Текст книги "Творцы истории. Кто, как и почему сформировал наше представление о прошлом"

Гальфрид придумал и населил целые миры, о которых не имелось никаких надежных сведений, и, в частности, предложил фантастическую этимологию для множества топонимов. Вильям Ньюбургский (ок. 1136 – ок. 1198), сам заметный историк, резко возражал в своей “Истории Англии”: “Даже человек, незнакомый с древней историей, когда встречал его [Гальфрида] книгу… возможно, сразу и усомнился в том, как он нахально и бесстыдно лжет на каждом шагу… Выясняется, что все то, что было написано им о событиях после Вортигерна, то ли об Артуре, то ли об его приемниках или предшественниках, – все это выдумки”[248]248
  William of Newburgh. Historia rerum Anglicarum (The history of English affairs), Book I, preface. (Цит. в переводе Д. Ракова.)


[Закрыть]. И все же Гальфрид прилагает некоторые усилия, стараясь предстать серьезным историком. В начале “Истории” он объясняет: в его руки попала “некая весьма древняя книга на языке бриттов [то есть валлийском]”, переданная ему архидиаконом Оксфорда [Вальтером], в которой “без каких‐либо пробелов и по порядку, в прекрасном изложении рассказывалось о правлении всех наших властителей”. Спойлер: черта с два. По-видимому, ни один другой хронист-современник не имел к этой книге доступа, да и последующие поиски ничего не дали[249]249
  A. W. Ward, ed. The Cambridge History of English Literature. Cambridge: Cambridge University Press, 1908.


[Закрыть]. Большая часть написанного Гальфридом основана на сочинениях Беды, а легенда о короле Артуре впервые упоминается в “Истории бриттов” (Historia Brittonum) IX века – валлийско-латинском сочинении некоего Ненния (769 —?), валлийца, который перечисляет двенадцать побед, якобы одержанных Артуром, но не датирует их и сообщает, что “от руки Артура пало в один день девятьсот шестьдесят вражеских воинов, и поразил их не кто иной, как единолично Артур”[250]250
  (Цит. по: Гальфрид Монмутский. История бриттов. М. 1984. Перевод А. Бобовича.)


[Закрыть]. “Я собрал все, что нашел”, – сообщает Ненний. Гальфрид не побрезговал ничем и извлек из этой смеси пользу.

Недавно я узнал новое слово nefelibata – тот, кто вечно витает в облаках. Оно точно описывает Гальфрида. Пусть так, но чем именно занимался Гальфрид, по его собственному мнению? Для начала – заполнял пустоту. О древней Британии почти ничего не было известно, а он предложил рассказ захватывающий, насколько позволило воображение, и изощренный. Мифы о Мерлине и Артуре в обработке Гальфрида обрели огромную популярность и породили новые мифы. В 1191 году монахи из Гластонбери “отыскали” якобы останки короля Артура и королевы Гиневры. Вскоре в оборот вошли еще Гавейн, Святой Грааль, Кей, Бедивер, Ланцелот и идеалы куртуазной любви. В дальнейшем авторы (в том числе множество поэтов) очаровывались выдумками Гальфрида, повторяя и дополняя их, как будто это исторические факты. По Гальфриду, Артур был государем того же масштаба, что и исторические личности наподобие Александра Македонского и Карла Великого. Почему бы Британии не обзавестись собственными героями? “История” обеспечила британцев собственным мифом о происхождении. Слово “факт” приобрело свое нынешнее значение, “истина”, только через несколько веков. Легенда может и не быть историей, однако способна глубоко повлиять на наше восприятие прошлого[251]251
  А. Дж. П. Тейлор отмечает, что “в большинстве европейских языков «сказание», «предание» [story] и «история» [history] обозначаются одним и тем же словом: histoire во французском, Geschichte в немецком. Quelle histoire и Was für eine Geschichte означает не «что за чудесная история [history]»… а «что это за небылица». Если бы у нас в английском языке слова тоже совпадали, удалось бы избежать многих неприятностей. Тогда, возможно, нам не стыдно будет признать, что в конечном счете история – это род повествования” (Taylor, A. J. P. From Napoleon to the Second International: Essays on Nineteenth-Century Europe. London: Hamish Hamilton, 1993, p. 36). Уместно прибавить, что в современном арабском языке “публичная политика”, “государственная власть” обозначается словом siyasa. Это слово средневековое и означало тогда “управление, дрессировка лошадей и верблюдов”.


[Закрыть].

Поколения хронистов принимали все это на веру. К 1152 году выдумки Гальфрида принесли ему расположение властей: его рукоположили епископом Сент-Асафским в Денбишире, Северный Уэльс. Тем временем “История бриттов” все шире расходилась по Западной Европе: два века спустя после смерти Гальфрида его репутация была такой, что Чосер отвел ему высокое место в “Доме славы”. Уильям Кекстон (1422–1491) для своей печатни выбрал “Историю бриттов” одной из первых. Джон Мильтон собирался сочинить эпическую поэму на материале легенд об Артуре, но позднее остановился на приключениях Сатаны.

Виднейшим англо-нормандским историком не из монастырской среды, а из белого духовенства был Генрих Хантингдонский (ок. 1088 – ок. 1157), сын архидиакона[252]252
  C. Warren Hollister. Henry I. New Haven: Yale University Press, 2001, p. 9.


[Закрыть]. Генрих написал “Историю англов” (Historia Anglorum, ок. 1129 года) о происходившем в Англии от начала времен до своих дней. В молодости Генрих заявил о себе сочинением восьми книг эпиграмм, восьми книг о любви и восьми книг о растениях, пряностях и минералах, объединенных темой медицины. В 1110 году он сменил своего отца на должности архидиакона Линкольнского – важное назначение для человека, не достигшего еще тридцати лет. Личных писем Генриха не сохранилось, и никто не счел его фигуру настолько важной, чтобы составить жизнеописание. Известно, что Генрих принадлежал к большой семье линкольнского епископа Роберта Блоэ и вырос при богатейшем епископальном дворе Англии. Написать “Историю” Генриха убедил преемник Блоэ Александр Блуаский.

Генрих Хантингдонский продолжал дополнять книгу. Повествование в пятой, последней редакции доведено до 1154 года, предположительно чтобы закончить “Историю” смертью короля Стефана. Текст разделен на восемь частей (откуда у Генриха пристрастие к числу восемь, неизвестно). По некоторым данным, историк задумывал еще одно сочинение, о первых пяти годах царствования Генриха II, но ко времени воцарения последнего ему было уже не меньше семидесяти, и он вскоре умер.

Среди источников, на которые полагался Генрих, неизменно фигурирует Беда, а также утраченный ныне вариант “Англосаксонской хроники” с подробным рассказом о нескольких сражениях с вторгшимися саксами, о которых нигде больше не говорится. Однажды знакомый антиквар дал ему “Историю” Гальфрида, и Генрих отнесся к ней настолько некритично, что некоторые из приведенных там выдумок благодаря ему еще прочнее укоренились в культурном сознании. Прибавил Генрих Хантингдонский и кое‐что от себя: например, Кнуд Великий показывает своим раболепствующим придворным, что не может королевским повелением усмирить прилив, а Генрих I умирает от обжорства – объевшись миногами, излюбленным кушаньем знати. Такой полет фантазии сделал сочинение Генриха чрезвычайно популярным, и хотя оно малодостоверно, но ценно, что по нему можно получить представление об образе мыслей историков той эпохи.

То же относится и к его современнику Уильяму Мальмсберийскому (1095–1143), которого обычно считают крупнейшим английским историком XII века, пусть и уступающим в популярности и влиятельности Гальфриду Монмутскому. Американский медиевист Чарльз Уоррен Холлистер относит Уильяма к наиболее одаренным авторам после Беды: он “талантливый ученый-историк и неразборчивый читатель… Вообще‐то вполне вероятно, что Уильям был самым образованным человеком Западной Европы в XII веке”. Возможно, и сам Уильям с этим согласился бы, ведь он жаловался, что со смерти Беды в 735 году до воцарения в 959‐м Эдгара Миролюбивого прошло “двести двадцать три года… и в этот период история ковыляла вперед без опоры на литературу”. Вот вам и Гальфрид Монмутский с Генрихом Хантингдонским.

Отец Уильяма был нормандцем, а мать англичанкой, и зрелые годы он провел монахом в Мальмсберийском аббатстве, в Уилтшире. В его библиотеке насчитывалось не менее четырехсот книг более двухсот авторов. Уильям собрал разношерстную коллекцию средневековых исторических текстов и решил написать общедоступную книгу по образцу Беды, “Деяния английских королей” (Gesta Regum Anglorum), охватывающую события с 449 по 1120 год. Закончил он ее в 1125 году, но позже довел свой рассказ до 1127‐го, выпустив сильно переработанное издание, “дозревшее со временем по длительном размышлении”. За этим сочинением в 1125 году последовали “Деяния английских епископов” (Gesta Pontificum Anglorum) – живое и подробное описание аббатств и епархий страны. Затем, около 1140 года, Уильям засел за составление “Новой истории” (Historia Novella), хроники в трех книгах о временах с 1128 года и до правления Стефана Блуаского (1135–1154). Работа прервалась в 1142 году – видимо, из‐за смерти Уильяма.

Уильяма Мальмсберийского очень даже стоит почитать и сегодня: его материал тщательно проработан, язык внятен и увлекателен[253]253
  Rodney M. Thomson. William of Malmesbury. Woodbridge, Suffolk: Boydell & Brewer, 2003.


[Закрыть]. Он блестяще владел латынью и демонстрирует удивительное для своего времени литературное чутье. Кое-кто из ученых считает, что он неряшливо структурировал материал, но слава Уильяма не увядает, и это справедливо. В частности, его живо интересовала личность, что видно по анекдотам, прямой речи, описаниям внешности и вкраплениям собственных суждений. Примеров тому множество, но лучший из них – характеристика короля Вильгельма II (1056–1100):

Он недостаточно почитал Бога, людей и вовсе никак… Вне дома и на людях он держался надменно, окидывая грозным взглядом присутствующих; и, преисполненный суровости, свирепым голосом отталкивал собеседника. Из страха перед обеднением и перед вероломством других, насколько это можно предположить, он больше, чем следует, был предан корыстолюбию и жестокости. Дома и за столом в частном обществе он давал волю всяческому легкомыслию и много шутил; остроумнейший насмешник, он даже иной раз и свой промах обращал в шутку, лишь бы ослабить злословие по этому поводу… Он предпочитал, чтобы цена его одежды была непомерно высокой, и сердился, если кто уменьшал ее. Как‐то раз утром, обуваясь в свои новые башмаки, он спросил слугу, что они стоят. И когда услыхал в ответ: “Три шиллинга”, то, полный негодования, в ярости вскричал: “Ты, сын шлюхи! пристало ли королю носить такие дешевые башмаки? Cтупай и принеси мне другие, купленные за серебряные марки”[254]254
  William of Malmesbury, Gesta Rerum, p. 557 ff. (Цит. по: Средневековая латинская литература IV–IX вв. М., 1970. Перевод Т. Кузнецовой.)


[Закрыть].

Невольно задаешься вопросом, так ли уж отличались от нас люди той эпохи или они были, как выразился Вольтер, точно как мы сегодня – только с плохими зубами.

Канадский профессор Дэниел Вулф в посвященных Средним векам главах своей книги “Всемирная история истории” уделяет внимание нескольким малоизвестным западноевропейским авторам, в том числе немцу Видукинду Корвейскому (925–980), французу Гуго Сен-Викторскому (ок. 1096–1141) и Иоанну Солсберийскому (ок. 1120–1180). Кроме того, Вулф рассматривает широкий спектр писателей, которых я даже не упоминал: китайских авторов с конца эпохи Восточной Хань (220) до изобретателей исторической энциклопедии в конце VIII века, японских хронистов начиная с VI века, историков из Дании, России, Монголии, Кореи, мусульманского мира. Но нигде в книге не нашлось места обсудить одного из популярнейших историков своей эпохи – Матфея Парижского (ок. 1200–1259), монаха аббатства Сент-Олбанс в Хартфордшире.

Выводя гусиным пером хищные готические буквы на пергаменте, Матфей Парижский сочинил ряд работ, в основном исторических, и сам же их проиллюстрировал – эти рисунки, “живые, народные, временами жутковатые”, немало способствовали его успеху[255]255
  Burrow, History of Histories, p. 234.


[Закрыть]. Так говорил Джон Барроу, который называет Матфея “популистом, человеком язвительным, циничным, неистово предвзятым, пристрастным и остроумным” – чем‐то это напоминает Григория Турского. Барроу считает Матфея в большей степени хронистом, нежели историком. Его “Великая хроника” (Chronica Majora) представляет собой яркий и чрезвычайно субъективный взгляд на мир, текст, полный презрительного фырканья и отвращения. Если Матфей кого‐то не одобрял, его было не удержать, как в одном судебном деле, касавшемся церкви в Сент-Олбансе:

Был в этой церкви среди братьев один человек, хоть и носивший сутану, да ни в коем разе не монах, а скорее как Люцифер меж ангелов или Иуда меж апостолов, ничтожный лицемер в монашеских рядах, сам не монах, но бес во плоти[256]256
  Chronicles of Matthew Paris: Monastic Life in the Thirteenth Century, ed. and trans. Richard Vaughan. Gloucester, U. K.: Alan Sutton, 1986, p. 17.


[Закрыть].

Мы знаем даже его имя, это некий Вильям Голубок. Кончил он скверно.

Несмотря на свое прозвище, Матфей Парижский был англичанином, но в молодости, возможно, учился во французской столице. Кроме того, Матфей мог стать монахом и после мирской карьеры: он явно не испытывал затруднений в общении с людьми знатными, даже с королевскими особами и, следовательно, происходил из непростой семьи. Первое, что мы узнаем о Матфее с его собственных слов: в 1217 году он стал монахом, а в 1236‐м продолжил дело Роджера из Вендовера, главного хрониста аббатства, дополняя летопись новыми данными о современных ему событиях.

Исключая несколько ученых миссий в Норвегию, Матфей с 1217 года и до своей смерти оставался в обители и занимался летописанием, которым и славилось аббатство Сент-Олбанс (в целом здешние хроники охватывают события более двухсот лет). По сути, это главный центр историографии позднесредневековой Англии. Кроме “Великой хроники” Матфей написал еще несколько книг, в том числе “Историю англов, или Малую хронику” (ок. 1253 года), “Деяния аббатов Сент-Олбансского монастыря”, жития св. Альбана, короля Эдуарда Исповедника и Томаса Бекета. “Великая хроника” остается важным ключом к пониманию эпохи (особенно событий 1235–1259 годов), хотя предрассудки Матфея делают его ненадежным рассказчиком. Так, при всяком удобном случае он нападает на папу римского и превозносит Фридриха II (1194–1250) – хотя в “Истории англов” правитель Священной Римской империи неожиданно предстает уже “тираном, творившим презренные злодеяния”.

Многие сведения Матфей получал от близких ко двору людей и из бесед с очевидцами событий. Среди его информантов числится король Генрих III [Английский]. Генрих знал, что Матфей ведет летопись, и хотел, чтобы тот был хорошо осведомлен о происходящем[257]257
  Hugh Chisholm, ed. “Matthew of Paris”. Encyclopaedia Brittanica, 11th ed. Cambridge: Cambridge University Press, 1911, pp. 888–889.


[Закрыть]. В 1257 году в течение недельного визита в Сент-Олбанс король держал хрониста рядом и, по словам Матфея, “водил моим пером”. В связи с этим любопытно, что автор “Хроники” так некомплиментарно отзывается о политике Генриха. Возможно, Матфей просто не думал, что работу будут читать в том виде, в котором она дошла до нас: во многих местах стоят пометы vacat, offendiculum [помеха] и impertinens красными чернилами, призывающие эти отрывки опустить. При жизни Матфея, однако, были сделаны полные копии книги, к тому же сохранился его собственный, без купюр, вариант рукописи. Хотя Матфей пытался выбросить некоторые самые вопиющие откровения, попытки выхолостить книгу, по словам Барроу, “напоминают попытки избавить горгонзолу от вкраплений плесени”[258]258
  Burrow, History of Histories, p. 232. Как сказал мне однажды один мудрый учитель, историков мало ценят, потому что их исследования, как правило, разрушают мифы.


[Закрыть]. Если бы Матфей в этом преуспел, сейчас мы бы его не читали.

На протяжении Средневековья (в его расширенном понимании) выделяют не менее трех периодов, названных потомками “возрождением” (в английском языке слово renaissance появилось только в 1830‐х годах). Первое возрождение было инициировано Карлом Великим (768–814). Второе пришлось на правление Оттона I Великого (936–973), который, короновавшись императором, наладил тесные связи с самыми одаренными людьми в государстве, что повлекло за собой важные реформы. Третье возрождение, в XII веке, считается наиболее мощным, поскольку включало как общественные, политические и экономические перемены, так и оживление наук и искусств – все это подготовило почву художественным течениям XV века, Возрождению с большой буквы.

Карл Великий правил почти всем христианским Западом (за исключением нынешних Южной Италии, испанской Астурии и Британских островов): его владения примерно соответствовали территории Голландии, Бельгии, Люксембурга, Франции, Германии, Австрии, Швейцарии, Словении и Италии. Но его инициативы по культурному обновлению практически не выходили за рамки узкого круга придворных писцов и художников. Писцы прежде всего копировали древние тексты, христианские и языческие, и первые шесть книг Тацитовых “Анналов” дошли до нас стараниями монахов из Фульды (Центральная Германия), а “Записки о Галльской войне” Цезаря – благодаря монахам из Флери, бенедиктинского аббатства на Луаре. Кроме того, Гизела, высокообразованная младшая сестра Карла, аббатиса Шелльского монастыря близ Парижа, заказала ряд хроник с упором на деяния их с братом предков. Карл распорядился, чтобы при всех церквях в государстве открылись школы для детей обоих (маленькая революция!) полов. Впрочем, надежды деятелей Каролинского возрождения не оправдались, ведь вне императорского двора его влияние ограничивалось почти исключительно духовенством, и через несколько поколений почти все достижения погибли в огне гражданской войны и при набегах викингов, сарацин и венгров[259]259
  Thompson, History of Historical Wrtiting.


[Закрыть]. Каролинское возрождение знает нескольких крупных историков, и самый значительный из них – Эйнхард (ок. 775–840), вскоре после смерти Карла Великого в 814 году подготовивший свой главный труд, жизнеописание императора. Это самая известная из средневековых биографий.

Эйнхарда (как и Беду Достопочтенного) в детстве отдали в местный (Фульдский) монастырь, и он – вероятно, из‐за своего миниатюрного сложения – сосредоточился на учебе. Около 791 года Эйнхарда отправили ко двору Карла. Он стал фаворитом и несколько раз выполнял важные поручения императора. В числе прочего Эйнхард интересовался архитектурой, и Карл поручил ему надзор за строительством нескольких дворцовых комплексов. Так Эйнхард заслужил прозвище Веселеил[260]260
  “Смотрите, Господь назначил именно Веселеила, сына Урии, сына Ора, из колена Иудина, и исполнил его Духом Божиим, мудростью, разумением, ведением и всяким искусством, составлять искусные ткани, работать из золота, серебра и меди, и резать камни для вставливания, и резать дерево, и делать всякую художественную работу”. Неплохое прозвище.


[Закрыть] – добродушная отсылка к книге Исход, 35:30–33.

Составленное Эйнхардом жизнеописание Карла, в основном хвалебное, по тону и структуре напоминает повествование Светония об Августе в “Жизни двенадцати цезарей”. Эйнхард жаловался, что мало знает о детстве своего героя[261]261
  Janet Nelson. King and Emperor: A New Life of Charlemagne. London: Allen Lane, 2019.


[Закрыть], но все же, опираясь на государственные бумаги и архивы, сумел придать ему убедительную живость. Его Карл – воин-завоеватель ростом 190 сантиметров, жесткий, но не черствый, страстный спорщик, приглашавший ко двору иностранцев и интеллектуалов, заядлый охотник и хороший пловец, человек вспыльчивый и с грубым юмором, император, который не умел написать собственное имя, однако ценил поэзию и богословие и стремился к самообразованию:

Пытался он писать и для этого имел обыкновение держать на ложе, у изголовья, дощечки или таблички для письма, чтобы, как только выпадало свободное время, приучить руку выводить буквы, но труд его, начатый слишком поздно и несвоевременно, имел малый успех[262]262
  (Цит. по: Эйнхард. Жизнь Карла Великого. // Историки эпохи Каролингов. М. РОССПЭН. 1999. Перевод М. Петровой.)


[Закрыть].

Эйнхард стремится оправдать Карла и приукрасить некоторые обстоятельства, в том числе поступки его любвеобильных дочерей. Некоторые темы, напротив, открыто обсуждаются, например многочисленные наложницы императора (у которого было, кроме того, пять жен и девятнадцать детей). Безусловно, Эйнхард способствовал популярности искусства жизнеописания. Биографии удостоился даже принадлежавший Карлу и впервые упомянутый Эйнхардом слон по кличке Абу-ль-Аббас. В общем, Эйнхард не только составил первую на Западе за долгие столетия биографию светского человека, но и нарисовал правдивый портрет зачинателя Европы.

Франция при Карле стала превращаться в централизованное государство, что способствовало появлению хроник и открыло дорогу национальной истории. Своим качеством и широтой эти хроники не могли равняться с английскими, зато они десятилетиями не прерывались. В XIII веке монахи из аббатства Сен-Дени, назначенные официальными историками королевского двора, приступили к составлению “Больших французских хроник” (о деяниях французских правителей от времен троянцев, к которым возводили их происхождение, до смерти в 1223 году Филиппа II Августа). Эти записи велись до конца XV века. К тому времени появился хронист, сделавшийся одним из самых заметных историков своего времени. Позволим ему самому представиться:

И дабы в грядущие времена знали достоверно, кто эту книгу создал, – меня зовут сир Жан Фруассар, я священник и уроженец города Валансьена[263]263
  Jean Froissart, Chroniques, Book I, p. 7. (Цит. по: Жан Фруассар. Хроники. 1325–1340. Издательство С.‐Петербургского университета, 2009. С. 23. Перевод M. B. Aникиева.)


[Закрыть].

Жан Фруассар (ок. 1337 – ок. 1405) большую часть жизни служил придворным историком, сочинил длинный роман на артуровскую тему и множество стихов. Наиболее известное его произведение – “Хроники Франции, Англии, Шотландии, Испании, Бретани, Гаскони и соседних стран”. Столетиями “Хроники” служили главным источником как сведений о событиях первой половины Столетней войны, так и представлений о рыцарстве, зародившихся в XII веке и достигших полного расцвета в XIV веке в так называемом Англо-Французском королевстве. Романтизированный кодекс рыцарского поведения, выросший на почве идеализации конного воина, “кавалера”, – это во многом непослушный ребенок выдумок Гальфрида Монмутского о короле Артуре.

Главную цель Фруассар видел в том, чтобы привить соотечественникам ценности, которые, как он считал, они позабыли. Однажды в течение шести зимних недель Фруассар, не убоявшись полночных бурь, читал свой рыцарский роман “Мелиадор” страдавшему бессонницей графу де Блуа. “Вновь вошел я в кузницу мою, дабы потрудиться и что‐то выковать из благородного материала прошлых времен”, – гласит знаменитая цитата Фруассара. Но пресловутая кузница была не французской, а английской. В возрасте примерно двадцати четырех лет, в 1361 или 1362 году, Фруассар поступил на службу к Филиппе, королеве-консорту Англии, супруге Эдуарда III. Формальной должности он при этом не занимал – вероятно, тут сыграла роль личная благосклонность королевы. После ее смерти в 1369 году Фруассар пользовался покровительством царедворцев (он встречался и с Ричардом II, и с его отцом Эдуардом, Черным принцем) и усвоил их ценности. Когда при французском дворе объявили о рождении Ричарда II, маршал Аквитании повернулся к молодому хронисту и прошептал: “Фруассар! Запишите это, сделайте так, чтобы это запомнили”[264]264
  Jean Froissart. Oeuvres, ed. Kervyn de Lettenhove, 25 vols. Brussels, 1867–1877, pp. xv, 167, xvi, 234.


[Закрыть]. Несколько лет спустя, приняв сан, Фруассар стал каноником церкви в Шимэ, близ Льежа, что принесло ему средства для продолжения путешествий и изысканий. В 1395 году Фруассар вернулся в Англию, но, разочарованный увиденным, счел, что перемены предвещают гибель рыцарства.

“Хроники” Фруассара охватывают период с 1327‐го, когда на английский престол взошел король Эдуард III, и до 1400 года, когда был низложен Ричард II [Бордоский], и знаменуют становление жанра как противовеса великой историографической классике. Как и Геродот, Григорий Турский и иные, Фруассар нередко включал какой‐нибудь рассказ в текст просто оттого, что тот был ему по душе. Хотя Фруассар небрежен в деталях (его больше занимали качественные характеристики), книгу легко читать. Фруассару нравились колоритные проявления рыцарской культуры: шелковые шатры, изысканные панорамы, торжественный въезд короля в город, празднества, церемонии вроде посвящения в рыцари и свадеб (он даже предполагает, что состояние влюбленности дает преимущество в бою) – но прежде всего он живописует войну как арену “великих, удивительных событий и прекрасных подвигов”[265]265
  Burrow, History of Histories, pp. 254–256.


[Закрыть]. Фруассар пишет на народном языке, явно для широкой аудитории. Как верно заметил Уилл Дюрант, Фруассар “не вникал в мотивы, с чересчур большим доверием относился к приукрашенным или пристрастным свидетельствам, не делал вид, что привносит в повествование философию. Он был только хронистом – однако лучшим из всех”[266]266
  Will Durant. The Reformation. New York: Simon & Schuster, 1957, p. 76.


[Закрыть].

Великий медиевист Йохан Хёйзинга видел главный недостаток Фруассара в том, что тот обходится без глубоких мыслей, а его характеристики бывают банальными[267]267
  Johan Huiz inga, The Autumn of the Middle Ages (Chicago: University of Chicago Press, 1996), pp. 347–348.


[Закрыть]. Может, и так, но каждое поколение ощущает прошлое по‐своему. С одной стороны, мы просто видим то, что находится перед глазами. Человек XIV века мог считать, что римляне делали такое, что его современникам и не снилось, и лучшие примеры их поведения достойны запечатления. Так называемые темные века оставили нам замки, соборы, итальянское, фламандское и византийское искусство, книгопечатание, хорал, парламенты и университеты – и это еще далеко не полный список[268]268
  Dan Piepenbring, “Hunky, Virile Consumers, and Other News”. The Paris Review, 13 July 2015.


[Закрыть]. К концу XIV века историография созрела. Анналы умалчивают о причинах, значении и последствиях событий. Они их не интерпретируют. Хронисты, в свою очередь, анналами уже не довольствовались, они становились все увереннее и оттого охотнее позволяли себе отступать от темы, обрабатывать и совершенствовать текст[269]269
  Chris Given-Wilson, Chronicles: The Writing of History in Medieval England (New York: Hambledon and London, 2004), p. 126.


[Закрыть]. Наверное, немногие из них считали себя историками, но эти тысяча с лишним лет подарили нам некоторые из важнейших исторических сочинений, когда‐либо изложенных на бумаге (или пергаменте, или холсте). Петрарка писал о тех временах: “Сияли, однако, среди заблуждений и умы, и не менее острыми были глаза, хотя и окруженные тьмой и плотным мраком”[270]270
  (Цит. по: Франческо Петрарка. Против того, кто хулит Италию. // Франческо Петрарка. Сочинения философские и полемические. М. РОССПЭН, 1998. С. 387. Перевод Н. Девятайкиной, Л. Лукьяновой.)


[Закрыть].