрик Хобсбаум, – именно прошлое нации оправдывает ее в глазах других, а историки – те люди, которые «производят» это прошлое”[239]239
Eric Hobsbawm, lecture delivered to the American Anthropological Association in 1991; см. также: Richard J. Evans. Eric Hobsbawm: A Life in History. London: Little, Brown, 2019, p. 553.
[Закрыть]. Однако не всем великим историческим трудам повезло иметь одного-единственного автора или составителя.
И вот мы добрались до “Англосаксонской хроники” – удивительного явления, уникального в Европе по крайней мере до начала XIII века. Каждая запись в “Хронике” состоит всего из одного короткого абзаца и рассказывает нам, что говорил народ – о чем сплетничали вокруг, что слышали авторы. Все это на простонародном языке, а потому свободно от пышной риторики и докучливого морализаторства, портящих аналогичные латинские книги, написанные на континенте. И большую часть приводимых сведений нельзя найти больше нигде, поскольку архивов тогда практически не существовало. Такой тип сборника разношерстных сведений вырос из пасхалии – таблиц, составляемых, чтобы помочь священникам определять даты больших церковных праздников: страница расчерчивалась горизонтальными линиями, приводились астрономические данные, и предусматривалось место для записей о событиях, которыми был отмечен тот или иной год. У монахов вошло в привычку оставлять на полях таблиц всевозможные заметки, и так хронологические сведения умножались. Иногда на полях появлялись королевские родословные, а иногда обрывки народных песен и преданий. (По ту сторону Ла-Манша Карл, быстро увидевший ценность этой практики, распорядился, чтобы все монастыри в его землях вели подобные хроники[240]240
Авторов такого рода хроник можно назвать “коллективными историками”. Например, Gallia Christiana XVII в., существовавшая в нескольких версиях, представляет собой документированный каталог католических епархий и аббатств Франции и их обитателей. Болландисты – названные так по имени Жана Болланда (1596–1665) – это бенедиктинская община, задававшая тон в историографии, ассоциация палеографов и историков (первоначально исключительно иезуитов, но сейчас некоторые ее члены не состоят в ордене), которые с начала XVII в. изучали жития святых. Важнейший их труд – “Деяния святых” (Acta Sanctorum). Начинался он со всех святых января, спустя четыреста лет авторы добрались до 1 декабря и остановились.
В Германии же мы видим Allgemeine Encyclopädie der Wissenschaften und Künste (Общую энциклопедию наук и искусств) – энциклопедию XIX в., изданную Иоганном Самуэлем Эршем и Иоганном Готфридом Грубером, известную просто как “Эрш – Грубер”. Это один из самых амбициозных энциклопедических проектов в истории, и он не окончен. Работа, начатая в 1813 г., была ненадолго прервана наполеоновскими войнами, и первый том вышел только в 1818‐м. Когда в 1889‐м проект забросили, он уже насчитывал сто шестьдесят томов, и одна только статья о Греции занимала 3668 страниц.
В Китае в эпоху Сун правящая династия заказала “Четыре великих книги эпохи Сун”, гигантский труд, составление которого заняло целое столетие, а в эпоху Мин была создана “Юнлэ дадянь”, самая обширная энциклопедия до цифровой эпохи.
[Закрыть].)
В большинстве обителей в Англии и даже в Уэльсе и Ирландии, как и во многих приходских церквях, велись какие‐то летописи. Историография этого периода в основном ими и ограничивается. Кроме того, с VII по IX век аббаты и религиозные деятели записывали рассказы о деяниях выдающихся людей “и делали из них большие книги, которые называли хрониками”. Когда в 871 году королем Англии стал Альфред [Великий] (849–899), он пожелал сделать такие сведения доступнее и велел раннюю версию “Англосаксонской хроники” (составленной в Винчестере и дополнявшейся материалами разных местных летописей между 855 и 892 годами) “прикрепить к столбу, чтобы никто не мог ее снять или забрать и чтобы каждый мог ее видеть и рассматривать, ибо там запечатлены жизни всех королей, когда‐либо правивших Англией”[241]241
Tom Shippey. “King shall hold kingdom”. London Review of Books, 30 March 2017.
[Закрыть].
Со временем “Англосаксонскую хронику” копировали и распространяли по обителям. По мере того как это начинание развивалось, “Хроника” все меньше напоминала набор заметок, записи становились все длиннее, вырастая в полноценные зарисовки, пасхалии постепенно превращались в анналы, анналы – в хроники, а хроники – в исторические труды. Многие тексты более позднего времени отличаются тем непринужденным и выразительным стилем, который и делает “Хронику” превосходным памятником древнеанглийского языка.
До наших дней сохранилось не меньше девяти версий “Англосаксонской хроники”. Старейшая, составленная в IX веке, начинается с 60 года до н. э. (указывается, что в этот год Цезарь покорил Британию) и продолжается до того года, когда ее, собственно, писали. В одном случае “Хроника” активно дополнялась до 1154 года. Некоторые заметки очевидно предвзяты, показывают точку зрения автора, иногда важные события опускаются или приукрашиваются. Но в целом это единственный и ценнейший источник знаний о жизни Англии с ухода римлян и до первых десятилетий после нормандского завоевания.
Анналы умалчивают о причинах событий, их значении и последствиях. Они намеренно уходят от интерпретации. Но “история как жанр обычно предполагает, – писал Джон Барроу, – пространное повествование, смысловую последовательность, важные дополнительные подробности; изложение фактов подчиняется тематическим, драматическим и интерпретационным соображениям, это не просто сбор сведений и их хронологическое перечисление”[242]242
Burrow, John. A History of Histories: Epics, Chronicles, Romances and Inquiries from Herodotus and Thucydides to the Twentieth Century. P. 248.
[Закрыть]. Барроу говорит о текстах, но одно из самых ярких исторических произведений XI столетия создано ткачихами – я имею в виду гобелен из Байе. Он до сих пор остается лучшим памятником своей эпохи не только в изобразительном искусстве, но и вообще, хотя его и критикуют как французскую пропаганду, “гобелен лжи”[243]243
Ben Macintyre. “France May Be Sending Us a Tapestry of Lies”. The Times (London), 20 January 2018. См. также: Andrew Bridgeford. 1066: The Hidden History in the Bayeux Tapestry. New York: Walker, 2005, p. 8; и David Beinstein. The Mystery of the Bayeux Tapestry. Chicago: University of Chicago Press, 1987.
[Закрыть], превратно показывающий важнейшее событие века – нормандское завоевание Англии в 1066 году.
Гобелен содержит ценную (вне зависимости от его правдивости) информацию об англосаксонской жизни, о средневековом вооружении, одежде и других предметах материальной культуры того периода, в том числе и не дошедших до нас в виде артефактов. Кроме того, на нем еще и текст: по всему гобелену 68,4 метра длиной и 45,7 сантиметра шириной идет рассказ на латыни (в конце концов, само слово “текст” происходит от латинского texere, “ткать”). Крупные фигуры сверху и снизу дополнены узкими горизонтальными вставками, на которых показаны сцены из повседневной жизни: птиц жарят на вертелах, спорщики дерутся лопатами, люди идут вброд по мелководью, чтобы грузить тяжелые припасы на поджидающий корабль, несут свинью на плечах, пилят дрова или идут в церковь. Иногда даже встречаются откровенные эротические сценки. (Скотт Фицджеральд в 1931 году рассказывал, как “один федеральный окружной судья из штата Нью-Йорк повез дочку в Байе посмотреть на гобелен и устроил в газетах скандал, требуя убрать гобелен с глаз публики из‐за безнравственности одной из сцен”[244]244
F. Scott Fitzgerald. “Echoes of the Jazz Age”. November 1931.
[Закрыть].)
На гобелене изображено 626 человеческих фигур (только 15 из них поименованы), 202 лошади, 55 собак, 505 других животных, 49 деревьев, 37 зданий и 41 корабль. Женщин же всего пять (в том числе любовница Гарольда с чарующим именем Эдита Лебединая Шея). Таким образом, это мужской рассказ, хотя и вытканный женщинами. Конец гобелена давно был утрачен, и последнюю надпись Et fuga verterunt Angli (“и англичане обращаются в бегство”) добавили незадолго до 1814 года, во время Наполеоновских войн. Первоначально гобелен был значительно длиннее – вероятно, были еще две панели, одна из которых могла изображать коронацию Вильгельма.
Гобелен, или La telle du conquest, изображает события, предшествующие важнейшему в английской истории году. Их кульминация пришлась на битву при Гастингсе 14 октября 1066 года. Гобелен сшит из восьми частей и содержит около пятидесяти вышитых шерстью на льняном полотне (а не вытканных – строго говоря, этот предмет не “гобелен”, хотя его всегда так называли; при вышивании стежки обычно выступают над плоскостью полотна) сцен с латинскими подписями. Вероятно, его заказал Одо, алчный и амбициозный единоутробный брат Вильгельма, епископ крупного города Байе, а изготовлен гобелен в Англии (а не в Байе) в 1070‐х годах. После завоевания Англии Одо стал графом Кентским и, когда Вильгельм отлучался в Нормандию, исполнял обязанности регента. Сначала гобелен предназначался для дворца Одо, а затем для построенного им собора. Мало помещений подходит для демонстрации огромной вышивки целиком: она точно гигантская лента фотопленки, ее длина более чем на треть превосходит высоту колонны Нельсона[245]245
Во время учебы в школе и университете и много лет впоследствии я часто бывал в гостях у близкого друга в Глостершире. Обивку дивана и кресел в гостиной украшали рисунки с гобелена из Байе. Мне нравилась эта мебель, и когда семья друга переехала, ее оставили мне. Увы, обивка продержалась гораздо меньше оригинала, и теперь у меня есть только любимая подушка со знаменитым фризом. Вскоре после высадки союзников в Нормандии журнал New Yorker стилизовал обложку (номер от 15 июля 1944 г.) под гобелен из Байе.
[Закрыть].
История на гобелене начинается с того, что англосаксонский король Эдуард Исповедник, в то время примерно шестидесятилетний и не имевший прямого наследника, посылает своего шурина Гарольда Годвинсона, эрла Уэссекса, в Нормандию, якобы чтобы сообщить герцогу Вильгельму, что тот наследует трон за Эдуардом. Гарольд, пережив кораблекрушение, плен (из которого Вильгельм любезно его вызволяет) и всякие приключения, возвращается в Англию и – на следующей панели гобелена – снова предстает перед Эдуардом. Тот как будто бы отчитывает Гарольда и даже грозит явно испуганному шурину пальцем.
После смерти Эдуарда трон занимает Гарольд. Когда известие о предательстве Гарольда достигает Нормандии, Вильгельм повелевает собрать флот (хотя, судя по гобелену, работами руководит Одо). Завоеватели пересекают Ла-Манш и высаживаются у деревни Певенси. Английская (точнее, англо-датская) и нормандская армии обмениваются парламентерами. Вильгельм, исполин по тем временам, 178 сантиметров ростом, произносит речь, напутствуя войско перед битвой. Далее мы видим истребляемых воинов и усеянную изувеченными телами землю. В бою пал и Гарольд, однако не так, как многие думают. На гобелене мы видим англичанина с золотой стрелой в глазу, но это не король, который на самом деле почти наверняка был растоптан боевым конем и изрублен в куски четырьмя нормандскими рыцарями, прорвавшими строй англов и датчан. По мнению историка Бена Макинтайра, сюжет о стреле придуман позднее, чтобы упрочить положение новой династии и обеспечить ей политическую и религиозную легитимность. К XII веку он превратился в легенду, а на полотне появился в начале XIX века, когда гобелен подвергался масштабной реставрации. Поражающий короля снаряд, падающий с неба, – это наказание свыше за нарушенную Гарольдом клятву поддержать притязания Вильгельма.
Учитывая, что англосаксонская вышивка славилась по всей Европе, авторами гобелена могли быть вышивальщицы, приписанные к аббатству Св. Августина в Кентербери, а художником – его настоятель, имевший в этом деле международное признание и, скорее всего, не имевший иного выбора, кроме как следовать указаниям новых хозяев. Поскольку повествование связывает деятельность Гарольда в Нормандии в 1064‐м с приходом нормандцев в Англию два года спустя, в гобелене обычно видят апологию завоевания. На самом же деле это поразительное сочетание нормандской пропаганды и англосаксонской контрпропаганды. Хотя основной сюжет как будто прославляет нормандцев, гобелен содержит скрытые послания, призванные поставить притязания завоевателей под сомнение. Так, Гарольд предстает храбрым человеком (во Франции он спасает из реки двух нормандских воинов), а достоинство его войска не страдает. В то же время мы видим, как захватчики поджигают дом, внутри которого женщина и ребенок. Какую паутину мы плетем…
Долговечность гобелена из Байе, изготовленного девять веков назад, – почти чудо. На наше понимание истории он, вероятно, повлиял больше, чем любой другой предмет изобразительного искусства. Разве что цикл фресок Пьеро делла Франчески из базилики Св. Франциска в Ареццо, написанный между 1452 и 1456 годами, представляет собой и больший труд, и необыкновенно мощное историческое повествование.
“Вот видишь! – восклицает профессор в пьесе «Аркадия» Тома Стоппарда. – Они все записывали! Они любили марать бумагу! Это было занятие! Развлечение! Увлечение! И наверняка найдется что‐нибудь еще! Наверняка!”[246]246
Tom Stoppard. Arcadia. New York: Samuel French, 2011, pp. 49–50. (Цит. в переводе О. Варшавер.)
[Закрыть] На 1120–1130‐е годы в Англии пришелся такой расцвет историографии, что сочинения троих из виднейших авторов – Гальфрида Монмутского, Генриха Хантингдонского и Уильяма Мальмсберийского – достойны внимания и теперь, девять веков спустя.
Большинство средневековых историков (не важно, писали они для развлечения элиты или из серьезного научного интереса) старались придерживаться истины, пусть они и были в чем‐то предвзяты и ограничены доступными им материалами. Гальфрид Монмутский (ок. 1100 – ок. 1155) не из их числа. Он известнее всех в названной троице, но уже современники сурово критиковали его как завзятого мистификатора. Возможно, Гальфрид был родом не из Монмута и даже не из Уэльса. Приняв духовный сан и осев в Оксфорде, он приступил к сочинению “Истории бриттов”, или “Истории королей Британии” (Historia Regum Britanniae), немедленно получившей известность и пользовавшейся популярностью чуть ли не до середины XVI века – недаром уцелело двести пятнадцать средневековых списков. “История бриттов” написана на латыни, считавшейся языком “возвышенного” (знать говорила на англо-нормандском языке, больше сходном с французским[247]247
К 1086 г., когда Вильгельм приказал составить знаменитую Книгу Страшного суда, около половины английских земель управлялось всего одиннадцатью ближайшими соратниками короля. Оставшуюся четверть контролировало примерно двести аристократов и наемников, причем по‐английски говорило всего четверо. Лишь в 1362 г. языком Парламента перестал быть французский, и только в XV в. английский язык стал народным.
[Закрыть], чем с английским, а простонародье – на смеси валлийского, камбрийского, корнского, бретонского и английского языков), и описывает воображаемое прошлое Британии с XII века до н. э., когда якобы Брут Троянский основал королевство, названное в его честь, до смерти Кадваладра (VII век), последнего в длинном ряду правителей бриттов. Гальфрид перечисляет более ста правителей этого периода, в том числе Лира, Цимбелина, Коля Старого и Вортигерна (на последнего Гальфрид возлагает ответственность за приглашение на острова англосаксов из германских земель в V веке). Наиболее известен из них Артур – в некотором роде главный герой у Гальфрида, отважный и решительный, покоривший тридцать государств и собравший самый блестящий в истории двор.
